Наш общий дневник

Ватсон: Мы вернулись с суда. Шерлок встретил его у себя дома, в полдень, в квартире на Бейкер стрит, в нашей скромной гостиной, — и тех памятных местах, где мы придавались ласкам. Он был свободен. Ещё час назад, когда я присутствовал на слушание по его делу, а Шерлок сидел дома, он казался преступником. Или был? Для Шерлока это была катастрофа. Около получаса они имели тихий, сосредоточенный разговор обо всём что случилось. Пульс Шерлока взлетел под сотню. Давление немного повышено, но в пределах нормы. И хотя он всячески старался скрыть от меня своё негодование, унять дрожь, я всё это прекрасно замечал. Как Шерлок не отпирался, пришлось ему принять мою помощь. Я знаю, что он не любит быть у меня в долгу, но что ж поделаешь. Пока он лежал на диване, рассказывал, о чём же они оба договорились, я заваривал нам чай. План Мариарти мне не казался очень сложным. Да и всем было понятно, что слушанье на суде — тупой розыгрыш Мариарти, но просто все хотели узнать последнюю шутку. Шутка эта плоска и неповоротлива. Но главное что в итоге он вышел из суда оправданным, и Шерлока волновало совсем не то, что он смог выбраться — это не бином Ньютона — его раздражало, что в своём освобождении из-под стражи Мриарти использовал его. Этого он простить себе не мог. Купить салфетки, спирт, обезболивающее Не забыть про блог! Сегодня приходил Майкрофт. Надо передать Шерлоку, что брат нашёл ему новое дело. Кажется, появилось что-то о Мариарти. Шерлок до сих пор где-то гуляет по городу, со вчерашнего для его нет. Погоня, которую мы устроили, полностью выбила меня из сил, а он всё ещё на ногах. Мисис Ховард: невропатолог, — трепанация черепа; 3 месяца. Мисис Трум: невропатолог, Поликлиника №, 1 Девоншир-стрит 16, — спинномозговая опухоль. Мстер Адам: рак лёгких, 62< года. Мистер Харисон: хирург, 203 каб. — обследование. Мисс Сендлер: морг, опознание тела. Стайт-стрит. Когда я думаю о смерти, мне всегда представляется Афганистан, с его песками, взрывавшемся, как фейерверк, над нашими головами. Я вспоминаю, сколько крови приходилось видеть мне, полевому врачу, и хотя я мало участвовал в настоящих перестрелках, мне было дано наблюдать изнанку этой войны в больничной палатке, где кромсают наших парней. Хирурги резали солдатом, которым слишком поздно была оказана медицинская помощь, ноги и руки, обрекая их на жизнь калек. Всё для того чтобы сохранить самое главное — их самих. Что эта война отрезала нам? Где была гниль, грозившая убить нас? Тогда мне стала понятна страшная истина о моей собственной жизни. Есть боль, которая не итог прошлых ошибок, а которая явлена мне из будущего. Бог ломает мне ногу, чтобы сохранить голову. Из того, что мы не знаем о нашем будущем — и о том, которое мы себе готовим, и о том, для которого готовят нас. Потому мы не строили планов на бедующее: с Первой мировой солдат Великобритании вообще считает это дурной приметой. Мне пришлось потерять очень многих друзей, которым так и не суждено было исполнить свои мечты, хотя конечно, человек может намечтать себе такого, и не дай Бог, потом в это вляпаться. И всё же, всё же… Мы засыпали под звёздами, и порою смотрели в лица тех, кому завтра уже не суждено будет в ответ смотреть нам в лица. Беспомощность перед судьбой нас подавляла. Друзей у меня в армии к концу почти и не осталось, я в свою очередь новых не заводил, чтобы не испытывать боли от их кончины. Ни с кем не общался. Только по делу. Так мне стало спокойней всматриваться в лица — чужие и далёкие, как юношеские годы, как родной дом, казавшийся тогда чем-то полумифическим. Что из этого имело отношение к моему тогдашнему выживанию? Но я сказал себе: «Любой ценой я должен сохранить их в своем сердце. Если я вернусь домой, потеряв себя, то зачем я выжил?» В письма, написанные в те дни из Афганистана, я вложил все усилия, чтобы любовь звучала как лейтмотив всей моей сущности. Но, как видно, сохранить я её не сумел. В этом, очевидно, залог того, что мне так сложно было найти контакт с людьми в те первые годы реабилитации. Я стал пренебрежительно относиться к чужой жизни. И уже почти два года, как я был брошен в войну. Из глубины моей души вырвалось дикое отчаяние, всепоглощающее горе, на которое даже смотреть без жалости было невозможно, ужасная, бессильная ярость, горький ропот и возмущение. Я прошел через все мыслимые ступени страдания. Но хотя мне и случалось радоваться мазохистской мысли, что моим страданиям не будет конца, я не в силах думать о том, что они лишены всякого смысла. В самой глубине моей души что-то таилось, что-то говорило мне: «Ничто в мире не бессмысленно, и страдание — менее всего». Работу, которой начинался и кончался каждый день, грубые окрики, которые там в обычае, грязная форма, превращающая солдата в страдальца, молчанье, одиночество, стыд — все это вместе и по отдельности мне нужно претворить в духовный опыт. Все телесные унижения — все до единого — я должен использовать для возвышения души. Это недолжно исчезнуть бесследно. Иначе в чём был смысл? Я должен был найти в них свою правду, научиться истолковывать и печальные станицы своей жизни. Шерлок. Шерлок. Шерлок. Шерлок. Должен же он хоть теперь все это понять? Неужели Шерлок и сейчас не видит, что его неумение оставаться в обществе, его настойчивые притязания и посягательства на чужое время и внимание всех и каждого, его абсолютная неспособность сосредоточиться на каких-либо мыслях, несчастливое стечение обстоятельств? В отношениях с Шерлоком надо было либо уступить ему, либо отступиться от него. А другого выхода не существовало. Из-за моей глубокой, хоть и опрометчивой привязанности к нему, из-за огромной жалости к недостаткам его характера и темперамента, из-за моего пресловутого добродушия и врачебной лени, из-за того, что мне как бывшему солдату были ненавистны дурацкие скандалы, из-за полной неспособности обижаться, столь характерной для меня… По всем этим несложным с виду причинам я всегда уступал Шерлоку. А его притязания, его попытки захватить власть, его требования становились все безрассудней. Самые низкие побуждения Шерлока, самые вульгарные вкусы, самые безрассудные увлечения стали для него законом, и он хотел подчинить им мою жизнь.