Глава 2
25 июля 2016 г., 14:17
Полулёжа на твёрдом тротуаре в нескольких шагах от Курта, Блейн, со своим ошалело колотящимся сердцем, норовящем вот-вот выпрыгнуть из грудной клетки, только и может, что смотреть на Курта полезшими на лоб глазами. Тело мужчины — труп, о боже мой: горло выпотрошено, запястья переломаны, шея свёрнута, мёртв мёртв мёртв мёртв мёртв — распласталось на земле, привалившись спиной к кирпичной стене, — Блейн знает это, но не смеет взглянуть. Не смеет отвести взгляд от Курта-не-Курта ни на секунду, ибо если посмеет — ему конец, Курт убьёт его; и Блейн в таком ужасе, что всё тело парализовано.
В попытке отползти, он, упёршись пятками в тротуар, приподнимает корпус и вслепую карабкается ладонями назад, но тело не слушается его, всё оцепеневшее; Блейн никак не может призвать руки и ноги работать согласованно. Голова идёт кругом, вихрем, потому что даже если ему удастся подняться и кинуться в бега, он так или иначе повернётся к Курту спиной, и в миг, когда он позволит этому свершиться, — он погибнет, использованный, угодивший в ловушку и ставший ужином. Точно так же, как брошенное в нескольких метрах от него мёртвое тело незнакомца, слившееся в тени с землёй.
Замерший перед ним Курт напоминает собой неживую статую, его лицо — само воплощение непроницаемости. Бледные руки — те самые, что свернули чью-то шею в два счёта, господи — застыли в воздухе в полуприподнятом положении, ладони обращены к Блейну; и даже в состоянии сущего ужаса от Блейна не ускользает то, с какой осторожностью Курт контролирует каждое своё движение. Выражение его лица натянутое, пытающееся внушить спокойствие — выглядя лишь чуточку удручённым, как будто события приняли не совсем тот оборот, на который он надеялся. (Конечно не тот: он собирался разделаться с тобой прямо на той скамейке, а теперь ему придётся убить тебя так; тебе конец, о господи, тебе конец).
— Блейн, — произносит Курт медленно, с опаской, как будто обращается к маленькому ребёнку.
Однако вместо того, чтобы успокоить его, одно это слово производит абсолютно противоположный эффект. Из горла у Блейна невольно вырывается тихий, испуганный скулёж, когда чудовище — Курт — называет его по имени. Окаменев всем телом, Блейн, слепо за собой обшаривая одной рукой тротуар, натыкается на некую длинную тонкую материю, на ощупь мягче бетонного покрытия. Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что это, и от осознания в груди разливается огонь надежды. Рука Блейна крепко сжимается вокруг находки.
— Блейн, — повторяет Курт, делая медленный, аккуратный шаг навстречу. Ни на секунду не нарушая их зрительного контакта; стройная фигура излучает силу и уверенность; в уголке рта всё сияет алый мазок крови. Блейн шатко поднимается на ноги, крепко вцепившись рукой в найденный предмет. — Не п…
Но обрывается на полуслове, когда Блейн, ухватившись обеими руками за ремень, замахивается что есть мощи и — со всей силы заезжает Курту прямо по лицу тяжёлой сумкой с учебниками.
Столкновение сопровождается громким треском: учебники врезаются Курту в лицо с такой силой, с какой Блейн только мог замахнуться. Скорее не столько из-за удара, сколько от удивления, Курт пятится назад, но Блейн не ждёт, чтобы посмотреть, сколько ему удалось выиграть себе времени. А отпускает ремень, посылает сумку грохнуться на тротуар — даже не думая взглянуть на неё; — по инерции от своего замаха он уже мчится, несётся несётся бежит прочь — настолько быстро, насколько способно его тело.
