Наш общий дневник

Ватсон: С чего бы начать? За свою жизнь мне не приходилось вести блог, хотя припоминаю, психотерапевт советовал заняться им. Она говорила, что блог поможет мне по возвращению из Афганистана приспособиться к нормальной жизни. Но, несмотря на все её пожелания, я так и не стал его заводить. Отчасти из-за проблем с доверием, отчасти от того, что записывать туда было ровным счётом нечего. Но, вот, пожалуйста! Я начал что-то писать. Это на подобие дополнения к моему блогу, но предназначенному только для меня. В блоге я пишу о преступлениях, а тут о некоторых фактах из биографии. Ещё в ежедневнике я пишу потому, что сосед по квартире нередко одалживает мой ноутбук, а мне бы не хотелось, чтобы он читал эти записи. Но скажу, что и дневника никакого бы не было, если бы не мой сосед! Ведь только подселившись к Шерлоку Холмсу, у меня появилось немало поводов начать его. Мы жили вдвоём. Приходилось порой участвовать в его расследованиях, которые были похожи на какую-то сомнительную авантюру. Погони за преступниками почти полностью отняли у меня личную жизнь и даже работу в качестве врача. Понемногу мне стало казаться, что единственное, чем я занимаюсь в своей жизни, является эта погоня! Действительно Холмс умел это делать — вовлекать меня всего в свою жизнь и медленно переваривать. Он поглотил меня всего без остатка — это страшное ощущение. Да и сам Шерлок начал испытывать привязанность ко мне. Но кроме взаимной связи была и физическая, не понятная нам обоим близость. Думаю, мы оба были к ней не готовы потому, что до этого не испытывали её в такой форме. Не знаю каким именно был первый любовный опыт Шерлока, но уверен, что отношения с этой женщиной у него были напряжённые и до последнего момента стыдливые. Холмс: Ты меня извини, я человек прямой, а потому сразу развею туманную дымку этой подковёрной интриги: не обольщайся, эта ремарка исходит вовсе не от любителя твоего дневника — оно полно возмущения, и может статься, послужит тебе неким эмоциональным камертоном правильного отношения к Шерлоку Холмсу. Спешу представиться сразу, он самый, — специалист частного сыска, которого ты, дорогой Джон, так угловато и голословно домыслил в своих мемуарах. И по тому, что ты написали обо мне, невольно складывается облик, который, просвечивая как водный знак, ужасает, прежде всего, своим людоедским аппетитом, а уж затем девственной робостью. Сочетание этих двух качеств во мне не ужасает тебя? Но сказать ли тебе, что это же чувство, только ещё мучительнее я испытал грузно расположившись в кресле при чтении этого ежедневника? Хочешь знать, что случилось? Пожалуйста: Ватсон: Помню свой первый взгляд на этого темноволосого мужчину. Красивый и высокомерный детектив. После же одного взгляда он выбежал, даже не представился. К слову сказать, я ему тоже. В общем, первые полгода Холмс мною не интересовался, разочаровал я его, но потом, видимо, решил искупить свою вину. Форма отношений с мужчиной были для него неведома. По его мнению, я приносил неоценимую пользу как врач, не за бесплатно же мы друг друга терпели. По началу. Шерлок: Так, беззаботно выводя в тетрадке свой жилистый подчерк и усики запятых, ты оставил за пределами обложки историю моей первой любви. Какая наглость, мой дорогой Ватсон! Поражаюсь, какое надо иметь любопытство, чтобы так смело скрасть моё прошлое, которое ты не только использовал, но и так непоправимо исказил. Во-первых: я не «поглощал» тебя, хотя и проводил с тобою много времени; ты сами с удовольствием присоединялись к моему следствию. Во-вторых: наша связь была нам более чем ясна, и даже твой газетный слог не сделал бы её более матовой. И в-третьих, последнее: «форма» любви, о которой ты так печёшься, была мне и подавно знакома, хотя бы уже потому, что у меня был этот пресловутый «однополый опыт», о котором ты черкаешь со всевозможными двусмысленностями. Даже более того, я готов его тебе представить во всех оттенках и тональностях, разве что наложу фиговый лист на некоторые подробности, которыми не стоит сокрушать твоё и без того проворное воображение. В то время меня заинтересовали сексуальные сношения, но именно как опыт, научный эксперимент. Он пришёлся на отрезок времени между моим переездом в квартиру на Бейкер-стрит и тем временем, когда в неё (а, следовательно, и в мою жизнь) впорхнули Вы. Я не хотел посвящать тебя, Джон, в такие подробности, но первоначально мне понадобилось твоё соседство только потому, что я не мог потянуть аренду своей квартиры и, конечно же, и до тебя были квартиранты, которые делили со мною и эту жилплощадь, и её плату. Так вот последим, кто сожительствовал со мною до тебя, был именно этот эксперимент, чья пробирка затерялась в моей памяти с надписью этикетке «Крис». Крису было девятнадцать лет. И в перспективе моей биографии, он всегда отображается безнадёжно молодым и столь же мучительно плюшевым, что воспоминания о том времени всегда окрашиваются чем-то душистым и розовым, что опутывало те пять месяцев совместной жизни. Облик его был обложен несколькими пространными деталями: лёгкая милая шепелявость (щто!), спадающая в бок прямая чёлка и мокрые коралловые губы. Странно было мне, с моей дедуктивной щепетильной памятью не уловить его примечательные черты, словно он и вовсе не обладал ими. Даже закрыв глаза, мысленно представив Криса на обратной сторонке век, я находил только ровный овал его лица и глаза с наложенными на радужку тёмными лучиками, которые, добавлю я от себя, оттенялись длинными ресницами. Но не будем уклоняться от моей повести больше чем на три шага. Так вот. Впервые его экземпляр попался мне на глаза в марте прошлого года. В ту пору я занимался расследованием убийства на Кенсингтон-гор, и если ты, Джон, обнаружишь таблоиды за прошлый год («Daily Express» или «The Sun»), то возможно наткнёшься на статью, где тебе со всеми причитающимися эвфемизмами доложат об этом деле. Пожалуй, тогда-то и был пик моих возможностей, во всяком случае, соображал я отменно. Даже с какой-то ностальгией вспоминаю, как изящно извивался мой ум в попытках проследить просчёты преступника, которые как вехи помогали мне доискаться до злодея. Конечно, спал я по меньшей мере четыре-пять часов, а остаток ночи расхаживал со смычком по тусклой квартире на Бейкер-стрит, где я обитал по ниже старой дамы с каменными ногами и сверхчувствительным к скрипке слухом. Ежедневно, пожалуй что до 10 часов, я проводил за изучением улик в лабораторном раю Флемингского музея сравнительной зоологии, но три раза в неделю я оставался там лишь до полудня, а после отрывался от микроскопа, что бы автобусом отправится в Кенсингтон, где я проводил следствие. (Тогда ещё в доме я не располагал личным микроскопом). Так произошло, что меня вызвала одна женщина как раз тогда, когда я занимался этим расследованием. Через яркий экран смартфона, который я выудил из лабиринта штанов, её голос отражался в моём слуховом канале судорогой и сопровождающейся весьма грузной конвульсивной отдышкой (по-видимому, ей было за сорок). Как я не противился её мольбам (ибо для меня это не работа, а Дыхание Жизни и всякими пустяками я не занимаюсь), но всё же её трогательные конвульсии, доносящиеся сквозь мембрану, побудили меня оставить свои дела и ринуться к её дому, который к слову был весьма не далеко.