Дочь Дракона

      Предрассветная дрёма — неглубокая, но такая приятная! Время, когда ты ещё не до конца проснулась, но уже осознаёшь себя в реальном мире, первый раз за ночь переворачиваешься и чувствуешь кожей бодрящую прохладу шёлкового белья там, где оно не согрето твоим телом. Можно поёрзать, согревая это местечко, можно плотнее закутаться в одеяло, или наоборот, перекатиться к ещё тёплому участку… И совсем не вписывается в эту ленивую картину осторожный, но настойчивый стук в дверь. — Волчонок, ты ещё спишь? Голос отца на корню пресекает все надежды на «поспать ещё немного». «Сплю», — сонно подумала Мираэль. — «Вот честное слово, сплю». — Просыпайся, малышка, пора. Вайлан скоро приедет. Дрёма слетела — как не было её. Распахнув глаза, Мираэль вцепилась зубами в одеяло, чтобы подавить обречённый стон. Flashback Будучи не только желанной, но и единственной дочерью героя Великой войны и отставного легата, Мираэль с детства была окружена заботой, роскошью и… почти армейской дисциплиной. Каждый день жизни девочки был подчинён определённому распорядку дня. Поначалу это касалось лишь трапез и сна, но едва Мираэль минуло четыре года, как в этом распорядке начали появляться различные науки и занятия, и с каждым годом их список множился. От математики и истории до музыки и живописи, от верховой езды до владения оружием и физической подготовки — Милтон и Иоланта словно задались целью сделать из дочери универсального человека, знающего всё на свете. В пять лет в Мираэль проснулся магический дар, что сделало её будни ещё разнообразнее. Времени на игры и развлечения оставалось всё меньше, но одно оставалось неизменным — все её капризы и прихоти (если не касались послабления в дисциплине), выполнялись без торгов и в кратчайшие сроки. Нельзя сказать, что Мираэль была слишком уж недовольна — она быстро привыкала и адаптировалась в усложняющихся ситуациях, и в целом не была конфликтным ребёнком.       До того рокового дня, когда умерла её мать. Уже к тогдашним двенадцати годам Мираэль понимала, что это неизбежно — заработанное на Великой войне проклятье год за годом подтачивало жизненные силы той, кто обладала удивительным даром Высшего Исцеления… увы, неспособного побороть малоизученный недуг. Альтмеры, даже подписав мирный договор, не спешили делиться своими секретами с людьми. Но понять — не значит принять, и свершившийся факт Мираэль встретила первой в своей жизни истерикой, повлекшей за собой сильнейший магический выброс. Лишь малый (на тот момент) запас магии в организме девочки спас поместье от полного разрушения. Мираэль оказалась истощена магически и эмоционально, впав в глубокую депрессию на долгих полгода. Она продолжала следовать установленному распорядку дня, но делала совершенно инертно, и не испытывала никакой радости от своих успехов или горечи от неудач. Вытянул её из апатии подарок отца — новорождённый жеребёнок айлейдской скаковой, ставший отдушиной, а позднее — верным другом и защитником Мираэль. Понемногу приходя в себя в возне с ним, она вспомнила, что обещала матери обучиться «всему, что должна знать истинная нордка». И с головой погрузилась в учёбу, находя в ней теперь спасение от грызущих мыслей.       От матери Мираэль остались все свитки, зелья, разработки, а также главная ценность — выточенный из цельного крупного оникса фиал, в который Иоланта вливала свою магическую силу с того самого дня, как впервые стало ясно, что Мираэль унаследовала магический дар. Эта практика была довольно популярна в династиях магов, хотя нордского народа это не касалось — редко когда среди них рождались маги, а династий и вовсе не было. После смерти матери Мираэль не расставалась с фиалом, по инструкции наполняя себя силой из него в строго ограниченных дозах. Планировалось, что она начнёт делать это в пятнадцать лет, и к двадцати одному году примет всю силу матери. Но боги распорядились иначе, и «приём» силы Мираэль начала практически на пороге тринадцатилетия. Впрочем, завершить его всё равно нужно было не раньше, чем в двадцать один год, чтобы весь объём был благосклонно принят растущим организмом и правильно увеличивал внутренние резервы. Поэтому доза была меньше обычной — у Иоланты нашлись расчёты именно на такой случай. Мираэль не собиралась отступать от мудрых наставлений матери — быть разорванной массивом силы ей вовсе не хотелось.       Милтон, радуясь возвращению дочери к нормальной жизни, не мог не заметить, что характер её неуклонно меняется. Мираэль стала чаще проявлять эмоции — в основном, правда, негативные. Чаще всего доставалось наставникам, иной раз — слугам, даже самому Милтону пару раз перепало. Не то чтобы Мираэль подвергала сомнению его авторитет, но произошедшее не могло её не поменять, и даже доставшийся в двойном размере нордский характер нет-нет, да и срывался с поводка. Милтон старался относиться с пониманием, но все его усилия пошли прахом, когда жизнь вновь подставила их семье подножку, вынудив его принять предложение о помолвке… и сообщить об этом дочери. Новость настолько ошеломила Мираэль, что она с минуту не могла найти слов. И потом не смогла, выразив свою ярость уже проверенным способом — магическим выбросом. Вспыхнувший в комнате пожар не распространился за её пределы лишь потому, что Милтон в отчаянии отвесил дочери пощёчину. Ему вовсе не хотелось вновь отстраивать поместье, и он совершенно не знал, что предпринять, поэтому воспользовался данным ему советом мага из Синода — перенаправить эмоции юной колдуньи. Пощёчина была лёгкой, но этого хватило, чтобы Мираэль «выключило», а Милтон страшно пожалел о содеянном ещё в момент замаха. Пусть это и сработало, но недоверие и шок в глазах дочери он не простил себе даже тогда, когда сама Мираэль его простила.       