Кидается бегом по дороге с небывалой скоростью — не проходит и минуты, как лёгкие начинают разрываться, сердце заходится галопом, пальто обременяет лишним грузом и неудобством, а он всё несётся по тёмной улице. Бешеное биение сердца стоит в ушах — всё, что Блейн слышит, бросаясь на углах в направлении, куда глядят глаза, и мчась по тротуарам, выжимая из себя всё, что физически возможно. Он не чувствует ног, они несут его сами по себе, даже не попадая в поле его зрения; Блейн едва чувствует, как они колотят по земле в лихорадочном безбашенном ритме. Он понятия не имеет, куда несётся — только откуда, — и единственное, на что он молится, — это чтобы его тело смогло продержаться ещё несколько секунд, ещё лишь пару метров…
В любой момент он готов почувствовать на своём плече когтистую руку, что вцепится в него и потянет назад. Вопьётся ему в кожу; шею пронзят клыки, и вопящего и ревущего его утащат в тень. Он практически чувствует это: фантомная боль от того, как его хватают, раздирают и прорезаются зубами в горло. Вот-вот, совсем скоро, оно настанет, Блейн знает это, чувствует привкус собственной убеждённости, что каждая секунда его жизни последняя.
Но боль так и не настигает его. Даже более того: кинувшись на очередном углу в слепом направлении — ноги еле держат, дрожа от страха — Блейн осознаёт, что это его улица. Он, должно быть, подсознательно повторял шаги, которые они с Куртом проделали за время их прогулки, потому что его дом прямо у него по курсу, он уже его видит.
«Беги-беги-беги-быстрее, так близко», — проносится у него в голове отчаянная мантра в такт стучащему сердцу, и Блейн делает ещё больше над собой усилий по мере приближения к дому. Маленькая часть его мозга, всё ещё отвечающая за здравый смысл, приказывает ему на ходу сунуть в карман трясущуюся руку, чтобы достать ключи, пока он ускоряется усерднее, уже едва дыша, пытаясь на ощупь определить, который из ключей на связке от главной двери. Почти почти уже почти…
Блейн врезается в стеклянную дверь, по инерции ударяясь плечом, и копошится дрожащими руками в попытках открыть её. На одну душераздирающую секунду яркая вспышка острой паники заставляет его руки онеметь, отчего он чуть не роняет ключи — но не роняет, держится за них; и преуспевает в том, чтобы ступить одной ногой внутрь — и тут же захлопнуть за собой дверь. Кидается что есть мощи, даже не оборачиваясь через плечо, даже на долю секунды, потому что если он оглянется, Курт будет там. Прямо за ним, прямо сзади, с этим искажённым, жутким, уродливым лицом, несясь за Блейном, чтобы словить его, убить и впиться ему в шею.
Блейн еле отдаёт себе отчёт в сменяющих себя четырёх лестничных маршах — в случае аварийной ситуации всегда лестница, не лифт: в лифте можешь застрять, — не осознаёт даже раздирающего грудную клетку дыхания или топота, с которым он пулей взбирается по бетонным ступенькам с панической уверенностью, что он двигается недостаточно быстро, по определению не способен двигаться достаточно быстро.
И несмотря ни на что, у него каким-то чудесным образом получается преодолеть коридор и, суетно открыв дверь в свою квартиру, ввалиться внутрь. Приперев дверь всем телом, Блейн запирает её на все три замка, руки так неистово дрожат, что ему с трудом удаётся обхватить пальцами металлические щеколды. Этого мало, он знает, что этого мало: видел своими глазами, как Курт прикончил человека голыми руками, и дверь уж точно не послужит ему преградой. Если он следовал сюда за Блейном по пятам… Если сможет узнать номер его квартиры…
«Я умру». Осознание на удивление какое-то рассеянное, отстранённое; Блейн не может позволить себе гадать, будет ли это больно, или каким образом Курт это сделает, ибо единственное, что сейчас важно, — это поставить кого-то известность. Вытащив из кармана пальто мобильник, Блейн живо набирает ватными пальцами «9-1-1». Мышцы периодически пронзают яркие вспышки боли, особенно шишка на голове от ушиба о мусорку, но ничто из этого не имеет значения.
