Тенденции к вуайеризму

      Он не собирался подглядывать.       Это была случайность, простое совпадение. Он был не виноват. Он не собирался.       Он вернулся домой после вечерней тренировки у Андайн — обычная вторничная рутина — голодный и приятно уставший. А потом он услышал это. Краткий приглушённый стон, донёсшийся со второго этажа, из комнаты Санса.       Может, брату снова приснился один из тех кошмаров, что посещали его чаще и чаще в последнее время. Папирус подумал так, отставил кастрюлю, которую только что наполнил водой, в сторону, и немного помедлил, прислушиваясь к тишине. Ему начало казаться, что это только послышалось, и он уже открыл шкафчик, собираясь достать одну из бесконечных пачек спагетти, как звук раздался снова. В этот раз нечто похожее на тяжёлое дыхание. Санс, определённо.       Папирус быстро захлопнул шкафчик и помчался наверх. Он не стал стучать — Санс никогда его не слышал, когда видел эти ужасные сны, похоже, он не слышал ничего, кроме того, что творилось у него в голове — и слегка приоткрыл дверь, стараясь не шуметь. — Санс? — спросил он тихо. — Ты в...       От увиденного слова замерли на языке.       У Санса не было кошмаров. Неожиданно, но он даже не спал. Да, он лежал, но определённо не спал.       Брат раскинулся на кровати, завернувшись в простыни по талию, вцепившись одной рукой в подушку. А другая... под простынями, двигалась где-то в районе таза. Лицо его было залито румянцем, дыхание сбивалось. Папирус осознал, что тот задушенный всхлип был вызван вовсе не загадочными кошмарами, когда Санс снова тихо застонал. От этого звука он вспыхнул.       Похоже, Санс так и не понял, что Папирус был там, вообще его не услышал, чему Папирус был действительно рад. Он не знал, что сделал бы, посмотри Санс в его сторону, это было бы ужасно неловко для них обоих. И, если бы Санс хоть немного повернул голову, он бы увидел его, смотрящего. Он знал, что нужно немедленно закрыть дверь и спуститься вниз, продолжить готовить ужин и сделать вид, что этого никогда не было.       Но он... не мог отвести взгляд. Комната заполнилась шорохом простыней, что шевелились от каждого движения Санса, и его медленным тяжёлым дыханием. Папирус ничего не видел, ничего такого, но он смутно представлял, что происходит там, под покрывалом. Рука Санса двигалась медленно и уверенно, и Папирус задался вопросом, как часто брат этим занимается. Делал ли он это только по вторникам, когда Папирус уходил, или именно поэтому он проводил так много времени в своей комнате? Скорее всего, он занимался этим, лишь, когда Папируса не было дома, потому что он никогда раньше не слышал таких странных звуков. Но почему же в паху его начало скапливаться приятное тепло, и почему щёки так горели, если это вовсе не он занимался всякими непристойностями и...       Неожиданно сильный стон вывел его из оцепенения, и Папирус закрыл дверь так быстро и тихо, как только смог, прежде чем скрыться в собственной комнате.       Ужин мог и подождать. В любом случае, он больше не хотел есть.       Его лицо всё ещё пылало — он никогда не видел и не слышал ничего подобного, и он никогда не видел брата таким... несобранным, даже в те ночи, когда ему приходилось успокаивать его после кошмаров.       Из комнаты Санса донёсся ещё один звук, и Папирус смутился сильнее. Между ног вновь возникло это странное чувство — оно было необычным, возбуждающим и дискомфортным. Он сполз на пол, сжал ноги вместе и постарался выкинуть из головы все звуки и видения, что до этого прокручивал перед собой. Вскоре они ушли.       Остаток вечера он с трудом смотрел брату в глаза.       Возможно, в следующий раз он всё же пытался. Возможно. Хотя, это всё ещё было совпадение. Честно.       Был даже не вторник. Как он мог знать, что это произойдёт снова? Он не подозревал, что это случится, и не был уверен, что кошмары тут не причём. Санс спал безо всякого режима, и, что если он снова увидел ужасный сон, такой пугающий, что он закричал от страха? Каким братом был бы Папирус, если бы не убедился, что Санс в порядке?       Так что он и вправду не собирался подглядывать. Всё было в точности как в тот раз — он решил, что брату нужна помощь, вот и всё. И не его вина, что он ошибся.       Его вина была в том, что он не закрыл дверь и не убрался куда подальше, когда понял это.       Он не знал, почему не закрыл дверь.       Наверное, ему просто было любопытно. Он не очень-то много знал о таких вещах, а Санс, видимо, был хорошо осведомлён. Он просто хотел узнать немного больше.       В этот раз Санс не завернулся в простыни. Он сидел, опираясь на одну руку, а другая была спрятана в штанах. И снова — медленные движения. Тихие стоны и дрожь.       В этот раз Санс немного подался вперёд, перенося вес тела, поднял вторую руку, проскальзывая под футболку. Куртка висела у него на плечах. Он низко и медленно выдохнул, когда сжал то, что, как решил Папирус, было его позвоночником.       