Позже Милтон долго и подробно объяснял, что именно толкнуло его на принятие предложения, рассказывал, что в стране назревает кризис, армии постепенно урезают жалование, в хозяйстве проблемы, а договорной брак мог поправить дела семьи — в первую очередь, обеспечить Мираэль надёжную финансовую опору. О других вариантах Милтон не задумывался, а предложение о помолвке поступило как раз тогда, когда он был в отчаянии. И человек, от которого предложение пришло, был отнюдь не последним в государстве лицом — именно поэтому отказ мог повлечь серьёзные проблемы для семьи. Как будто их и без того мало было… Впрочем, в правдивости его слов Мираэль убедилась довольно скоро. Узнала она также, что по Сиродилу бродит какая-то хворь, что косит домашний скот и лошадей — поголовье айлейдских скаковых и сиродильских рысаков, более десяти лет приносившее семье стабильный доход, за два месяца эпидемии сильно сократилось. Неудивительно, что отчаяние главы семьи толкнуло его на то, чтобы пожертвовать свободой дочери во имя её же благополучия.       К сожалению, выбора ей не оставили — разве что повеситься — и Мираэль, скрипя зубами, постаралась принять существующее положение вещей и присмотреться к жениху. Она очень удивилась, когда узнала в приехавшем на заключение помолвки юноше Вайлана Мотьера — сына советника Императора. С представителями этой семьи Мираэль виделась буквально за полгода до этого, в свой первый выход в свет. Не сказать, что дочь легата имела ошеломительный успех — уж больно типично нордской были её внешность и поведение, почти визуально излучавшие холод каждым оттенком и мимолётным взглядом. Но небольшой круг поклонников успел образоваться… и довольно быстро растворился. Мираэль не сразу заметила отсутствие некоторых особо назойливых юношей, и совершенно не придала этому значения. А позже сложила одно с другим, и поняла, что Мотьеры попросту разогнали возможных конкурентов. Но… конкурентов на что? Саттиника — далеко не самая богатая семья, а уж в сравнении с доходами тех же Мотьеров… боги свидетели, тут вообще никакого сравнения быть не может. Что есть у семьи Саттиника, кроме поредевшего табуна лошадей и небольшого поместья? Ни денег, ни связей, за исключением уважения Императора, которым был награждён каждый ветеран Великой войны.       Вот почему Мираэль находила крайне странным согласие Вайлана на помолвку. По этому юноше вздыхали почти все девицы Империи на выданье, и дело было не только в несметных богатствах его отца, но и в самом Вайлане. Он был, бесспорно, красив — подтянутый, высокий, с нереально синими глазами и блестящими, чуть вьющимися чёрными волосами до плеч. Но на взгляд Мираэль его красота была излишне… утончённой, что ли. Почти женственной. Вайлан был галантен и обходителен с каждой девушкой, жаждущей крупиц его внимания — ловелас и сердцеед. А Мираэль, воспитанная без давления в стиле «ты обязательно должна найти хорошего жениха», смотрела и видела глубже. Она замечала натянутость любезной улыбки, высокомерное снисхождение в томном, заигрывающем взгляде, слышала пренебрежительные нотки в глубоком голосе, отвешивающем комплименты. И это не считая того, что Мираэль вообще не видела себя в качестве жены… вообще кого бы то ни было. Ей всего шестнадцать, эй! И то, что для империи нормально в этом возрасте подыскивать своим чадам будущую пару — вообще не аргумент. Их семьи это вообще не коснулось бы, если бы не навалившиеся проблемы. И заверения Вайлана в том, что она якобы его «сразила» Мираэль не убедили, и даже наоборот, настроили против юноши. Потому что — ну как и чем она могла сразить его за несколько ничего не значащих светских бесед? На лесть она не велась, нежелательность грядущего брака не скрывала, и лишний раз на контакт старалась не идти. Мираэль знала, что её мать подобного ни за что не допустила бы — она бы нашла, как выкрутиться, невзирая ни на какой кризис. Но Иоланты рядом не было, и защитить Мираэль было некому — кроме неё самой. Она осознавала, что лезть на рожон было неразумно. И потому, обозлённая меткими и беспощадными ударами судьбы, Мираэль затаилась, подобно змее в засаде, и выжидала. end of flashback       Ещё один, чуть более громкий стук в дверь отвлёк Мираэль от лишних мыслей, вызванных звучанием ненавистного имени. — Встаю! — ворчливо отозвалась она, и сладко потянулась, разминая одеревеневшее за время сна тело. — Надень платье, что я тебе привёз вчера! — прозвучало с другой стороны двери повелительно, и Мираэль не удержалась — показала язык дубовой поверхности. — Ага. — Она бросила косой взгляд на стул, на котором покоился подарок отца — платье, сшитое на заказ и привезённое из Имперского города. Тяжёлая синяя парча была очень красива, и переливалась притягательными красками под шаловливыми лучиками солнца, проникающими из-за неплотно задёрнутых портьер. Глубокий синий — любимый цвет Мираэль. Хотя платья в целом не были у неё в фаворе — по многим причинам. Верхом в них нормально не поездишь, драться неудобно, а ещё корсет. О, как Мираэль ненавидела корсеты! К счастью, ей удалось выбить для себя поблажку, и платья надевались, только если Мираэль с отцом собирались на приём или сами ждали важных гостей. Стать истинной леди значило в своё время устраивать у себя балы и приёмы — и, да, ходить в платьях. Уже одно это было весомой причиной не желать себе подобной участи.       Её личная служанка, пришла как раз к тому моменту, когда хитрая шнуровка корсета почти довела Мираэль до белого каления. Пока Марция помогала укротить это «изобретение даэдра», Мираэль с ужасом подумала о том, каким будет её свадебное платье. Бракосочетание должно было состояться через две недели, в день её восемнадцатилетия. Символично… до омерзения.       