Что имеем - не храним.

Эл вздрогнул и соскочил со своего тепло насиженного места, когда услышал, как с грохотом открылась входная дверь, и после в квартиру ввалились пьяные туши людей. На плече у Виктора висел далеко не трезвый Арвен, который не мог даже глаз самостоятельно раскрыть, поэтому испуганный омега, с заботой приняв любимого и поблагодарив столь отзывчивого друга альфы, повел Арвена в душ, где заботливо отмыл его и переодел в чистую удобную одежду, когда не с самой приятной процедурой было покончено, уложил его в кровать, укрывая пуховым одеялом и устраиваясь рядом. Поглаживая ещё влажные волосы своей пары, Эл чувствовал себя брошенным, оставленным где-то на краю этого мира, потому что не понимал, кто или что он для Арвена? С одной стороны, альфа тот человек, что, если его что-либо не устраивает, он говорит в лицо или вовсе без слов выставляет за дверь, значит — если Эл всё ещё здесь, да иногда и удостаивается хоть и слабой, но всё-таки улыбки или тихого «доброе утро», — всё не так уж и плохо, да? Но и с другой стороны, зачем он тогда держит его подле себя? Из жалости, что такой омега никого себе не найдет и не сможет обеспечить себе достойное будущее? Глупо, ведь Арвен прекрасно знает обо всех «маленьких-больших победах» возлюбленного и в том числе и его магазине. Тогда в чем же дело? Эл стал привычкой? Или же дешевой игрушкой для различных утех? Кто он для него? А для себя самого он – кто? Уже утром Эл, зареванный и не выспавшийся, но всё такой же счастливый от предстоящего празднества, встал пораньше, прибрался на кухне и спальне после вчерашней разрухи, которую принес с собой альфа, и принялся готовить завтрак: сварил свежий кофе, достал вчерашние пирожные, купленные специально для Арвена, и нарезал фруктовый салат. На стол он уже поставил стакан прохладной воды, бутылку пива и горсть таблеток. Вскоре послышались неторопливые шаркающие шаги Арвена, который, тихо хрипя и еле передвигая ватными ногами, дошел до кухни и тут же грохнулся на любезно выдвинутый для него стул. Пару минут он сидел, прижавшись щекой к прохладной поверхности стола, — утренний ветер трепал слипшиеся клочки его волос и солнечными зайцами прыгал по уставшему лицу, дразня его полузакрытые веки, — Эл любил наблюдать за ним, когда Арвен, вымотанный алкоголем или же долгим рабочим днём, подставлял лицо природе, нежась в первых, еле тёплых лучах восходящего солнца: он казался ребёнком — нетронутой душой, у которой впереди ещё целый мир, целая жизнь. А после он вставал, лениво потягиваясь и закрывая лицо от назойливых лучей руками, и плелся в ванную, где приводил себя, как сам и выражался, в «товарный вид». Затем уже более бодрый возвращался на кухню, откупоривал бутылку охлажденного пива и запивал им приготовленные таблетки, а иногда выпивал и пиво, и воду, поэтому Эл всегда ставил на стол оба напитка. Кстати о нем — в этот достаточно редкий спокойный денек он смотрел на стекающие по груди Арвена капли, исчезающие за мокрым полотенцем, еле держащимся на его упругих бедрах, смотрел на его влажные волосы, кажущиеся совсем смольными в свете утреннего солнца, и совсем не заметил, как собственные пальцы успели запутаться в немного вьющихся локонах. Он в страхе одергивает руку и, заливаясь краской, отступает назад, лепеча какие-то тихие извинения и ругательства, а уже через пару секунд оказывается прижатым к хлипкой деревянной столешнице, которая, как и Эл, отозвалась ну очень красноречивым скрипом-стоном на прикосновения альфы. Омегу грубо целуют, поднимая над головой его ослабленные руки и скрещивая за знакомой мощной спиной хрупкие лодыжки; аккуратно выстроенные стены недоверия и отрешенности, ограждающие его от всего мира, от чувств и эмоций, падают, рушатся, — не существуют. Его любят страстно, пошло и по-животному горячо и остро, а он, теряясь в клубящемся тумане эйфории, задыхается, прося большего — жесткого, нечеловеческого и такого вызывающего. И наконец достигнув долгожданного пика и вульгарно облизываясь, он утыкается острым носом во влажное плечо напротив и шепчет тихое: — Спасибо. Он благодарит - он, как и всегда, выражает свою признательность, даже мокрый, даже задыхающийся, даже ему.

