Наш общий дневник

Минут за пятнадцать в расплывчатом тлении ночи я добрёл до её улицы, где силуэты двухэтажных домиков переплетались друг с другом боковыми стенками и тем самым обманчиво блуждали в глазах, когда я пытался найти среди них правильный дом. Когда же его обнаружил, то уже пожалел, что повёлся на эту сомнительную вылазку, как собственно и пожалел, что не взял такси, так как ещё вполне зимний ветер пронимает до льдистой дрожи. То был миниатюрный белый фасад, отделанный в стиле короля Эдуарда. Большую дверь мне открыла дама, действительно не молодая, действительно обеспокоенная. Тёмно серые штаны, гранатовая шёлковая блузка. Как забавно было наблюдать её истерические метания по просторной гостиной между мною, оставленным у входного половичка, и чёрным выходом, откуда она ожидала соседку. Оказалось, преступление случилось в доме её подруги, у которой не было денег позвонить, и потому позвонила она (пусть условно её звали миссис Эл, что бы опустить всевозможные местоимения). Муж соседки был найден на улице около дома с мусорным пакетом в руках и роковой пулей во лбу. В сущности, после приезда полиции на место преступления, вся семья её соседки, вместе с коллекцией картин обосновалась в гостиной миссис Эл. — Располагайтесь здесь, мистер Холмс, — заявила женщина. — Если будет что-то нужно, то попросите у моего сына. — А вы сами собственно куда? — спросил я, усмотрев в её интонации мысль оставить меня одного. — Ах, я совсем замоталась! Пока мы ожидали вас, Гэзель (по-видимому, подразумевается соседка) вернулась к своему дому, чтобы проследить за работой полиции. Я её сейчас приведу. Ждите. Миссис Эл, уже почти одной ногою вывалившись за дверь в ночной мрак, успела крикнуть что-то своим домочадцем, перед тем как окончательно выскочить на улицу через задний ход. Я же, кутаясь в своё тёмное пальто, продолжал стоять посреди гостиной совершенно обособленно. Перед тем как преступить к осмотру места преступления, отправился на поиски уборной, что бы помыть руки. Проскользнул по коридору шахматным конём (вперёд и вправо), чтобы, наконец, за следующим углом, пройдя мимо открытой двери, окинуть случайную комнату взглядом и встать в полуметре от порога, где горел яркий свет. Он сидел за компьютером, напротив двери, у дальней стенки искривившись в пол оборота: одну голую ногу сунув под себя, а другою под стол. На нём была плотная жёлтая толстовка, худые руки тянулись к столу, что бы, уставившись в монитор, произвести непроизвольные щелчки мыши, а моё сердце в ответ так же непроизвольно вздулось. В воспоминаниях этот удлинённый миг, безвозвратно подправленный чувствительной памятью, всё же показывал те же губы, всё туже херувимскую щеку, на которую падала широкая тень длинных ресниц, даже ту далёкую от действительности поволоку белого лица из-под чёлки. Тень моего восхищённого существа мучительно робела на стенке, когда этот парень, погружённый в блики, каждым лучиком этого света прикасался к самым чёрным язвам моей искалеченной души. Ах, истома! О, томление! Колебания моей внутренней натуры, в конце концов, застали парня врасплох, после чего он, испуганно обернувшись ко мне, приподнялся с кресла и едва слышно поздороваться: — Здрасте… — Вы не подскажите где можно помыть руки? — холодный баритон голоса к счастью не выдавал моего истинного трепета. — Конечн. Идите за мной. Он обошёл меня спереди, едва касаясь в пределах тесного коридора грудью, источающей лакостовский парфюм (полагаю Lacoste Essential, или что-то близкое, в этом смысле чуткость не подводила меня не только при раскрытии преступлений), чтобы, наконец, провести меня до ванной комнаты. Не то что бы мне была нужна его помощь, но, во всяком случае, мне стоило хоть как-то обосновать тот гнусный факт, что я так долго жался у его комнаты, так что, почему бы и не воспользоваться радушием хозяина. Одержимый нервным смятением, я скользнул в туалет, запер дверь, схватил полотенце, спустил брюки и вызвал в памяти только что оставленный мною позади образ, пока безмятежный и ясный, как пламя свечи (в воздухе навеянным оставался его юношеский парфюмный бриз), и унесенный сюда, во тьму, именно для того, чтобы здесь избавиться от него со всей силой неистовой страсти. А потом, на время облегчившись, с дрожью в чреслах и на слабых ногах я вернулся к мальчику как ни в чём не бывало. Он был очень мил, причём на столько, что мне было очень грустно просто так отпустить его обратно к своему чёртовому компьютеру, так что я решил ещё немного злоупотребить оказанным гостеприимством (не осуждайте!). Гнусный случай представился, и я действовал. Заставил его заварить мне кофе (как всегда, Джон, мой любимый — без молока, с сахаром — ну ты знаешь). Перед тем как его мать вернулась, я успел в свою очередь выпить чашку и, в сущности, наконец, выпытать имя его, и той японской группы, которую Крис мне сразу же и посоветовал. Мне же предстояло расследование преступления. Страшно сказать, но именно обстоятельства этого злодеяния, в общем-то, придали импульс нашему с Крисом первому знакомству и даже затраченные на это средства ни как не могли сравниться с состоянием, когда ты находишься непосредственной близости от дома этого юноши. С каким облегчением я отрывался от окуляров микроскопа, что бы скорее приехать в Кенсингтон и заняться расследованием. Дело шло легко и просто. Ещё блаженство эстетического свойства наваливалось на меня, если у дома появлялся