Некоторое облегчение приносила мысль о том, что всё будет совсем не так, как запланировали самонадеянные главы семейств Саттиника и Мотьер. Времени, что прошло с момента заключения помолвки, хватило для того, чтобы Мираэль успела наметить план действий. Она собиралась сбежать. Вот так просто и банально. Стерпится, слюбится… оставьте эти сказки наивным дурочкам, у которых нет гордости! Будущий супруг отвращал её от себя именно тем, какое положение по отношению к её жизни он занимал теперь. Будь Вайлан обычным аристократом, ни на что не претендующим, никак не связанным с семьёй Саттиника — кто знает, быть может, Мираэль была бы больше к нему расположена. Как к большинству тех, с кем ей доводилось общаться на приёмах. Нейтрально, даже, возможно, дружески. Но, увы, судьба распорядилась иначе. Мираэль, стиснув зубы — не всегда фигурально — терпела общество Вайлана, когда судьба их сталкивала, демонстрировала полнейшее равнодушие к его чарам, едва сдерживаясь от того, чтобы не запихнуть ему в глотку помолвочное кольцо… в общем, вела себя, как послушная дочь. А сама размышляла о том, какие последствия для отца будет иметь её побег. Вряд ли Амон Мотьер спустит такое оскорбление отставному легату. Может ли отец рассчитывать на протекцию Императора? Мираэль надеялась, что да, хотя е единожды сомневалась в правильности принятого решения, и думала — а может, ну его, этот побег? Может, и правда стерпится? Однако потом она вспоминала подслушанные разговоры слуг о том, что происходит между женщиной и мужчиной в спальне, и с трудом перебарывала подкатывающую к горлу тошноту. Чтобы она и Вайлан… да упаси Акатош!       Сбежать было решено в Скайрим. Мираэль не особо любила холод, но, придерживаясь плана, пару раз обмолвилась, что хотела бы побывать в тёплых местах, вроде Хай-Рока или Эльсвейра. Вайлан, ради которого и были затеяны эти «замечания вскользь», поклялся, что отвезёт её, куда она захочет. Милтон только головой покачивал на такое рвение. Авось да подумают, что строптивая дочурка и несостоявшаяся жена сбежала именно туда… куда-нибудь. А то, что в Эльсвейре сейчас повстанцы ведут партизанскую войну с Талмором… То, что в Хай-Роке цивилизованным городам не дают покоя воинственные орки и ведьмари-даэдропоклонники… Ой, да это мелочи, не так ли? Воспитанным леди не пристало об этом знать, но воспитанным юношам, будущим лордам — обязательно. И почему Вайлан об этих проблемах даже не заикнулся, когда они обсуждали «поездку в тёплые края»? То ли дурак, то ли тоже что-то задумал. Для Мираэль было предпочтительнее первое. Не хотелось думать, что жених ведёт какую-то свою игру. По крайней мере, если судить по их редким разговорам, Вайлан был не настолько умён, чтобы оказаться способным на такое.       Поэтому Мираэль не беспокоилась. У неё были дела важнее. Мираэль подробно изучила карту двух соседствующих провинций и знала, сколько времени займёт бегство до Белого Прохода. Так назывался и перевал между Скайримом и Сиродилом, заблокированный одноимённой приграничной крепостью, и запутанная сеть пещер под ним, нередко использовавшаяся для нелегального пересечения границы. Поскольку она будет ехать верхом, и, конечно же, галопом, то доберётся часа за полтора. А с отцом всё будет хорошо, убеждала она себя, старательно глуша страх собственной неправоты. И чем ближе был день свадьбы, тем дальше заезжала Мираэль в своих ежедневных верховых прогулках, накрепко запоминая дорогу. Тем яснее вставал перед мысленным взором план действий, и тем сильнее сжималось её сердце. Отца было очень жаль. Но себя Мираэль жалела ещё больше, и при всей своей любви к родителю жертвовать собой «во имя финансового благополучия» не хотела. Лишь надеялась, что он поймёт её, и придумывала несколько нежных фраз для прощального письма. ****       Справившись с платьем, Мираэль вышла к отцу, ожидавшему её в трапезной. Прошло уже почти два часа, ещё до одевания она совершила весь привычный утренний ритуал, и была готова к приёму нежеланного гостя. Слуги размеренно накрывали стол, чтобы ничего не остыло. И вот, наконец, во двор въехал в сопровождении верховой охраны лёгкий экипаж, запряжённый щегольской шестёркой гнедых сироди. Мираэль ответила тщательно отрепетированной улыбкой на галантное прикосновение губ Вайлана к своей руке. Хотя ей очень хотелось выдернуть руку, вскочить на одного из томящихся в упряжи рысаков — и рвануть куда подальше!       Честно вытерпев несколько часов, Мираэль покинула светское — относительно — общество только поздним вечером. Она поднялась в свои апартаменты и зашла в алхимическую комнату. Вход слугам сюда был воспрещён, дверь всегда заперта, а ключ — только у Мираэль. Это гарантировало не только отсутствие случайных казусов с очень чувствительными реактивами, но и сохранность её тайника. В тайнике, которым ей служил большой старый сундук, Мираэль припрятала сумку из крепкой кожи, в которую сложила всё, что могло ей понадобиться — на её взгляд. Там была дорожная одежда, которая должна была более-менее её замаскировать, практически все свитки матери и немного золота. Пару дней назад Мираэль прибавила сюда несколько флаконов со свежесваренными зельями и шкатулку с кое-какими, довольно редкими, ингредиентами. Срок их годности был чуть более трёх недель, а свадьба через две недели… Так что, как Мираэль полагала, она неплохо всё рассчитала. Золота и зелий на первое время хватит. А разностороннее воспитание позволяло ей не чураться мысли о том, что придётся найти работу. Не на шахте, конечно, но уж помыть посуду, подмести, или, если повезёт, стать подмастерьем какого-нибудь мага, Мираэль вполне могла. За окном практически стемнело. Значит, скоро это закончится, с облегчением подумала Мираэль. И уже завтра утром жениха здесь не будет. Она и понятия не имела, что для неё всё только начинается.       