сексуальный очкарик.

Девочки в коротких юбчонках, с их извечными визгами и писками на каждой перемене, ходят и обсуждают новые тенденции в моде, при этом каждая уверена, что знает всё лучше других. Новые веяния, по сути, никому не нужны в реальности, так как всё остальное время вне уроков одноклассницы проводят дома, засыпая над учебниками с целью попасть в лучшие сеульские университеты. Чон Чонгуку, молодому выпускнику, исправно лежащему головой на парте во время каждого перерыва, на самом-то деле, на все эти разговоры крутящихся вокруг его парты девочек глубоко и далеко, Чону невдомёк, что такое пуш-ап, консилеры, чокеры, а уж на мейк-апы и подавно плевать. Ему бы раздвинуть руками ряды коротеньких юбочек в красно-коричневую клетку — так, чисто по секрету — чтобы стала видна одна темноволосая макушка сидящего за самой первой партой. Мурашки пробегают по телу уже только от появления сладкого образа перед глазами, Чонгук весь вздрагивает и кладёт голову на учебник по биологии заново (в тайне снова и снова украдкой поглядывая на брюнета). Пак Чимин, староста класса, весь из себя правильный, уже по привычке заучивающий материал перед уроком, к которому — всем известный факт — готов на все сто. Парень по-страшному мило дует губки, жуя противную стирашку на карандаше: его, как это кажется Чонгуку, самая обаятельная привычка. Несоразмерные с его пропорциями лица очки постоянно балансируют на носу — съезжают, и всё тут, приходится их постоянно поправлять или же попросту сидеть и придерживать при чтении одной рукой. Кстати, о руках. Пухленькие круглые пальцы, маленькие ладошки надолго поселили в голове Чонгука мечты и желания ухватиться за кисти и приставить их к своей груди, вбирая всё тепло, взамен давая почувствовать пульсацию сердца, смотреть на старшего пристально, не скрываясь, так, чтобы тот постоянно отводил взгляд и краснел. На Чимине одежда, сшитая не на него, и это естественно — парень действительно не уделяет внимания ничему другому, кроме учебы. Чон ловит себя на мысли, что хотел бы продолжать видеть своего одноклассника в вещах не его размера, да вот только немного других — чонгуковых, чтобы напоминал по утрам, прислоняясь к косяку двери после «дружеской» ночевки, о школьных занятиях, а сам был бы одет лишь в застегнутую на несколько пуговиц рубашку Чона, после же этого постоянно озирался бы в школе и заправлял лишнюю ткань, ибо Чонгуку нравится так — Пак в его рубашке, мнётся и смущается каждый раз, когда кто-то скользнёт взглядом по белой материи. Чону много чего бы хотелось, да вот только Чимин действительно не обращает внимание ни на что другое: одни книжки, справочники и энциклопедии, хоть и сам является ходячим справочником (по анатомии, добавил бы младший). У Пака не очки, а бинокль! Настолько большие линзы, которые только уродуют парня; может быть, специально носит подобное, чтобы никто к нему не приставал. Чонгук же, наоборот, сумел разглядеть карамельку, сладкую, тягучую, такую, от которой слипается всё, что только может. А Чонгуку приятно, он плавится и растекается по любимой парте и учебнику биологии, утопая в своих нечистых опошленных фантазиях о Чимине. Он смотрит так уже несколько лет, а Пак всё учится, вчитывается в не всегда нужные ему тексты, впитывает информацию как губка. Чонгук изнывает, потому что «зачем человеку такие окуляры, если он не может заметить очевидного?» И нет, Чон не настолько тупой, чтобы не пытаться зажать у стеночки признаться Чимину. Пак любил носить с десяток книг в своих руках, пускай он ходил как пингвиненок при этом, даже не видел дороги под ногами, а очки всё-таки сваливались с носа и застревали между телом и учебниками. Парень кряхтит и ворчит каждый раз, когда ему слишком тяжело. По счастливой случайности, Чимин является неуклюжим от рождения или же по призванию. Не так важно, потому