Что имеем - не храним.

Эл аккуратно потянул на себя железную дверь, проклиная свою забывчивость и глупость, и уже собирался ступить в полоску солнечного света, льющегося из проема кухни, когда услышал своё имя. Когда отношения с Арвеном начали ухудшаться, омега всё реже слышал эти заветные четыре или же две буквы, поэтому давно забыл, каково это — когда немного грубоватый, хриплый голос альфы произносит его имя, словно бы смакуя странное сочетание согласных букв с гласными, он забыл, каково это — покрываться мурашками и вздрагивать только от одного упоминания своего собственного имени, поэтому сейчас, услышав небрежно произнесенную фразу, он прижался спиной к стене, вникая в и так достаточно громкие голоса. Он никогда не замечал за собой повышенного интереса или же рвения к подслушиванию, но именно в этом момент в нём проснулся детский азарт, подталкиваемый его нынешним положением «никем незамеченного шпиона». — Как зовут его? — с каким-то отвращением произнес сухой голос Виктора. — Я зову его «Эй ты», — фальшивый смех, скрывающий за собой некую неловкость: Арвену было стыдно и неприятно говорить о проживающем с ним омеге, потому что он знал, что этот невзрачный, блеклый парень привлечет к себе слишком много внимания любопытного и ненасытного на едкое словцо Виктора, который будет только рад подколоть по этому поводу альфу, рассказывая об этом ещё и остальным. Поэтому он тихо надеялся, что этот диалог сойдет на нет, а позже, когда вернется Эл, Арвен устроит ему хорошенькую трепку. — И что ты вообще в нём нашел? Только не говори, что он зверь в постели: не поверю, — он вульгарно засмеялся. Казалось, будто в горле у него что-то хлюпает и выливается, словно ты проходишь сквозь топкое болотище, разнесенное по всей округе долговременными ливнями, — в твои сапоги попадает холодная жижа, смешанная с кусками грязи — со словами этого отвратительного человека. Элиус чувствовал, что ещё немного и эта грязная дождевая вода начнет заливать бледное лицо омеги — зальется в нос, сквозь крепко стиснутые зубы и зажмуренные глаза, именно эта грязь сейчас впитается в его кожу, отравляя весь организм, отравляя его жизнь. Но он, сгорбившийся и маленький человек, заставил себя неуверенно улыбнуться и тихо вздохнуть полной грудью, неверяще надеясь, что именно сейчас, именно в эту секунду, альфа встанет на его защиту, выгонит из их дома оскорбляющего его Виктора, а после скажет, что все его слова — ложь, и тихо назовет его любимым Элли.  — И не скажу, — усмешка, прозвучавшая громовым раскатом, который тысячами иголок вонзился в тело скорчивающегося омеги, медленно оседавшего на пол. «Пожалуйста, сейчас…» — охрипшим голосом шептал Элиус, влажной щекой прижимаясь к ледяной поверхности бетона. — «Говори же, сейчас…» — Уродец, который даже следить за собой не умеет: одежда поношенная, волосы, как солома, фигурой — тоже не вышел. Что он здесь делает? — с вызовом бросил Виктор и после надменно добавил: — Неужели наш самец жалеет всяких бедных омежек и пригревает их у себя в доме? Никогда не поверю. Гони его, тебе не положено с такими водиться. С этими словами прозвучал глухой удар твердой ладони о поверхность стола. Эл слышал всё: как дернулась и стеклянным перезвоном отозвалась бутылка, как подскочила пепельница, деревянным бочком ударившись о стену, как гневно дышал Виктор, растирая неаккуратное лицо ладонями, — он слышал всё, кроме слов Арвена. И эта вязкая тишина заливалась в уши, разрывая барабанные перепонки, а в груди с треском, как от удара, ломались ребра. Эл чувствовал, как дрожат его худые колени и как к лицу приливает пот — вот он, тот самый грязный дождь, которым орошал его Виктор, вот он — скатывается по его неровной коже, падает за ворот выстиранной рубахи и крупными каплями оседает на кафеле. Это было последнее, что слышал омега, — Арвен смеялся. Грубо, грузно, повторяя крякающие звуки своего друга. Смеялся над ним — над человеком, который подарил ему свою жизнь. — Не помню, — задумчивым голосом ответил альфа и сделал глоток. — Он сам пришел. Эл устало закрыл вмиг выцветшие глаза — сил слушать дальше не было, каждая его крохотная надежда, каждая его крохотная мечта, помогающая держаться и устоять на ногах, — всё рухнуло. И он тенью вышел за дверь, прикрывая за собой барьер, отделявший два мира: мир прежний — сломанный и растоптанный, и мир нынешний — пустой и безжизненный.

