Все просто

– Ну, доброе утро, сосед. Джон стоял у окна с обжигающей ладони чашкой чая, то щуря, то широко открывая глаза в борьбе с никак не отпускающим сном. Сегодня он раздвинул пыльные шторы, чтобы посмотреть на Мир. Мама почему-то никогда не говорила Джону простых, принятых и, вроде бы, правильных вещей: «Веди себя хорошо», «Будь хорошим мальчиком», «Делай людям добро, и добро вернется к тебе». «Ты – часть этого большого мира», – говорила ему мама, – «плохой ты или хороший, важно не это, важно то, что ты что-то несешь с собой. Если ты хочешь делать хорошие поступки – делай, если плохие – подумай, действительно ли ты этого хочешь. Но в любом случае, Джон, конечно, важно, что ты делаешь, но еще важнее, что тобой движет». Джона эти слова пугали. Он не мог заснуть после того, как, обидевшись на Гарри за съеденный завтрак, спрятал гоночную машинку из ее коллекции в саду. А когда он избил одноклассника за порванный рюкзак, ложиться спать он просто боялся. «Плохой», – думал Джон и до рассвета лежал с открытыми влажными глазами, не желая погружаться в темноту. А потом Джон вырос и понял, что мама имела в виду, простое и правильное. Тогда он перестал бояться. Совсем. Поступая по совести, он все же в первую очередь поступал так, как не считал, а чувствовал нужным поступать. И был, кстати, счастлив. Только так получилось, что с Джоном произошла беда. Он вдруг перестал хотеть делать для мира что-либо. Ни зла, ни добра. Вот Мир – никогда не останавливающийся огромный корабль, и вот Джон – застывший, не выброшенный, добровольно сошедший за борт наблюдатель, держащий глаза открытыми только из-за едва уловимого, почти затихшего отголоска общей боли. Его и Мира в лице Города, раскалывающегося и как будто умирающего. Город звал, умолял вернуться человека, которого не так давно звал и сам Джон. Город все еще плакал, а Джон больше не мог. Наверное, это называется «исчерпать лимит». Когда ты больше не способен уже делать что-то, как будто закончился. Все заканчивается. Соль, сигареты, силы, терпение, жизнь, люди. Слезы вот тоже. Иногда, правда, Джон вспоминал, как это – хотеть плакать, если неосторожно поднимал голову и смотрел на небо после дождя, когда оно становится чуть светлее, совсем ненадолго сменяя грязно-серый на серебристо-голубой. У Джона Уотсона была неплохая жизнь. В ней был смысл, в ней были желания, пусть обычные и приземленные. Не всегда интересная, чаще скучная, после войны – как старая вата, серая, потому что пыльная. Но жизнь у него была. Пока не появился Шерлок Холмс, пока Шерлок Холмс не исчез, оставив даже не вату, а только пыль. И теперь Джон должен… ----- – Мне нужно было вызвать тебя раньше и запереть в одиночной камере, – Грег тер переносицу, почти не переставая, и рот закрывал слабо сжатой в кулак ладонью. – Это бы вряд ли что-то изменило. Кроме места, времени и количества жертв, – Джон подпирал рукой щеку и периодически зевал, потому что тело хотело спать. – Ну да, верно. Утешил. – Ты это сам знаешь, все здесь знают. Я пока по коридору шел, встретил только одного человека, курьера. Который тоже, кстати, озирался на меня, пока за угол не свернул. И я поклясться готов, что до лифта он не шел, а бежал. – Не преувеличивай. – И не думал. Мы с тобой в отличие от остальных знаем, что происходит, кто это делает и ради чего. И то, что это бессмысленно тоже знаем! – Я не хочу думать, кто это делает, с какой целью, и чем все это грозит. Просто работа у меня такая. – Знаю. Спасибо, что хоть ты не пытаешься меня подозревать. – А должен! У всех этих случаев только одна общая деталь, ты! – Знаю… Но мне, сам понимаешь, нечего тебе на это ответить. Кофе в бумажных стаканах успел остыть, пока они, молча, сидели за одним столом, возможно, думая об одном и том же. – Будь осторожнее, и постарайся не ввязываться лишний раз… – Грег. Я не он. Я ничего не делаю, уж поверь. Я просто пытаюсь жить, как раньше. – Ну да. Из города все-таки никуда не выезжай. – Отпуск у меня не скоро. – Вот и отлично. Джон почти закрыл дверь, когда услышал, как Лестрейд резко поднялся, скрипнув металлической ножкой стула по полу. – Она не была плохой, Джон. – Ну да. Конечно, не была. ----- Лондон раскалывался, трещал, дымился и тонул в дождевой воде. Лондону было больно. Он по печальному стечению обстоятельств оказался орудием в руках одного сильного, важного человека. Плохого человека. Человека, почему-то не желающего принимать свою победу. Этот человек тоже звал того, другого, по которому плакали Город и Джон. Лондон кричал. Джон слышал этот крик в голове и с сожалением понимал, что это совсем не его воображение. Трение тормозов, гудки машин, вой сирен, плачущие дети, взрывы. Взрывы вернулись с Его смертью, не сразу, но очень быстро. Первый произошел даже не в Лондоне, достался только Джону. Обычный дом на краю маленькой деревни. Простая утечка газа. Жаль, конечно, хороший был дом, с интересной