что практически всегда староста класса во что-то или кого-то врезается, роняет книги, а после ещё и не может собрать, ибо их слишком много. По той же самой случайности удача не обходит его стороной и в этот раз: заворачивая за угол, Пак натыкается на преграду, втемяшиваясь своей щекой в твёрдые переплёты книг, уже заранее надеясь не оставить на коже следы. В коридоре, вдоль стен которого в ряды вытягивались голубые шкафчики, где каждую перемену каждый ученик считал должным хлопнуть дверцей, захватить нужный учебник, поболтать с друзьями, может быть, узнать что-то новое о какой-нибудь нудной учительнице, что не по болезни не соизволила прийти сегодня в школу, могла и вскользь в разговорах пройти мысль о каком-нибудь ботанике, запалившемся за курением на заднем дворе школы (естественно, Чимина ни в коем разе ничто и никогда не касалось) — раздался грохот книг из-за отпрянувших друг от друга людей. Пак с громким охом сорвался к своей любимой биологии, книга по которой отлетела дальше, чем другие, смогла раскрыться и перевернуться в падении, что грозило ему штрафом в библиотеке за порчу имущества. — Я всё подниму, — подал голос парень, на которого, собственно, Чимин и налетел. Он начал приближаться и чуть ли не задел ботинком книгу, из-за чего староста поднял руки в предостерегающем жесте с умоляющим «Осторожнее!» — абсолютно любая вещь могла испортить его безупречное дело, которое, вообще-то, играло одну из первых ролей при поступлении в институт. Облегчённый вздох опаляет уши опустившегося на колени — книга по биологии цела, на что парень не может не прицокнуть. Его всегда поражала эта зажатость Чимина, его зацикленность на правильности. Только увидев собранные в идеальную стопку книги, Пак смог оторвать от них взгляд, посмотреть на своего помощника. — Чон Чонгук? — Чимин сразу же засуетился, поправляя съехавшие очки, не веря тому, что любимец всех девушек, которому, вроде как, всё равно на всех, с чего-то начал помогать. — Ох, ты меня знаешь? — пускай это и был их последний год в старшей школе, но до этого момента Пак Чимин действительно не называл Чона по имени, поэтому младший сильно удивляется, вместе с тем борясь с волной мурашек, прошедшей по всему телу, когда парень услышал, как дивно слетает его имя с пухлых губ старосты. — Чисто теоретически, я должен, я же каждую неделю заполняю классный журнал и ежедневно отчитываюсь об отсутствующих, — хмыкает Чимин, поддевая длиннющие рукава своего пиджака и пытаясь поднять все книги разом, благодарно смотря на младшего, который забирает половину книг себе. Ситуация не в характере, не в размере и просто вне логики — всё относится к Паку, который при достигших своего абсолюта знаниях не понимал, что такую бесформенную одежду носить ему противопоказано, а быть снобом и настолько педантичным для молодого парня — невозможно, что уж говорить о том, что Чимин действительно даже не старается завести знакомства: «Староста и староста, обычный ботан», — вот так все и думают. Все, но не Чон Чонгук. Заметить привлекательную мордашку закомплексованного парня со своими якобы принципами и моральными устоями не составило особого труда — даже очки не понадобились. Чимин будто превращается в заику, снова теряя очки, упавшие на книги, и шепча задушенное «С-с-спа-пасибо» — ему непривычно находиться рядом с кем-то дольше минуты, оказывается, в таких случаях необходимо говорить что-то приветливое, вспоминать о существовании этикетных фраз, которые, по сути, вовсе и не нужны Чонгуку. В данный момент он воображает себя огромной рыбиной, выбившейся из захвата рыболова, от души треснувшей охотника своим хвостом и вмиг нырнувшей в море, с удовольствием расплавляющей жабры и плавники — он плавает, купается во внимании Пака; по крайней мере, чувствует парень именно это. Чимин, как и всякое море, принимающее в свои