сексуальный очкарик.

Как только пухленькие пальчики касаются треснувшей линзы, стеклышки выпадают из оправы, будучи не в состоянии выдерживать давления, оказываемого на них. Чимин охает, ощущая, как вместе с этими стекляшками ухает вниз и его сердце — осознание того, что он весь горит, а губы его уже только от одной мысли о поцелуе начинают подрагивать, приходит слишком быстро, не давая вздохнуть спокойно — дыхание, когда-то опаляющее его кожу, ощущается слишком отчетливо. После физкультуры по расписанию должен был проходить урок математики. И Чимин, почему-то все ещё находящийся в коридоре, стоящий на полу на коленях и собирающий то, что осталось от очков. Вот-вот прозвенит звонок на перемену, а безлюдный коридор вновь заполнится учениками, Паку жизненно необходимо сделать всё быстро, чтобы не столкнуться с этими исчадиями ада, не попасть в огромное скопление гыгыкающих и орущих подростков. Он бы скорее провалился сквозь землю прямо на этом месте, чем пробивался сквозь толпу — по своей природе, и это уже известный факт — столкнулся бы с каким-нибудь школьным футболистом без мозга, но с силой, который — уже на этот раз по своей природе — либо ударил бы Чимина, либо запихнул бы в женский туалет, при этом подогнав свою свиту в виде других ржущих и тупых спортсменов. Именно поэтому Минни считает нужным скрывать свою внешность, быть обычным ботаником, которому не мешают учиться, чтобы просто не наживать проблем до конца выпуска. Собрав все стёклышки от разбитых линз, Чимин на вытянутой руке (будто это поможет не порезаться) несет их в туалет, дабы выкинуть в ближайшую урну. Портфель, висящий у Пака на одном плече, неудобно раскачивается из стороны в сторону, ударяется о ягодицы, из-за чего приходится сбавить скорость и не нестись по коридору. И в самый последний момент Минни скользит по помытому полу и по инерции всё-таки сжимает руку с битым стеклом в кулак. Боль в руке не чувствуется; Чимин видит рану уже тогда, когда выбрасывает окровавленные стекляшки в урну, горько хмыкает и думает, что ни за что не пропустит урок — нельзя портить идеальную посещаемость. Класс погружен в тишину, на парты падает полуденная тень, а через открытые окна в помещение клубнями влетают весенние зелёные листья от дерева, стоящего совсем близко к зданию. Чон Чонгук в своей любимой манере раскинулся на стуле, прикрыв лицо разворотом тетради по математике. Он ощущал неизмеримую потребность в том, чтобы остудить свои мысли и помыслы, и, в конце концов, своё горячее лицо. Пак Чимин без своих идиотских очков, которые Чон с таким остервенением стянул с него зубами, с подрагивающими ресничками и огромными карими глазами, руками, что впиваются в лацканы школьного пиджака его одноклассника, с сердцем, всеми силами вырывающимся из грудной клетки, и на самом-то деле желанными и голодными устами, которые без особого подначивания становятся напористыми, отдающимися полностью поцелую. Чонгук заведомо знает, что теперь никуда его староста не убежит и не спрячется, его маска снята, стянута его белоснежными зубами. В каждой фантазии старший более раскованный и развратный — не такой, как в школе, и Чон надеется, что вскоре его мечты реализуются. И ведь правильно говорят, что мысли материальны: вот сидел Чонгук, думал о Паке, размышлял о его шоколадной коже, идеально подходящих ей бледноватых руках, что по-хозяйски бы обрисовывали округлые накачанные бедра, поднимаясь всё выше — к кромке нижнего белья, чтобы после дарящего трепет поцелуя (именно чуть выше пупка, только в этих случаях, Чон уверен, Чимин будет громко охать) стянуть ненужные облегающие трусы-шортики, — в классе появился Минни. Темные волосы будто пружинили в воздухе от быстрого движения старосты: он, опустив голову, старательно сгрызая верхнюю кожицу с пухлых губ, направлялся к своей парте. Чонгук, в этот момент закрывший взор тетрадкой, уже по звуку захлопывающейся двери смог определить, что в помещение вошел именно Чимин. Неведомое желание поддеть старшего, как-либо пошутить или сказать что-нибудь на будущее в роде «я хочу на свидание», «не хочешь прийти ко мне домой сегодня?», «нет, конечно же, я буду показывать тебе фотоальбомы всех людей в моем генетическом дереве», «какой извращенец, о чем только подумать мог, у меня действительно