***

Улицы были переполнены людьми и привычно шумели, перекликаясь автомобильными гудками, громкими и тихими голосами, колокольчиками, висевшими на дверях магазинах, и изредка пением заблудившихся птиц, которые по ошибке оказались слишком далеко от зелёных частей города; вечно торопящаяся толпа несла с собой запах свежей выпечки, остывшего кофе и свеженапечатанных бумаг, — каждый куда-то торопился, куда-то бежал, куда-то несся, веря или зная, что его ждут, что он нужен, что он должен, и только вечно мечущееся и ищущее сердце Эла выбивало свою обыденную, привычную мелодию — оно ни заходилось в танцующем ритме и ни замедляло своего темпа, оно отстукивало последние чувственные ноты, чтобы навсегда забыться в глухой, еле слышной композиции. Омега шел, невидящим взглядом уставившись себе под ноги, которые пьяными шагами несли его всё дальше от ставшей чужой квартиры. Где-то на задворках его сознания маячили обрывки слов, случайно брошенных фраз и мыслей, но он не мог ухватиться ни за одну из этих тысячи ниток: он не хотел, больше не хотел. Слишком четко он видел лица проходящих мимо людей, мгновенно забывая их, слишком ярко он видел караван уличных цветов, проходя на красный свет светофора, и слишком ясно он слышал, как его тело твердеет — как в нём навсегда замирает жизнь, закрывая глаза и позволяя боли взять над ним верх. Всю жизнь он терпел: терпел окружающих его людей и их колкие насмешки, терпел свои вечные неудачи и падения — терпел свою жизнь и терпел себя, всё равно заставляя своё тело бороться, заставляя никогда не сдаваться, и он шел вперед. Он добивался, он побеждал. Но не в этот раз. Не теперь. Лучше бы он корчился от боли, задыхаясь на пыльном асфальте улицы, лучше бы жар медленно пожирал его тело, ломая кости и перемешивая в кашу внутренности, лучше бы болезненный зной душил его, хватаясь своими горячими лапами за бледную, тонкую шею омеги, еле слышимым хрустом ломая её надвое, — а он бы всё так же благодарил и говорил тихое — «Спасибо», — лучше бы ему было больно, лучше была бы невиданной боли агония, чем это пустое равнодушие, холодом разливающееся по его пульсирующим венам. Он остывал. Метающееся сердце замедляло своё ритм. Он перегорал. Где-то внутри клокотали слезы, пудами соли оседая на разодранном криком горле. А в груди потухал огонь жизни, пеплом осыпаясь на изорванной душе, вывернутой наизнанку. Его нагло обворовали. Его нагло обманули. Но секундно прояснившееся сознание кричало, что ещё немного, и его жизнь оборвется, так и не успев толком начаться, его затуманенный разум просил и умолял, чтобы он спас себя — спас, как и всегда раньше, чтобы позже это считалось «очередным разом». И он, покорно опустив голову, побрел к ближайшему телефонному аппарату, который ярко-красным пятном выделялся среди сероватой улицы. У Эла не было друзей, которым он мог бы позвонить и попросить помощи, у Эла не было знакомых, которые смогли бы поддержать его в трудную минуту, у Эла был только Арвен — Арвен, который пару бесконечных минут назад сломал в нём человека, а позже появился Сай — просто Сай, который одним своим голосом способен усмирить разгорающийся в груди пожар равнодушия. Дрожащими пальцами он набрал знакомый номер, прочистил сдавленное спазмом горло и, услышав заветное «Алло», прошептал: — Октябрьская, 19.