Мираэль всегда спала чутко, а потому тихий скрип двери её слух уловил сразу. На вариант «а вдруг послышалось», она не рассчитывала, поскольку на территории поместья было много чужаков. Мираэль открыла глаза и бросила взгляд в окно, не закрытое портьерами, вяло ругая себя за то, что не заперлась после ухода служанки. И кого могло принести в столь поздний час? Судя по расположению лун, было около полуночи. Задать вопрос Мираэль не успела — незваный гость сделал шаг вперёд, в пятно лунного света, и сонливость как рукой сняло. — Вайлан, ты ошибся комнатой, — растерянно сказала Мираэль. — Не-ет. — Икнув, Вайлан неторопливо подошёл вплотную к кровати, и на Мираэль повеяло перегаром. Чувствуя, как подкатывает нечто, очень похожее на панику, Мираэль сморщила нос и сурово сдвинула брови: — Ошибся. Твоя комната на третьем этаже. — Я именно там, где и должен быть! — заявил юноша, и прежде, чем Мираэль до конца осмыслила столь наглое заявление, буквально рухнул на неё.       Тяжесть навалившегося тела выбила воздух из лёгких, а когда Мираэль оправилась от неожиданного нападения, было поздно — одной ладонью Вайлан зажал ей губы, упреждая любую попытку издать хоть звук, а другой на редкость проворно стянул одеяло. Тело Мираэль действовало, наверное, инстинктивно, но оттого не менее безрезультатно. Хаотичные пинки и удары ни к чему не привели — Вайлан мало того, что сумел обхватить оба её запястья одной своей лапищей, так ещё и давил на ноги своей массой, не давая попасть по самому уязвимому месту коленями.       Вот когда Мираэль горько пожалела о том, что не прилагала должного усердия на физической подготовке! Внешне казавшийся почти субтильным — дунь и улетит, — проклятый имперец оказался очень сильным, да ещё и по-змеиному ловким — пока его ноги упорно протискивались меж сжатых бёдер невесты, зубами он рвал её сорочку, обнажая верхнюю часть тела. Сквозь ладонь, зажимающую рот Мираэль, протиснулся глухой визг, в глазах у неё уже темнело от недостатка воздуха и парализующего волю ужаса. Спустя неопределённое время, Вайлан всё же пришёл к выводу, что хоть одна рука ему нужна, поэтому отпустил руки Мираэль. Уяснив, что бить его бесполезно, она отчаянно упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть — но куда там! В голове не было ни единой связной мысли, всё заволокло мутным маревом животного страха. К горлу подступила тошнота от неизбежности происходящего и понимания, что никто ей не поможет. Влажные губы жениха тем временем коснулись груди, и Мираэль в омерзении содрогнулась и отчаянно заёрзала, стремясь уйти от прикосновений, моля богов о том, чтобы сюда ворвался отец.       В этот раз её мольбы не были услышаны. Милтон, совестливо напоенный, спал за столом, уронив голову на руки, в окружении бутылок, тарелок — и охранников Вайлана, столь же пьяных. Однако ухищрения Мираэль были замечены — но поняты не так, как нужно. Вайлан, похоже, решил, что она сдалась, и выдохнул хрипло: «Умница!», дезориентируя ещё сильнее. Приложив ещё усилие, он смог, наконец, развести ноги девушки достаточно, чтобы умоститься между ними. Ощущая его ладонь критически близко к самому сокровенному, Мираэль на миг вновь обрела силы, и умудрилась вцепиться зубами в ладонь, закрывавшую её рот. — Сучка! — силы он не пожалел, и от удара по щеке (благо, ладонью, а не кулаком) у девушки перед глазами заплясали разноцветные огоньки. — Оставь меня, ты… — Мираэль выругалась, и будь Вайлан трезвее, непременно удивился бы, откуда ей ведомы такие слова. — Я твой муж! — рявкнул распалённый юноша. — Нет, ты — идиот! До свадьбы ещё две недели! — кричать Мираэль не могла. По лицу, скатываясь на тело вперемешку с кровью из рассечённой губы, заструились злые слёзы. Ярость и боль застилали глаза, а силы, столь внезапно обнаруженные, стремительно покидали тело. И всё то, что она чувствовала сейчас, не шло ни в какое сравнение с тем, что последовало дальше. В какой-то момент Вайлан приподнял её бёдра, притискивая к себе вплотную, и… вот тут из горла Мираэль вырвался настоящий нордский вопль. Да лучше бы он просто убил её! — Хватит! Хватит, Вайлан… перестань! — болезненные крики, не возымевшие никакого эффекта, перешли в скулёж, а потом в комнате воцарилась тишина, прерывавшаяся лишь его надсадным дыханием и её всхлипами.       О, Акатош, за что?! Безумец! Неужели он не понимает, что Милтон, как бы ни желал этой свадьбы, попросту убьёт его? Мираэль снова изогнулась, отчаянно желая вытолкнуть из себя то, что доставляло ей такую боль. Почему вы так со мной, о боги? За что? Ну, пожалуйста, Стендарр, ты же бог милосердия! Убей меня! — это она прошептала вслух, даже не заметив. Вайлан в это время содрогнулся всем телом, и Мираэль чуть не потеряла сознания от отвращения, ощутив внутри нечто мокрое и горячее.       Жених дышал, словно загнанная лошадь, и Мираэль разве что чудом не выворачивало от убойного сочетания запахов пота, съеденного жаркого и алкоголя. Впрочем, апатия, придавившая её с осознанием собственной беспомощности, наверное, приглушила её восприятие, выдвинув на передний план только боль. Проведя ладонью по волосам Мираэль, Вайлан прошептал: — Ну, вот и всё. Я же говорил тебе, что добьюсь своего. — Мой отец убьёт тебя, — тихо сказала Мираэль, не глядя на него. В голове было пусто, и даже понимание того, что Вайлану просто нужна была её невинность, не вызвало бури эмоций — сейчас Мираэль была просто выжата эмоционально. — Милтон сам согласился, — хмыкнул Вайлан. — Ему надоело твоё упорство, и мне тоже. — Ты лжёшь, — а в мыслях Мираэль вскинулось недоверчиво «неужели…?» — Ну, зачем же сразу так, — ещё один тошнотворный смешок. — Вовсе нет. Завтра спросишь у него. А сейчас, — он поцеловал её, и это вышло, как ни странно, весьма нежно — спи, жена моя. — Я не выйду за тебя, — Мираэль не вставала, потому что не сомневалась, что при лишнем движении этот монстр не замедлит вновь поднять на неё руку.       