много фотографий» — одно сменяется на другое в голове младшего. Чонгук перебирает различные варианты и, когда собирается с мыслями и откидывается тетрадку на парту, сразу же забывает обо всем, что хотел. Чимин громко вздыхает, уместив свою голову на раскрытом учебнике, спина его неестественно выгнута, и Чон бы обратил на это внимание в первую очередь, ведь искривление позвоночника в таком возрасте ничему хорошему не сулит — Паку надо работать над осанкой, а не корпеть над учебниками, но в глаза бросается опущенная вниз рука, чуть ли не касающаяся пола. Яркие багровые пятнышки появляются на напольном покрытии — Минни где-то поранился. Младший подрывается с места незамедлительно, так, что его стул со скрежетом проезжается назад, а Пак вздрагивает от внезапного звука. Чонгук придвигает стул соседа Чимина ближе и усаживается на него, подхватывая маленькую ручку. И правда, маленькая. Пальчики Пака отчего-то были чуть толще пальцев Чона и короче по крайней мере на полфаланги. Чонгук чувствует, что ещё чуть-чуть — и он вновь уйдет в свои мысли, вдруг захочется прижать к себе старшего, вроде такого маленького и милого. Правая ладошка Минни рассечена стеклом, а маленькие кусочки до сих пор торчат — в самом деле, как маленький, будто не почувствовал, что не всё извлек из раны. Чимин смотрит на сменяющиеся на лице Чона эмоции, хмыкая и поджимая губы, пытаясь унять дрожь в руке, которой пока даже не мог нормально осязать из-за притупившей другие чувства боли. Чонгук всё понимает, будто они были знакомы всю жизнь, а Пак в действительности задумывается о том, а не следил ли за ним все эти годы младший. — Ты боишься крови, да? — Минни молчит, потому что знает, что ответ тут давать бессмысленно, Чону это не очень-то и надо, он лишь распахивает руки и шепчет: — Иди сюда, давай, не бойся. Чимин повинуется, прижимаясь грудью к грудной клетке Чонгука, ощущая, как его сердце невольной птицей бьется о решетку костей, стараясь вырваться и быть ближе к именно нему — Паку. Припухлая губа заставляет себя прикусить, и на этот раз не от боязни упасть в обморок от пары красных капелек. — Сейчас я всё сделаю, просто уткнись мне в плечо или же найди какую-нибудь точку-ориентир за моей спиной, только вытяни руку, пожалуйста, — Чон ласково гладит по загривку, произнося эти слова, и, как всякий врач-стоматолог, убеждает ребенка не противиться. И Чимин очень жалеет, что по жизни является немного неуклюжим и частенько делает что-то, а только потом думает об этом — и кто бы что ни говорил, оценки на это ни капли не влияют. Щеки старшего рдеют, и он дико стесняется, ведь даже чувствует, как чертов Чон Чонгук сглатывает. Чимин бы встал сейчас, ушел бы домой и заперся на три замка, но в этих объятиях так тепло и спокойно, что Пака невольно начинает клонить в сон, если учитывать, что последние дни он не досыпал от слова «совсем», готовясь к зачетам и сдаче проекта. Чон особенно сосредоточен, пытается не пропустить ни одной стеклянной крупицы и винит себя за то, что старший поранился — это ведь он выкинул на пол злополучные очки с огромными окулярами. Чимин прижимается к груди именно в том месте, где во внутреннем кармане, по счастливой случайности, Чонгук хранит пластыри — его мама всегда на всякий случай снабжает своего сына вещами первой необходимости, и в первый раз в жизни Чону они понадобились, чему он, естественно, был несказанно рад. Он сможет оказать необходимую помощь своему мальчику. Чимин чуть поворачивает голову, проводя холодноватым носом по соблазнительной шее Чонгука, останавливаясь прямо на маленькой черной точке у венки, утыкаясь в неё кончиком, после будто в дурмане соскальзывая к ней губами, приоткрывая горячие уста и чуть касаясь языком заветной родинки. Пак и не знал, что его могло привлечь что-нибудь подобное. Больше же его поражает реакция Чона на его действия: младший протягивает руки вперед, хватаясь за бедра Чимина, корябая его штаны стриженными короткими ногтями, подавляя стоны, что могли бы с легкостью прозвучать на весь класс, а после с громыханием отдаваться в черепной коробке Пака. Сбивчивый шепот прямо в самое ухо: «Я думал, что ты более невинный», — после этого сжимание больной руки в своей, так, что сам Пак откидывает голову назад, теряя связь с настоящим