Странное возбуждающее тепло вернулось. Он осознал это в самом начале, когда оно разлилось по костям с пугающей быстротой.       Санс упал на кровать, рвано хватая ртом воздух. Папирус воспринял это как сигнал к отступлению, закрыл дверь и поспешил по коридору. Он снова сполз на пол, прислонившись спиной к двери. По какой-то причине дышать было невероятно трудно.       Это ощущение всё ещё оставалось. Оно было даже сильнее, чем раньше, оно слегка пульсировало. От подобного было неспокойно.       Папирус не знал, что с этим поделать. В прошлый раз оно просто прошло, но это заняло какое-то время, и в итоге он почувствовал себя неудовлетворённым. Он взглянул вниз. Что бы Санс ни делал с собой, это однозначно было приятно. Может, ему тоже...       Он покраснел. Сняв перчатки, он медленно опустил руку на закрытый одеждой пах. Ничего. Папирус попробовал слегка надавить, потереть и ох. Это было.... это было здорово.       Действительно здорово.       Он запустил руку под одежду, кость прикоснулась к кости и, ого, это и в самом деле было хорошо. Как Санс делал это? Медленно?       Он постарался скопировать его движения, гладя и прикасаясь, но трудно повторить то, что не видел. В конечном счёте, он нашёл свой ритм и позволил телу действовать на автопилоте. Он представил, как рука Санса двигается под шортами, сжимает простыни, и ощутил, как давление растёт всё больше и больше, и — остановился в замешательстве. На что это вообще должно быть похоже? Папирус не знал, что может случиться, если он продолжит, но чувствовал себя так, словно вот-вот взорвётся. Сделал ли он что-то не так?       В этот раз понадобилось куда больше времени, чтобы ощущение прошло.       В третий раз он пытался подсмотреть. Намеренно. Никаких совпадений и всего такого.       Хотя, он говорил себе, что это всего лишь любопытство. Он не знал, что случается в конце, что произойдёт с этим давлением, если он продолжит. Он просто хотел это понять.       Снова был вторник. Он сказал Андайн, что Санс заболел, и поэтому ему нужно уйти домой пораньше. Вряд ли она серьёзно поверила, но попросила передать Сансу, чтобы он выздоравливал, и отпустила его безо всяких возражений.       Папирус думал, что знает, чего ожидать, когда заглянул за дверь брата в третий раз. Но он не представлял, что его штаны будут спущены до колен, а футболка задрана на половину грудной клетки. Всякий раз, как он подсматривал, брат становился всё более и более открытым; каждый такой раз он всё сильнее нарушал чужое личное пространство — вот какая мысль проскочила у него в голове. Это был последний раз. Он только хотел узнать, чем всё закончится.       Он никогда не видел брата таким. Костлявые пальцы вцепились в рёбра, в пах, скользя вдоль копчика, потирая и сдавливая. Его бёдра двигались, вскидываясь навстречу каждому взмаху руки. Он запрокинул голову назад, крепко зажмурив глаза, нахмурился от напряжения. И звуки — тихие стоны и срывающиеся вздохи, и невнятные ругательства, стоило только ему коснуться особенно чувствительной точки.       Папирус зажал рот ладонью, чтобы не издать ни звука.       Брат выглядел.... потрясающе. Раскрытый и тлеющий очаровательным тёмно-синим румянцем; он задумался, видел ли его таким кто-то ещё, или же только Папирус. Он понадеялся, что больше никто. Он хотел быть единственным, кто когда-либо видел брата таким.       В этот раз чувство нахлынуло быстро, и оно нарастало и нарастало, пока он смотрел, завороженный.       Брату понадобилось немного, чтобы дойти до предела давления, о котором так волновался Папирус. Санс испустил дрожащий прерывистый стон, выгнул спину, вцепившись в простыни, а затем упал на матрас, задыхаясь. Что-то синее и липкое осталось на его руке.       В этот раз Папирус закрыл дверь медленно. И, когда он достиг оргазма в своей комнате, в ушах его всё ещё звенел стон Санса.       Некоторое время после этого он держался подальше.       Он слышал знакомые звуки и уходил в противоположном направлении. Когда его собственная рука проскальзывала под одежду, он старался не думать о том, как выгибалась спина Санса, или как он дышал, когда сжимал позвоночник. Не думал о том, что бы ощутил, если бы вместо своей руки его касалась рука брата. Или, если бы это он касался Санса.       Какие звуки он бы издавал, если бы Папирус дотронулся до его рёбер, или поцеловал его позвоночник, или огладил бедренные кости. Как бы звучало его имя, произнесённое Сансом. Ему стало интересно, могут ли скелеты вообще целоваться. Какая-то часть его очень хотела это узнать. А другая хотела запереть эту часть на ключ, потому что речь шла о Сансе, о его брате, и ему вообще не стоило открывать дверь в тот злосчастный вечер вторника.       Он старался, сильно старался держаться подальше от его комнаты и продолжать готовить или смотреть передачу по телевизору. Но однажды он обнаружил, что прижимается спиной к двери брата и борется с желанием её приоткрыть.       И когда он, наконец, сделал выбор, рука сама скользнула вниз, двигаясь синхронно с Сансом.       Боже, он был не в себе.