Вайлан обернулся — медленно, словно рисуясь. Луны покорно высветили аристократически бледную кожу, растрёпанные чёрные волосы и по-кошачьи изящную, высокую фигуру с намёком на рельеф. Мираэль признавала, что Вайлан красив?! Забудьте! Теперь он был для Мираэль хуже самого мерзкого создания во всём Аурбисе. В синих глазах, по которым вздыхали многие красавицы Сиродила, плясали дьявольские смешинки. Юноша приблизился, и Мираэль сжалась — невольно, но это от него не укрылось. — Ну что ты… — он погладил её по плечу, и Мираэль захотелось зубами вырвать кожу, которой он коснулся. Хотя, если подумать, тогда ей пришлось бы весьма тяжело себя изувечить. — Не бойся меня. Отдай-ка мне вот это… — Вайлан одним рывком вытащил из-под неё скомканную шёлковую белоснежную простыню, на которой Мираэль, сморщившись от пронизавшей тело боли, увидела пятна крови. — За-зачем? — невольно заикнувшись, спросила она. — Твой отец сказал, что не выдаст тебя против воли, — Вайлан покачал головой с недоумением. Кажется, он даже успел слегка протрезветь. — Странный он. Всё ведь было решено, столько плюсов для вашей семьи, а он сегодня заартачился. Но это, — имперец помахал шёлковой тканью перед её лицом, словно знаменем поверженного противника — послужит ему доказательством того, что у тебя нет выбора… если он не хочет, чтобы его дочь называли шлюхой. Есть только моя власть и дети, что будут расти в тебе. Так что, думаю, свадьбу придётся перенести. На недельку раньше. Чтобы слухи не поползли… ненужные. — Я не выйду за тебя! — севшим голосом повторила Мираэль, но даже шёпот не скрыл ненависти, вложенной в слова. — Я лучше умру! — Возможно, — согласился Вайлан так бесхитростно, что Мираэль мороз продрал по коже. — Но не раньше, чем я получу от тебя наследника. Потом… ну, ты своим упрямством вполне заслужила смерть. И мне ярмо в виде жены вообще ни к чему, я слишком молод для семейной жизни. Да и спиногрыз тоже не нужен… Тьфу ты! Это папаша на наследнике настаивает. Придётся уважить его, верно? — юноша по́шло подмигнул и, покачиваясь, вышел из комнаты.       Мираэль услышала, как щёлкнул замок, и некоторое время тупо смотрела на дверь. Её заперли… как пленницу? В родном доме?! Неужели Вайлан говорил правду и отец попытался отменить свадьбу… и у него не будет выбора, когда Вайлан предоставит ему доказательство. Его единственная дочь обесчещена, и дабы не покрыть славное имя Саттиника позором, он принудит её к свадьбе? Но разве он, узнав правду, не захочет отомстить? Или смирится? А потом что? Потом… Вайлан хотел её убить? Что вообще происходит?!       Спазм боли внизу живота привёл оторопевшую девушку в чувство. Она попыталась встать, но тотчас плюхнулась обратно, не сдержав тихого скулежа. Дети? Не дождёшься, выкормыш дремора! Едва не падая от боли и вида крови, что уже подсыхала на бёдрах, стягивая кожу, Мираэль через некоторое время всё же доковыляла до двери в алхимическую комнату. Пошарив среди множества свитков с рецептами, она, наконец, нашла тот, что был против зачатия. Его Мираэль сама купила, тайком от отца — как делала в последнее время многое. И хорошо, что купила — хотя даже помыслить не могла, что придётся использовать его в таких обстоятельствах. Но, как говорится, человек предполагает — боги располагают. Периодически прогоняя пелену перед глазами, Мираэль поочерёдно доставала нужные ингредиенты и ставила их на рабочий стол. Затем принесла воды, а когда брала с верхней полки шкафа ступку, то едва не выронила её из резко ослабевших пальцев. Пришлось привалиться к шкафу, упираясь подрагивающими ногами в пол и одним лишь усилием воли удерживая тело в вертикальном положении. Ожидая, пока схлынет слабость, Мираэль заодно и прислушивалась, чтобы не упустить момент возможного возвращения «жениха». Только убедившись, что всё тихо, она приступила к делу.       Основой для будущего варева служило зелье исцеления болезней. Следуя рецепту и соблюдая временные интервалы, в которых Мираэль ориентировалась по изящным песочным часам, она добавляла в бледно-розовую жидкость растёртые в порошок или нарезанные ингредиенты. Откровенно говоря, Мираэль боялась принимать белянку, даже в той крохотной дозе, что была нужна для зелья. Но нежелание забеременеть перевесило страх смерти от отравления, и поэтому, едва зелье настоялось (на это потребовалось не более трёх минут), Мираэль одним духом опрокинула его в себя.       От ощущений у неё перехватило дыхание. Жидкость, не подвергавшаяся термической обработке, казалась раскалённой лавой. Огненный поток влился по глотке, невыносимо обжигая, ноги снова подкосились, и Мираэль на этот раз не удержалась — рухнула на пол, больно ударившись коленями. Схватившись одной рукой за живот, она закусила край того, что раньше было её сорочкой, до хруста зубов и цветных пятен под крепко зажмуренными веками. О, прекратите эту боль! — молилась она, тихо подвывая в наиболее невыносимые мгновения. За что же Девятеро так прогневались на неё? Разве Мираэль не была законопослушна, разве не вовремя приносила пожертвования в Храм Всех Богов? Так чем она заслужила всё то, что сейчас чувствует?!       