историей. Впрочем, один из многих. Джон выбрал его за бирюзовые ставни на окнах и провел там приятные выходные. А после того, как Джон уехал, дом взлетел на воздух, оставив на своем месте черное и, ненадолго, красное и желтое. Джон знал, что все началось с этого дома. Он рассказал это своему соседу, стоя у окна и наблюдая, как тает мнимое спокойствие. Город уже все чувствовал. После дома был один из пациентов. Джон его не запомнил бы. Их так много, некоторых запоминаешь, конечно, и даже помнишь всю жизнь, иногда из-за сложности случая, чаще за яркие пуговицы, золотой зуб или кулон в виде павлиньего пера… Того парня со вскрытыми венами Джон бы не запомнил, не потому, что не одобрял, впрочем, возможно, именно поэтому, не смотря на то, что почему-то сам вызвался зашивать. Парень умер на следующий день. Разодранные порезы и ужас в глазах. Потеря крови в ванной комнате, признаки наркотического отравления, и заламывающая руки мать-одиночка. Ее лицо Джон запомнил благодаря бесконечным слушаньям по делу. У Стива был диабет, а еще на прошлой неделе он похоронил жену. Джону было его искренне жаль. Он, в конце концов, понимал его больше, чем понимал себя сам Стив. Потому что Джон в отличие от Стива знал, что дальше будет только хуже. Он, кажется, впервые за долгое время использовал свой обеденный перерыв как положено. Они сидели в закусочной через дорогу от больницы, когда им в спину ударили мелкие стекла. Взрывы. Просто, громко, символично. И как-то очень по-детски. Стоя напротив разорванного кирпичного здания, в котором еще несколько минут назад писал рекомендации по лечению насморка, Джон почему-то думал о снеговике. Очень хорошем снеговике, с носом-морковкой и кривой, доброй улыбкой, темно-красным шарфом и ведром на голове. Того снеговика со смехом и почти ритуальными танцами сломали, затоптали на тот момент уже бывшие друзья, лица которых Джон забыл. Дети – это тоже символично. Но дети – это табу, это неправильно, это против правил. У Джона побелело перед глазами, когда экскурсионный школьный автобус из Швейцарии с маленьким мальчиком, которому Джон отдал свои мятные леденцы от боли в горле, разлетелся, брызнув гарью и кровью на ладонь все еще поднятую в прощальном жесте. Потом к нему пришла Донован. Джон был все еще зол на нее и прекрасно понимал, что не простит никогда. Он помнил – Его раздражала глупость, и теперь Джон прекрасно понимал и разделял это чувство. Теперь Джон глупость ненавидел, искренне, не скрывая. Салли пришла вечером в пятницу, Джон не пустил ее дальше лестницы, а утром ее тело нашли в пяти минутах от его квартиры. Джон узнал это от Грега, который приехал за ним сам. Джону не было жаль Салли, он отдавал себе в этом отчет. Спустя столько лет, он снова почти боялся ложиться спать. Возможно поэтому из участка Джон поехал к сестре. После смерти Гарри Джон сломался. Он принес с собой две бутылки бренди. На самом деле они не разговаривали. Каждый говорил о своем – одновременно, много, и почти не останавливаясь. Успокоения Джон тогда не получил, но по крайней мере смог отвлечься на физиологию, пытаясь добраться до дома на ногах, которых совсем не чувствовал. Гарри, конечно, предлагала ему остаться и, скорее всего, сразу знала, что он уйдет. Проснулся Джон вечером, кажется, на следующий день, от сигнала почти севшего телефона. Гарри нашли в собственной квартире, на собственной кровати. Просто слишком много алкоголя в крови, просто больная печень и слабое сердце. Просто никого не оказалось рядом. Она умерла одна, в пустой грязной квартире, пьяная и, Джон, к сожалению, знал это – несчастная. ----- Взрыв на Нортамерленд-стрит прогремел в воскресный вечер, унеся с собой одиннадцать жизней и оставив огонь, кровь, слезы и бьющий в нос запах сгоревшей пиццы. Джон, почти не моргая, смотрел на залитые пеной почерневшие остатки стен, стоя на противоположной стороне улицы. Еще пятнадцать минут назад он так же смотрел на плазменный экран в приемной после опознания трупа. Лучше бы в больницах крутили мультфильмы. Он не заметил Лестрейда, махнувшего ему рукой, и стремительно приближающегося полисмена. Он увидел сгорбившийся силуэт между домами в нескольких десятках метров по диагонали и почему-то побежал. Джон бежал, не имея ни малейшего представления, зачем это делает, кем может оказаться убегающий, и даже не уверенный, действительно ли там впереди кто-то есть. Просто Джон почувствовал почти забытое желание. Действовать, чего-то хотеть. Он не отдавал себе отчета в том, что широко улыбается, петляя по темным проулкам, взбираясь по пожарным лестницам, следуя уже даже не за тенью впереди, а за стрелкой внутреннего компаса. Когда подошвы неудачно скользнули по влажной поверхности чуть косой крыши, Джон полетел вниз все с той же улыбкой, даже глаза не закрыл. Поэтому сначала увидел, и лишь спустя долгую секунду почувствовал на запястье сильную руку, затянутую в кожаную перчатку.