объятия любого, начинал бушевать, ежиться при каждом контакте с кем-то. Именно поэтому он, Пак Чимин, мастер маскировок, слияния с толпой и «лучше буду серой мышью и не вызову проблем вплоть до самого выпуска», воспринял в штыки ту новость, что его помощник знал, где находится его шкафчик. А староста ведь единственный подходил к своему шкафчику два раза в сутки: в первый — до начала уроков, чтобы взять сразу все учебники, во второй — после, все книги положить обратно. Ему действительно не хотелось привлекать к себе внимание, да и к тому же не очень-то он тянулся каждую перемену побывать в этом скоплении сумасбродов: легкомысленных девчулек, только и думающих об улучшении своей упаковки, и мальчиков, желающих показать своё альфа-начало, ввязывающихся в драки с одной только целью — задержать на себе взгляд той или иной девицы. Особого осознания принадлежности к своему полу, появлений таких же пристрастий, как и у других представителей, у Пака не было, так же, как и влечения к этим самым девушкам. Да его даже если запихнуть в женскую раздевалку и положить на одну из скамеек книгу по анатомии, то выбор будет очевиден — если, конечно же, его не заинтересует анатомия, чисто с научной точки зрения. Голубенький шкафчик — один из немногих, что содержится в идеальном порядке: нет надписей маркером на стенках ни внутри, ни снаружи, нет фотографий каких-нибудь айдолов или актёров, да даже лишнего блокнота не найдётся, потому что ему попросту не хочется получать другого ярлыка, кроме как «ботаник», Минни всё устраивает. — Эм, Чон Чонгук, если ты надеешься на мою снисходительность или щедрость, то не думай, что после вот этого буду делать тебе домашнюю работу или что ты там ещё попросишь, — лепечет Чимин с неимоверной скоростью, пока спешит закрыть шкафчик, будто какая-нибудь пылинка там может скомпрометировать его. Навалившийся плечом на соседний шкафчик Чон изначально даже не догоняет, что ему говорят, просто всматривается в раскрывающиеся и смыкающиеся вместе губы, что манят своим блеском, ибо Пак от некоего волнения начинает их облизывать, сминая после из-за неприятной излишней мокроты на устах. Потом же Чимин слышит у себя над ухом смешок, а после замечает широкую улыбку, которая, он уверен точно, была ярче самой дорогой длинной лампочки в коридорных плафонах. — Я думаю, ты и так знаешь, что мне подобное незачем. Если ты заполняешь журнал, то видел мои оценки, с ними порядок. — Парень сдувает свою челку, отчего-то мешающую смотреть на своего собеседника, а тот лишь хмыкает и отворачивается. — Нет, постой, ты куда? Рука обхватывает невозможно большой пиджак, прямо у локтя, так что Чон может почувствовать, сколько свободного места у Пака в рукаве. Староста хочет вырваться, уйти уже, наконец, на урок, пускай в это время и должна была быть физкультура и он, как освобожденный на постоянной основе, проводил всё свободное время, сидя на лавочке, потупив взгляд на белые кроссовки. — Чего тебе ещё? — раздражение в голосе Чимина скрыть невозможно, правая рука захвачена, поэтому сползшие на переносице очки приходится поправлять левой, что очень неудобно. Окуляры вновь приближаются к глазам, а картинка становится отчетливей, и Пак уже думает, что лучше бы этого не случалось — даже ухмылка Чонгука кажется ему странной, до странности привлекательной (?) А Чон всё расплывается, ловя волны мурашек, переходящих с ладони, касающейся приятного тканевого материала. Голова его склоняется набок, взгляд хитрый, исподтишка. Чон Чонгук готов перейти в наступление и стать причиной трещины в толстых окулярах. — Я же не говорил, что мне не захочется другой благодарности. Так куда же ты бежишь от меня? — и уже где-то становится слышно трещание лица Чимина, что корчит отвратную рожицу, всем своим видом говоря, что более не хочет участвовать в разговоре, пытаясь отцепиться