Свернувшись в клубочек в бессильных попытках унять боль и совсем потеряв счёт времени, Мираэль лежала на деревянном полу лаборатории до тех пор, пока боль прервалась — столь же резко, сколь и возникла. Прислушиваясь к ощущениям, она медленно и осторожно встала на дрожащие ноги. Оглядевшись, возвращая себе ориентацию в пространстве, Мираэль поковыляла к жестяному умывальнику, рядом с которым стояли несколько вёдер. Правда, вода в них была холодной, но ведь она маг, а не абы кто, и… Магия. Почему… Почему она не воспользовалась магией?! — остановившись, в ужасе подумала Мираэль. Она же могла… МОГЛА! Господи! Дура!       Слёзы бессильной ярости и обиды хлынули из глаз, и Мираэль закусила губу, сетуя на свою тупость и ненавидя — себя, Вайлана, весь этот проклятый мир. За что?! Почему она даже не подумала о магии?! Почему магия отказалась её защищать?!       Барахтаясь в пучине самобичевания, Мираэль действовала автоматически, подогревая воду и старательно смывая следы надругательства, изредка морщась от боли, и молясь, чтобы внутри не осталось ничего. Ведь она потратила примерно шесть минут на приготовление зелья, и вдруг… вдруг опоздала? Ей так хотелось вывернуть себя наизнанку и выполоскать внутренности, осквернённые вторжением! Стоило Мираэль об этом подумать, как её и вправду вывернуло. Не совсем так, как она желала, но не менее болезненно и отвратительно. Она испугалась бы — но знала, каким будет действие зелья, и успела наклониться над ведром.       Представьте себе зелье, которое при принятии вызывает вышеописанную боль, а потом проникает в самую суть женского существа, вбирая в себя, подобно абсорбенту, все частички мужского семени, что не успели достигнуть «точки невозврата». И затем всё это устремляется наружу. Через рот. Мысль об этом отвратительна. Это само по себе очень и очень больно. Но это необходимая боль. Чем быстрее примешь зелье после — нет, не секса в данном случае, и тем более, не занятия любовью — насилия, тем больше вероятность, что будет уничтожено всё детонесущее семя, да и бесполезное тоже. В этом преимущество данного зелья. А также в том, что готовится оно крайне быстро, ведь порой счёт и правда идёт на минуты. Мираэль надеялась, что успела. И что в ведре перед ней сейчас всё до капли, все частички Вайлана. Дурно пахнущее месиво многих оттенков зеленовато-серого цвета, с кровавыми вкраплениями, вызвало новый рвотный рефлекс. Но Мираэль уже и так была опустошена, так что спазмы лишь приносили боль измученному организму.       Находясь почти в полуобморочном состоянии от боли и отвращения, Мираэль вышла из алхимической комнаты, озираясь и думая, что бы ещё забрать с собой. — О, ты уже встала? Милостивый Акатош! Она не услышала, как вернулся Вайлан! Но одного только звучания его голоса хватило, чтобы на смену отчаянию пришла ярость. Чувствуя, как её начинает потряхивать, и как угрожающе теплеют ладони, Мираэль враждебно буркнула: — Не твоё дело. Впрочем, остатки невесть откуда взявшейся выдержки отказали, когда она ощутила мимолётное касание на своём плече. Круто развернувшись, отчего голова закружилась, Мираэль обеими руками оттолкнула от себя Вайлана, посылая магический импульс к ладоням. В результате толчок оказался телекинетическим ударом средней силы, но и этого хватило, чтобы имперца отшвырнуло на другой конец комнаты, где он приложился головой о стену и замер сломанной куклой. — Чтоб ты сдох! — прошипела Мираэль с ненавистью, и, приблизившись, поступила совсем не по-женски — плюнула прямо на лицо мужчины и добавила ему несколько пинков по рёбрам. Сейчас ей хотелось устроить в своих апартаментах локальный конец света, выжечь его ко всем дремора — вместе с Вайланом, вместе со всеми воспоминаниями. И лишь мысль о том, что убийство отрицательно скажется на её отце, остудил пыл рассвирепевшей Мираэль. — Paralysis! — заставив себя успокоиться, сказала она, указав в сторону тела Вайлана и с удовлетворением видя, как вокруг него замерцал бледно-зелёный кокон — заклятие временного паралича сработало. Будь ты навечно проклят, ублюдок, — подумала Мираэль, накидывая на тело имперца одеяло — для перестраховки. Потому что, когда Вайлан придёт в сознание, паралич не помешает ему видеть и осознавать происходящее. А уж этого ей точно не нужно. «Меня не найдут. Я не вернусь!» — Мираэль спешно собиралась, гоняя в голове эти две фразы. Луны были близки к горизонту, и звёзды уже гасли. У неё мало времени, если она не хочет быть замеченной — поняла Мираэль. Она со всей возможной быстротой переоделась, старательно игнорируя боль, и посмотрела на себя в зеркало. Плотные кожаные штаны на мягкой подкладке, высокие сапоги без каблука и свободная туника с мягким поясом прекрасно задрапировали фигуру, скрывая любой намёк на женственность. Довершающим штрихом должен был стать старый, но любимый плащ Мираэль — давно вышедший из моды, сделанный на белом волчьем меху, укомплектованный глубоким капюшоном и утеплённым баффом. Всё это служило отличной защитой от суровых погодных условий, царящих в предгорьях.       