миром, пытаясь бороться за возможность вдохнуть чистый воздух. — Я просто хочу тебя поцеловать… пожалуйста, — Чимин призывно приоткрывает рот, пытается словить губы младшего, слепо водя по ним своими. Чонгук, завороженный действиями Пака, лишь подается вперед, опоясывая руками старшего и подтягивая его на стуле чуть ближе, чтобы можно было всласть насладиться коленками, упирающимися в его бедра. Длинные пальцы проходятся по пухлым щекам, Минни откидывает голову назад, закатывая глаза в блаженстве. Что бы ни делал с его телом Чон Чонгук, тот в любом случае отвечает океаном мурашек и электрическими зарядами, странными, но такими приятными. Внизу живота появляется тяжесть, а тело так и клонит ниже, к какой-нибудь горизонтальной поверхности, и непременно хочется ухватиться за широкие плечи Чона и забрать его вниз с собой, оказаться прижатым к полу тяжелым и горячим телом. — Чонгук, ты дурманишь, нельзя так… — проговаривает Чимин с большими остановками, когда младший по-хозяйски прикусывает его губу и забирается холодными пальцами под бесформенный пиджак, поглаживая низ спины. Сердца обоих, кажется, останавливаются в этот момент, а дыхание становится одним на двоих, ведь Пак предпринимает поистине сложный и смелый для него шаг — напирает, пытается главенствовать, с напором перелезая на коленки своего одноклассника и вплетая пальчики в черные смоляные волосы, одновременно с этим врываясь своим языком в ротовую полость Чонгука, что с удовольствием сжимает ягодицы Чимина, вжимая его в своё тело, заставляя непроизвольно стонать в поцелуй. — Чимин, — раздается отчетливо, и Пак, всё ещё смотря в глаза целующего его Чонгука, ловя его непонимающий взгляд. /что, черт возьми, происходит? / Запах у Чонгука приятный, какой-то легкий одеколон, смешанный со средством после бритья, и Минни может поклясться, что в состоянии различить уже появившиеся на подбородке волоски — полуденная щетина. — Чимин, ну ты чего, уснул? Я закончил, но если хочешь, то можешь продолжать пускать слюни мне на пиджак, — староста свободной рукой тянется к своим губам и действительно обнаруживает мокрый островок в уголке, он всё ещё лежит головой на плече младшего и не очень успешно пытается сопоставить в своей голове факты, понять, что всё, что творилось с ним несколько минут назад, не более, чем плод его разболевшейся фантазии. Пака будто кипятком ошпаривает: вскочив со своего места, он оглядывает младшего, потом свою руку, на которой красуется розовый пластырь с овечками (ей-богу, откуда у Чонгука только такой взялся?), потом сразу же усаживается обратно, с усердием встряхивает головой, прогоняя сон. — Прости, просто выдалась бессонная неделя, — Чимин оправдывается, хотя хотел бы найти оправдание не для своего сна, а для того, что он творил в сновидении. Чон понимающе хмыкает и подносит свою ладонь к щеке старшего, с заботой поглаживая его, по-своему прогоняя видения. — Ну так что? — Чонгук задерживается, смотря в бездонные глаза старосты, что прикусывает пухлую нижнюю губу и пытается зацепиться взглядом за какую-нибудь вещь в классе. — Что насчет того, чтобы попускать слюни мне на плечо? После школы, у меня дома, в тишине и спокойствии, могу гарантировать тебе теплую и удобную кровать и никаких похождений в сторону твоего тела, если ты только не попросишь. Просто… сняв твои очки сегодня, я смог увидеть эти круги под глазами, тебе действительно нужен сон, — Чон говорит это, проводя под глазами Пака большими пальцами, пытаясь стереть темные полумесяцы, что, естественно, выходит очень плохо. — Я… Я хочу… То есть я согласен, — голосок Чимина срывается, и само его сердце делает то же самое — срывается с петель, что поддерживали его в грудной клетке, улетает куда-то далеко, когда Чонгук придвигается ближе и невесомо целует в губы, всё ещё водя пальцами по щекам Пака. А ветер всё продолжает своё дело и исправно загоняет в класс через открытое окно ярко-зеленые листочки с близстоящего дерева. Сердца стучат в унисон вместе с тиканьем секундной стрелки настенных часов, так и кричащих, что пора прекращать — скоро сюда ввалится толпа ребят с физкультуры, а двоим просто плевать. Чон забил на подобное ещё в первую встречу с Чимином, а все устои Пака сломались ровно тогда, когда треснули его толстые и огромные окуляры.