Крис, снабжённый симпатичным мелким шпицем на коротком поводке, — в белых кедах, тёмно-серых зауженных штанах из каталогов Asos и эластичного напульсника на запястье в чёрно-красную полосу. Иногда, помимо пространных приветствий, он помогал мне в работе некоторыми физическими действиями: двигал тяжести, заваривал кофе (тоже кстати). Внезапно, мы оказались влюблёнными вдруг дружку неуклюже и столь же безнадёжно. Что же касаемо преступления, я тянул с его расследованием, как только мог, дабы получше запечатлеть всю сентиментальность этого периода моей жизни. О его развязке я, естественно, знал заранее. Муж подруги мисс Эл был застрелен вполне не намеренно, он просто оказался в ту злосчастную ночь свидетелем другого более или менее серьёзного преступления сирийских террористов коими и был убит. (На тот случай если кому интересно, Джон, хотя, разумеется, эти детали лежат на не призовом, девяносто девятом месте основного замысла). В общей перспективе, мне удалось обуютить тот немногий закуток нашего с Крисом знакомства, что бы, наконец, мы стали с ним лично встречаться и не просто, как старые знакомые, а как самые настоящие близкие друзья и даже больше. Но это уже был второй период, начавшийся с июня. Природа этого совместного влечения была нам действительно до конца не понятна. Казалось, она всегда скрывалась самым важным куском за следующим не видным углом. Жизнь моя в Лондоне стала чудовищно двойственна: одним краем сознания я думаю о веренице нераскрытых преступлений, но другим, исподволь, всегда касаюсь помысла о Крисе. Так я вольготно развалился в мире его мягких игрушек разбросанных на узком диване, пёстрые образы которых были подчерпнуты, как я понял, из различных игр в жанре симуляторов и тому подобных игровых вселенных. Нам приходилось избегать его матери, ни мне, ни ему не было пользы от того что бы мисс Эл что-либо знала о нашей с ним связи, поэтому я приходил в его дом только в полной уверенности, что не обнаружу в гостиной суетливую хозяйку. Здесь, под музыку EDM, Skillet или даже Linkin Park, в этом убежище мы коротали совместные вечера, полностью поглощая друг друга, как только это было возможно. Говорили мы обо всём. В сущности, его мировоззрение я считал принадлежащим к тому типу людей, у которых «проблема с теорией познания». В прочем типичнейший для его возраста дешёвый эмпиризм — сомнение в тех истинах, которые ему не нравиться и полное доверие к тем, которые были сформированы его стереотипами. — Слушай, как ты пользуешься дедукцией, объясни? Вообще, можешь объяснить принцип дедукции? — спросил он, по привычке изогнувшись в кресле-мешке. — Попробую, Крис. Принцип заключается в том, чтобы делать какое-либо умозаключение от общего к частному. Люди смертны, Сократ — человек. Следовательно — Сократ смертен. — Ясн. По-моему такой метод очень косвенно может помочь в расследовании преступлений… короч ладн, забей… тебе это не понять.— вдруг он окончательно сполз с мешка, заметив, что его шпиц увлечён жёлтым тельцем плюшевой Angri bird. — Вот фак! Фу! Не грызи Чака, ему это не понравится! Фу! Фу! Так он беспомощно валялся на полу возле пушистой собачки в коротких носочках с полосой. Его русые волосы, всегда уложенные каре, переливалась на солнце сверкающей пшеницей, и так было приятно наблюдать, как чёлка выбивалась из общего ряда и падала на лоб. Он не был идеальным, я это сознавал и всегда замечал какие-то его небрежности, однако они как-то всегда обращались в плюсы, общий его вид ловил как бы все несовершенства и преображал их в себе. Он своего рода проявление скульптуры Лаокоона, сочетающей невыносимое страдание и красоту лица. Я, бывало, не мог не заметить у Криса розовую сыпь над верхней губою, вызванную раздражением кожи — брился он всегда безалаберно, на усах слегка оставалась щетина (ничего другого у него не расло). Когда лоно было холодным, и в уме царствовало только желание поймать истину за ногу, тогда-то я действительно и был счастлив, но теперь же, будучи увлечённый Крисом, мне оставалось ловить каждый изгиб его личности и всякую новую грань его дымчатой натуры. Как он любил, бывало, навещая мою одинокую квартиру, полюбоваться небольшой кунсткамерой устроенной у меня на кухне в качестве лаборатории. Посмотреть на запёкшиеся кровью пальцы, уложенные в целлофановый пакет, всякие иные мерзости связанные с мучениями жертв нераскрытых преступлений. Я знал, что парни любят такие фриковатые вещи, как любят они на уроках биологии расчленять червей или препарировать лягушек. Во всяком случае, Крису это казалось забавным. Лето выдалось в этом году замечательное. В начале июля в оконце моей квартиры впорхнул Крис, после чего он так же беззаботно поселился на Бейкер-стрит. Он говорил, что не может больше жить с матерью, её невыносимое присутствие полностью обтекало его жизнь со всех сторон. В отчаянье он, такой стеклянный и пропускающий чужие взгляды, бросился сразу ко мне на большое кресло с шерстяным пледом, я же всячески его утешал. Сам же я оказался в достаточно зыбком положении, ибо, конечно же, желание помочь бедному мальчику искренне рвалось из путаных лоз сердца, однако… однако же меня пугала перспектива оказаться под подозрением его матери, а возможно и полиции, в конце концов Крис был мною совращён. Все эти витиеватые смыслы теснились в самой твердыне моего ума и страха и самым страшным образом отталкивали меня с пути к приоткрытому ложе Криса. Как я до этого дошёл!