Но что-то всё равно было не так. Рассматривая себя, Мираэль силилась понять, что же именно ей не нравилось. Руки потянулись к гребню, и замерли на полпути. Мираэль отращивала волосы, сколько себя помнила, с терпением и любовью, и сейчас едва заметно вьющиеся волны покрывали всю спину, ниспадая до самых ягодиц. Они имели характерный для северян цвет золота, но словно бы заиндевевшего — настолько светлым и холодным был оттенок. И вот они, её гордость и богатство, могли стать существенной помехой в будущем. Тяжело вздохнув, Мираэль выдвинула ящик туалетного столика, в котором у неё хранились предметы для рукоделия. Не то чтобы она любила шить или вязать — вовсе нет. Один раз попробовала, ещё в детстве, да так и бросила, оставив нитки да иголки пылиться в самом нижнем ящике. Родители не настаивали, хвала Акатошу. Но избавляться от «хлама», как она сама называла все эти приспособления, Мираэль не спешила. К тому же, там были ножницы — и вот они в кои-то веки пригодились. Смочив водой гребень, Мираэль тщательно расчесала волосы, разделила прямым пробором и перекинула вперёд. Волосы были густыми, поэтому каждую половину пришлось разделить на четыре. Ещё раз вздохнув, скорбя о предстоящей потере, Мираэль, ориентируясь по отражению, определилась с длиной и принялась стричь. Одна за другой влажные пряди падали на заблаговременно подстеленный платок. Время от времени Мираэль отвлекалась от стрижки, собирала клочки волос, что попадали мимо платка, затем возвращалась к делу, тоскливо глядя в зеркало.       Понятное дело, что стрижка вышла отнюдь не модельной. Кончики волос не доставали теперь пары сантиметров до плеч — стандартная длина, удобно убрать в хвост. Только с чёлкой Мираэль переборщила — за уши её заправить теперь сложно, но тут уже помогут заколки. Прибрав за собой, она завернула волосы в платок, как следует их утрамбовывая. Ноша вышла вполне весомой. Мираэль вымыла гребень и спрятала его в сумку, мимоходом вновь осмотрев её содержимое. Вроде ничего не забыла.       Выходя из комнаты, Мираэль бросила взгляд на тело Вайлана. Одеяло не позволяло понять, очнулся он или нет, а проверять она не собиралась. Вместо этого обновила чары паралича, продлив его действие ещё на пару часов, и вышла, заперев комнату. Зная, что страже досталась своя доля горячительного, Мираэль, тем не менее, старалась двигаться тише, иногда стискивая зубы от вспышек боли. Она прокралась в столовую и обнаружила, что отец спит за столом. Странно. И непонятно было, куда Вайлан дел простынь, если хозяин дома не проснулся? Но искать было некогда, да и незачем, поэтому Мираэль бросила ключ в огонь очага и обратила на Милтона взгляд, полный горечи и сожаления. Вытянув из платка с волосами одну прядь, Мираэль засунула её в нагрудный карман его парадного костюма. Это далось ей нелегко — как физически, так и душевно, — и счастье, что отец спал просто беспробудно. Мираэль даже прислушалась, проверяя, жив ли он. Нет, дышит — отлегло от сердца. А причина столь глубокого сна бултыхалась на донышке кубка, куда заглянула Мираэль. Осадок чего-то, добавленного в вино, ещё не растворился полностью. Наверное, снотворное. Очень… предусмотрительно со стороны Вайлана, и очень невнимательно со стороны отставного легата. Такие же осадки обнаружились в кубках всех тех, кто оказался в трапезной — от охранников Вайлана, до слуг поместья. Вайлан в свои приезды не делал различий по сословиям, и всегда звал на застолье слуг. Словно пытался показать — смотри, какой я щедрый и понимающий! Лицемерная тварь.       Подумав о снотворном, которое сама приготовила для жениха, дабы избежать первой брачной ночи, Мираэль горько усмехнулась. А ведь она считала Вайлана бесхитростным, и в итоге сама попалась в искусную ловушку. Вот что значит — недооценить противника. Огонь в очаге вспыхнул ярче, приняв подношение. Мираэль задумчиво взглянула на кольцо, скрепляющее помолвку, и покачала головой. Узкий золотой обруч с несколькими кричаще крупными бриллиантами никогда ей не нравился. Его, конечно, можно оставить здесь, в знак протеста… но лучше Мираэль его продаст. По комнате тем временем поплыл характерный запах, который сопровождает горение шёлка и волос. Испугавшись, что этот запах может разбудить кого-то из присутствующих, Мираэль поспешила задушить в себе сентиментальные порывы и покинула дом. ****       Для побега Мираэль поначалу хотела взять одну из отцовских лошадей, что почти круглый год паслись близ пчеловодческого посёлка Гринвуд. Но, бросив взгляд на конюшню, она решила сделать подлянку «женишку», и забрать одного из его рысаков. Не обеднеет, ублюдок. А она сделает то, о чём думалось ещё вчера — рванет, куда подальше, на его лошади. Жаль только, с опозданием. Шмыгнув в конюшню, Мираэль зашла в первое же стойло. Скормила любопытно навострившему уши коню морковку, стянутую из мешка в проходе, оглядела его в тусклом свете магического огонька, и тихо цокнула. Сироди были шире и массивнее айлейдцев, Мираэль, с её маленьким ростом, усидеть на этих красавчиках всегда было нелегко. Неудобнее только аффингтоны — настоящие богатырские лошади, Мираэль как-то посидела на одном — ноги разъехались в безупречный шпагат, и связки потом пару часов ныли, даром, что растяжка у неё прекрасная. В общем, как вспомнишь — так вздрогнешь, называется.       К дремора, она всё стерпит, лишь бы смотаться отсюда, — подумала Мираэль, накидывая уздечку на рысака и выводя его в проход. Из глубины конюшни вдруг послышался ревнивый всхрап. Сироди беспокойно повёл ушами, а Мираэль улыбнулась. Оставив его привязанным, она зашла в стойло «возмутителя спокойствия» — безупречно сложенного серебристо-буланого айлейдского жеребца. Именно его Мираэль вырастила с подсосного возраста, и именно этот конь был, пожалуй, самым опасным во всём табуне. Не только потому, что айлейдцы сами по себе своенравные, а ещё и по той причине, что кроме самой Мираэль с ним всю жизнь контактировали лишь Милтон и старший конюх. Результат был предсказуем — кроме них троих зайти в стойло Кватча и остаться при этом невредимым никто не мог. Впрочем, крутой нрав не помешал Кватчу стать племенным жеребцом. И Мираэль оставляла его с огромным сожалением — из-за своей масти Кватч был слишком узнаваем, к тому же, она не собиралась тащить животное в пещеры — так или иначе, а оставила бы. И уж лучше это будет чужая лошадь.       