от крепкого и сильного захвата младшего, который его на голову выше и намного крупнее. — Ч-чон Ч-чон-чонгук, я заявлю на тебя дежурному учителю, — грозит Пак, когда его припечатывают к шкафчику, давят на грудь, сминают белую рубашку у солнечного сплетения. Чимин взвизгивает — уж слишком много стараний прилагает Чон, а младший всё старается пустить трещину в этих огромных окулярах, кричать всем сердцем, чтобы его наконец-таки заметили. Чонгук проводит языком по нижней губе, чувствуя под своей рукой, вообще-то, подтянутое тело, упругие, вытянутые в струну, мышцы, не понимая, отчего старший прячется, скрывает всю эту красоту, когда мог бы уже давно стать причиной сворачивания голов, как девушек, так и парней, таких, как Гук, парней. Падких на прекрасное парней. Парней, которые без особого труда и стеснения могут преодолевать расстояние в тридцать сантиметров с грацией, присущей животным из джунглей, какой-нибудь пантеры или же леопарда — быстро, грозно и хищнически. Чимин — тот, кого надо добиваться, выслеживать в укрытии несколько лет, а только потом набрасываться, захватывать в плен собственного очарования. — Тебе бы научиться угрожать, да я всё равно не боюсь, — над ухом, четко, невесомо и обжигающе, так, что Пак кривится с непривычки, привставая на цыпочки, дабы избежать контакта с упирающимся в него накачанным бедром. Но всё заканчивается крахом, чем дальше пытается быть Чимин, тем ближе наступает Чонгук. Всё слишком непросто - также непросто, как и целоваться. Для Пака это испытание, и парень уже может предугадать, что ему придется его пройти. Чон нависает сверху, улыбается и тянется к очкам Пака, тот зажмуривается, надеется слиться со стенкой, в то время как Чон Чонгук хватается зубами за его любимую оправу, подцепляя очки и «забирая» их у Чимина. Задушенный вопль протеста раздается из груди старшего вместе с треском толстого стекла, приземлившегося на пол. Чонгук давит на плечи, такие хрупкие и маленькие, сдувая челку со взмокшего лба старшего. От непривычки Чона покидает собственное дыхание. Пак, настоящий, красивый, без этих дурацких стеклышек, совсем другой, запредельный и прекрасный, тот, перед кем действительно нельзя устоять. А никто и не пытается. Мягкие губы накрывают сомкнутые в тугую полоску уста, он не хочет поддаваться этим чарам так быстро, но его поглощают слишком яростно, надавливая на шею, вынуждая приоткрыть губы. Чонгук, словно ураган, врывается в рот Пака, надавливая на его язык своим, вместе с тем перемещая руки на округлые ягодицы, сжимая их, млея от дрожи в противоположном теле. Чимин что-то неразборчиво мычит, подавая сигнал, что он тонет, а Чонгук его и не хочет спасать, вынуждая раствориться в себе, начать льнуть к своей груди, цепляться руками за сильные плечи, искать опору и отдаваться в поцелуе. У Пака губы сладкие, манящие, а сам он внеземной, граничащий со всем, с чем только можно. Впервые эмоциональный и разочарованный, захваченный в плен чувств, с звенящим не только в голове, но и в коридоре, звонком, оповещающем о конце урока. Чонгук покидает его, но поцелуй всё ещё отпечатывается на губах, а младший улыбается, оглядывая плоды своего действа. Глаза Чимина искрятся, парень пытается хватать ртом воздух, пораженно смотря на Чона, который в свою очередь умещает руки в карманах школьных штанов и раскачивается на ногах с носка на пятку, закусывая губу. — Увидимся после уроков. — Поражающая все нервные окончания улыбка и посвистывание пританцовывающей на ходу удаляющейся от Пака фигуры. Чимин только и может, что съехать вниз по стеночке и подобрать с пола свои очки, делая пометку у себя в голове выпросить у виноватого в огромной трещине на стекле либо компенсацию, либо другую какую-либо выплату за ущерб. Моральный, финансовый и физический. Компенсацию, выплату — неважно. Главное, что в виде поцелуев.