***

— А у меня вчера всё получилось, - он, всё ещё красный от недавних ласк, мечтательно подпер ладонями подбородок и посмотрел в потолок. — Завтра с утра поеду на церемонию, а сегодня буду украшать дом, в котором, кстати, целых четыре этажа, представляешь? — восторженно восклицает и счастливо зажмуривается. — Украшу алтарь белыми лилиями и зелёными веточками хвои, мы посоветовались с женихом-омегой, и ему очень понравилась эта задумка. Как думаешь, неплохо, да? — Ага, — протянул Арвен, потягивая крепкий кофе и закуривая. — Через пару часов мне нужно быть там, поэтому сейчас начну собираться, - он, улыбаясь, посмотрел на свою пару, и с долей нескрываемого интереса спросил: — А ты чем займешься сегодня? В клуб нужно? — Нет. Сейчас придёт Виктор, посидим, пивка выпьем, — выдыхает густой табачным дым, от которого Эл немного закашливается и жмурит сонные глаза. Вальяжно раскинувшийся альфа выглядит ужасно равнодушным, словно и не было между ними этих сладких и стыдливых минут, словно никогда и не существовало этой дикой, пьянящей страсти, словно они и зависели друг от друга. «А зависели ли вовсе?» — задает немой вопрос Эл, смотря на идеальный профиль сидящего напротив него мужчины. На фоне блеклого омеги Арвен выглядит гораздо выигрышнее — тёмные, смольные волосы, окаймлявшие немного резкое, но от этого ещё более миловидное лицо, глубокие коньячные глаза, нежность в которых выглядела бы слишком вызывающе, а похоть — желаннее, пухлые, искусанные губы, которые всегда улыбались и говорили с особо дерзостью, обнажая острые, немного хищнические клыки. Эл знал, что принадлежит ему — без всяких меток и клятв, сказанных у алтаря, — он принадлежал ему телом, принадлежал духом и всей своей сущностью. Он не любил его: он не хотел его любить, но он дрожал от его случайных прикосновений, он знал каждую его родинку, шрам или неровность кожи, он каждую ночь, не засыпая, ждал его, гуляющего и вечно пьяного, и заботливо укладывал в кровать, он помнил все их даты и памятные события, он знал имена всех его родственников и друзей, он терпел каждую его выходку, каждый его скандал и каждое брошенное им едкое слово, он — знал его, но не хотел его любить. Вот только никто его об этом не спрашивал, а он и не отвечал, — влюбляясь, становясь зависимым. В этот момент дверной замок оживает, и Арвен, заметно повеселевший и вскочивший со своего места, взглядом отправил растерявшегося омегу в комнату и, нарочито медленно и по-хозяйски, пошел открывать. На пороге стоял Виктор, держащий в руках ящик железных банок. — Здорово, алкаш, — басовито произнесло поросшее недельной щетиной лицо. — И тебе не хворать, — Арвен с болью обвел взглядом количество «легкого для Виктора» алкоголя.- Зачем так много? — Как зачем? Похмеляться будем, принцесса! — он громко рассмеялся и протиснулся в узкий дверной проем, снимая грязные ботинки и отбрасывая их в сторону. Медвежья фигура друга нелепо протиснулась в узкий кухонный проем и упала на стул. Арвен испуганно повернул голову в сторону их с Элом спальни, боясь, что Виктор ну совсем не правильно отнесется к его омеге. И, мгновенно забыв об этом и подумав о прохладительных напитках, он прошел вслед за другом. Пока Арвен с Виктором обустраивались на кухне, Эл нервно бегал по спальне и собирал необходимые ему вещи, и когда с этим было покончено, он посчитал, что нужно бы поздороваться с приятелем альфы. Но теперь, топчась в узком кухонном проеме, он не знал, что сказать, выдавив из себя неуверенное: — Здравствуйте. Но потом он, словно бы осмелев, тихонечко подошел к Арвену, наклонился и, поцеловав того в плечо и ужасно волнуясь, быстро прошептал: — Буду дома вечером. Как доберусь, наберу сообщение. Хорошо вам посидеть, — и вылетел из квартиры, не забыв захватить рюкзак. И только на лестничной площадке он ударил себя по лбу, вспомнив, что оставил на кухне мобильный телефон.