Минуты две Мираэль трепала и гладила чуть сонного жеребца, ероша коротко стриженую гриву и стискивая его шею обеими руками. Про себя же она истово умоляла богов о том, чтобы проклятая зараза не коснулась его. Пусть в её жизни произойдёт хоть что-то хорошее, жалко, что ли? Кватч беспокойно водил ушами, тыкался бархатистым храпом, словно понимал, что происходит нечто непоправимое. Когда хозяйка покинула его стойло, он подошёл вплотную к закрывшейся двери, прижался модой к решётке и тихо заржал. Мираэль оглянулась, послала ему воздушный поцелуй и поспешно вывела сироди из конюшни.       Поместье крепко спало, но, ни один воришка сюда бы не проник — это гарантировали шесть боевых волкодавов, день и ночь несущих свою службу. Двое из них проводили Мираэль до самых ворот, подобно почётному караулу, и Мираэль потрепала их по холкам, поощряя молчание и прощаясь. Ей даже пришлось отогнать шальную мысль о том, чтобы взять с собой одного из псов. Сама справится.       Покинуть город было просто — достаточно было смешаться с обозниками, что в несусветную рань спешили в другие графства к торговому часу. Закутанная в плащ фигура на неосёдланной лошади, не слишком походила на торговца или путника, что покидали город после ночёвки, однако немного магии отвлечения внимания существенно поправило дело — её пропустили без вопросов. Миновав пригородные конюшни, Мираэль пришпорила коня, переводя на рысь, обогнала растянувшиеся по дороге обозы, и припустила по тракту.       Едва завидев один из основных ориентиров — скалу Коготь Дракона, Мираэль придержала сироди. По слухам здесь водились огры и великаны. Мираэль видела их только на картинках, но желания повстречать подобную тварь на уставшей лошади не испытывала. Однако путь её прошёл спокойно. Очутившись на месте, Мираэль огляделась со спины коня, убеждаясь, что рядом никого нет. А то мало ли, может, очередная шайка выбрала это же время, чтобы отправиться в Скайрим тайком. Но следов на снегу не было, что позволило Мираэль расслабиться. Соскользнув со спины коня с еле заметной гримасой, она стянула с лица бафф и с удовольствием сделала несколько глотков свежего воздуха. Тёплая ткань полумаски хороша была лютой зимой, но никак не в конце лета, пусть и в предгорьях. Хотя службу свою сослужила безукоризненно, но следовало подумать о приобретении баффа из более тонкой ткани. Позже.       Дав себе и коню с десяток минут на передышку, Мираэль развернула животное в ту сторону, откуда они примчались, и шлёпнула по крупу, сопроводив это движение командой: — Домой! Она не знала, понял ли её резво стартанувший с места рысак, но очень сомневалась, что лошади Мотьеров были обучены, как лошади её семьи. Впрочем, об этом ей вообще некогда было думать. И не интересно. Мираэль наколдовала светящийся шарик, под светом которого вновь просмотрела план комплекса пещер. Пусть она и помнила наизусть каждый нужный ей поворот, но перед «финальным рывком» нелишне было освежить память. Убедившись, что запомнила всё достаточно чётко, Мираэль сложила карту и запихнула в карман — ей нужны были свободные руки, но и карта должна быть в зоне доступа.       Она повела плечами, прислушалась к ощущениям. Ножны неудобно цепляли сумку, и Мираэль решила немного перегруппировать свой нехитрый скарб.       Усевшись прямо на землю, Мираэль открыла сумку. Мягкие стенки были усеяны множеством кармашков, предназначенных для хранения зелий — для каждого флакона был свой кармашек, и его вместимость зависела от объёма флакона. Мешочки с золотом, в каждом из которых было по пятьдесят септимов, довольно свободно бултыхались по днищу сумки, цепляя небрежно брошенный гребень и завёрнутый в тряпку точильный камень. И перетянутые несколькими лентами свитки кое-где помялись. Но это было не особо критично.       Подумав, Мираэль вытащила из сумки всё, кроме зелий, сложила плащ мехом наружу и запихнула его в сумку так, чтобы он ограждал зелья от соприкосновения с остальным барахлом в сумке, создавая своеобразную безопасную зону густым мягким мехом. А в получившееся «гнездо» сложила остальные вещи. Затем она накинула на сумку чары облегчения веса и задумчиво посмотрела на ножны, оставшиеся сиротливо лежать на земле. Упрятанный в них железный полуторник был подарком отца на четырнадцатилетие, и, по совместительству, единственным оружием, которое взяла с собой Мираэль. Ей показалось справедливым, если с ней будут памятные вещи от обоих родителей. От матери, вот, фиал с её магической силой. А уж то, что памятная вещь от отца оказалась оружием — не более чем совпадение. Но удачное, надо сказать, поскольку до побега с пустыми руками Мираэль всё же, хвала богам, не додумалась, и идти в оружейную не осмелилась бы — во-первых, она заперта, а ключи у отца, а во-вторых, подбор оружия мог занять непозволительно много времени. А свой меч всегда рядом, к тому же привычен. При длине менее метра он весил чуть больше килограмма и лишних помех не создавал — если правильно расположить его на спине. Обычно ножны располагались наискось, но сейчас такое положение казалось неудобным и требовало корректировки с учётом будущего путешествия. Подумав, Мираэль решила, что лучше уж пусть меч будет у неё в руках, а пустые ножны — на спине. Всяко безопаснее.       Вытащив меч, Мираэль перекинула через голову перевязь, на которой держались ножны. Сумку она поместила сверху, убеждаясь, что ножны не будут болтаться и слишком мешать при движении. Так пока было неплохо. Кивнув самой себе, Мираэль перехватила меч удобнее, и шагнула в разверстую пасть пещеры. Магический огонёк покорно плыл впереди. Её прощальное письмо отцу так и осталось ненаписанным. 16-е Последнего зерна — 17-е Последнего зерна