Наш общий дневник

Итак. Грузно перевалив за все предыдущие абзацы, мы наткнёмся на уже пройденную когда-то холодную впадину моей пустой души. Тучная короткая стрелка настенных часов указывала на девятку, а другая, та что подлиннее, на рубцовую отметку в сорок пять минут (больше их нет, незадолго до того как ты переехал в квартиру, я был оштрафован мисс Хадсон за их разлетевшиеся обломки). Тлел вечер. В это время я, как правило, лежал под пуховым одеялом, в скромной спальне, что служит мне и местом для уединения и размышлений (когда я бывало долго всматривался в уличное пространство за подоконником, чтобы в сотый раз увидеть крашеный фонарный столб и старого бакалейщика проходящего по смежному уличному проёму, где некогда вели Кромвеля на казнь). Очень яркая лампа уличного фонаря — маяк моих бессонниц — ещё горит, но будет потушена через мгновенье. В экране ноутбука горит жёлтым закладка какого-то сайта. Под язык я уже ложу снотворную пилюлю, а в руках держу нью-йоркский или лондонский еженедельник. Я отшвыриваю его в сторону, и невольно разочаровываясь, снова включаю свет. Вытаскиваю скрипку, чтобы поместить её в зазор между подбородком и плечом, а затем, вытянувшись на кровати, неуклюже, едва поставленными пальцами наигрываю из Элгара «Салют любви». Ми — Соль — Ми — Ре — До — Си — До… Никогда с первого раза не получается, да это и не важно. Пудовый смычок и горизонтальное положение на кровати, ныне сменили новая лёгкая трость и суровая стоическая вертикаль. К часу ночи наступает внутренний спор: принимать или не принимать снотворное. До чего же упоителен утвердительный ответ! Просыпаться рано — это уже та роскошь, которую я не могу себе позволить, итак, я встаю между шестью и семью — самый пролазный промежуток, когда вылезаю из-под одеяла, чтобы накидать карандашом пару мыслей, стоя над черновиком. После предельно простого завтрака, мы с мисс Хадсон читаем почту, всегда весьма обширную, затем бреюсь и уезжаю в сторону полицейского участка, чтобы подкараулить там очередную вылазку Андерсона с целой бригадой следователей (как будто они ему помогут!). Тогда мы расследовали достаточно затенённое как туманный эфир дело, связанное с убийствами на бакалейной улице в Хакни. Специфика этого дела заключалась в том, что улица — весьма необъятное поле для списка подозреваемых. Андерсон как всегда пытается найти в преступлении какие-либо корыстные монетарные мотивы и искать общую связь между жертвами за счёт такого капиталистического подтекста. Конспирология в таких случаях всегда ужасно привлекательна, однако в этот раз соблазнительность её очень обманчива. В конце концов, убивать людей ради тех (разно достойных) денежных средств, которые они носят наличными совершенно не прагматично и крайне абсурдно. Мне же представляется интересным в убийствах этих жертв то, что связь их совсем не денежная, а физиологическая: — Возможно, это были попытки изнасилования. — Что? — загоготал Андерсон, пока я делился своим мнением с инспектором. — Это глупо! Ты хотя бы слышишь что говоришь! Шерлок, здесь массовое убийство очень многих людей в бедном районе, неужели ты думаешь, что главным мотивом во всех этих случаев является изнасилование?  — А вы проверяли эту гипотезу? Я конечно в отличие от тебя не ношу диплом судмедэксперта (очевидно тоже не на коленке за пять минут заполненный), но я заметил странность, что большинство из убитых оказались девушки от семнадцати до… примерно двадцати семи. — Искать тут извращение очень наивно, прошу, — третировал Андерсон (Этих людей нельзя подпускать к расследованию и на пушечный выстрел). — Преступник бы такую задачу не потянул! Почему-то, как не странно, преступник брался за эту мега трудную задачу энное количество раз: и зарезав позавчера на проспекте Мэри Склод, и прекрасную Эмму (когда я видел это тело, то передо мной предстала девушка с поволокой синевы на губах и голых узких предплечьях; поразило, что на теле так и застыла гусиная рябь, видимо душе было холодно выскальзывать из плоти), и Линду убитую днём раньше. Почти все, вплоть до Розы Франк, Лауры со спиной изодранной в мясо, преступник был почему-то мистически привязан к этому лилитскому подростковому типу. И напрасно было бы делать вид, что если в список жертв затесалось пару экземпляров иного пола и другой комплекции, то это не изнасилование. Вполне возможно, что «левые» убийства служили преступнику неким подспорьем к достижению своей гнусной цели. Материальный аспект подозревать тут совершенно чудовищно. Кстати о денежных мотивах. Сразу после очередного бесплодного осмотра я отправился выпить кофе. По старинке деньги были смяты в непролазных штанах. Нащупав банкноту, я сразу подумал о том, хватит ли мне на неё поесть, хотя, судя по достоинству материала, это не мятая пятёрка, а хотя бы гладкие фунтов двадцать. Сел на лавку неподалёку от Уайтчапел-Хай-стрит напротив католической школы. Тогда я был одинок, одинок во всех смыслах этого выражения. Конечно же, мне было это приятно, это была моя среда. Но иногда в этот уют проникал страх о собственном будущем. К примеру, страх перед старостью, который есть у любого одинокого человека. У обывателя есть семья, а я решительно оборвал все корни в Лондоне для того чтобы вести жизнь перекати-поле. Как знать, дорогой Джон, может быть и ты в Афганистане переживал нечто подобное, а возможно и после, в период реабилитации. Как ни странно, именно ты первым из моих любовников протянул мне руку в мир людей. Прикосновение этих холодных пальцев и влажной ладони и та неловкость, с которой ты взял меня за руку, вызвала неловкость и во мне самом. Перелистываю твой дневник, этот калейдоскоп задушенных воспоминаний. Средний, недатированный ежедневник («Attache Velvet»), 176 листов, обтянутый искусственной кожей. Всё ещё радует толщина непрочитанных страниц, не известных историй из жизни. А всё-таки, всё-таки… какова была она, твоя жизнь до нашей роковой встречи?