Его палец как раз собирается нажать на «вызов», когда нечто резко врезается во внешнюю сторону входной двери. Блейн пятится назад, обливаясь потом и бешено глотая ртом воздух, уставившись на дверь округлённым глазами. Тишина — а затем нечто сотрясает непрочное дерево.
— Блейн! — рявкает за дверью Курт высоким, озлобленным, резким голосом. Он звучит разъярённо, пленительная мелодичность его голоса теперь искажена и натянута. — Блейн, дай мне войти. — Новая серия настойчивых ударов заставляет дверь снова задрожать: Курт колотит о неё кулаком, осознаёт Блейн, отступая назад и в ужасе наблюдая за картиной. В ожидании, когда дверь даст трещину и обрушится ему в прихожую мелкими обломками. — Открой дверь! Пригласи меня, Блейн; скажи, что я могу войти.
— Вы дозвонились в службу 911; что у вас случилось? — спрашивает в динамике телефона профессиональный женский голос.
— Полиция, пожалуйста, мне нужна полиция, — спешит ответить Блейн, голос надламывается, рука прижимает телефон к уху в крепкой хватке. Его голос звучит высоко и напуганно даже для собственных ушей.
— Нет. Блейн, нет, только посмей, — кричит Курт через запертую дверь, сопровождая свой приказ очередным хлопком по её деревянной поверхности. На долю секунды Блейн готов поклясться, что он разбудит соседей — соседей, что соберутся в коридоре на шум и увидят его — но затем вспоминает, что это Нью-Йорк. Все его соседи наверняка слышали вещи куда похлеще. И уж точно знают, что лучше не высовываться во время громких и потенциально опасных коридорных перебранок.
«Почему дверь ещё не снесло?» — отстранённо проносится у него в мыслях, но мельком, потому что женщина в трубке в очередной раз просит его описать свою проблему всё тем же спокойным размеренным голосом, и Блейну что-то подсказывает, что она задаёт ему этот вопрос уже не первый, и не второй раз. Не может сосредоточиться, не может сфокусироваться.
— У меня за дверью человек, — дышит Блейн в трубку, изо всех сил стараясь говорить шёпотом. Но это не срабатывает, потому что Курт снаружи каким-то образом всё равно способен его услышать.
— Блейн, — раздаётся по ту сторону двери голос, однако отныне не повышенный в ярости. Он звучит по-жуткому спокойно, уверенно. Расчётливо и осторожно, будто в сдержанном гневе. — Блейн, если ты вызовешь сейчас полицию, ты понимаешь, что я сделаю? Я пойду на улицу и буду дожидаться их, чтобы повырывать им всем горла, когда они прибудут.
Женщина на том конце провода задаёт ему какой-то вопрос, но сердце Блейна столь стремительно и люто ушло в пятки, что он больше не способен переваривать слова. Телефон чуть ли не выскальзывает из его руки, пока он смотрит на окрашенную в белый деревянную дверь невидящим взглядом.
Их с Куртом разделяет настолько тонкий барьер. Его и чудовище, которое без секунды колебания убило сегодня человека, переломав ему кости и высосав из него всю жизнь. Блейн с трудом стоит на ногах: они ощущаются слабыми и ватными.
— Думаешь, я этого не сделаю? — шипит Курт быстро, высоко, язвительно. Перед глазами Блейна всплывает кровавая картина мужчины с улицы, свалившегося в мёртвую кучку костей и плоти. То, с какой лёгкостью Курт в два счёта расправился с кем-то, кто будет в три раза крупнее него; то, во что превратилось его лицо, о господи. — Думаешь, у них со мной есть шансы? Я уничтожу их, Блейн, и даже глазом не моргну. И вина будет на тебе.
— Сэр? — спрашивает у него в ухе женщина пониженным профессиональным голосом, несмотря на оттенок происходящего. — Сэр, вы в состоянии говорить? Можете сказать мне свой адрес?
Во рту пересохло и внезапно стало пусто, Блейн облизывает губы — и наконец подаёт голос: — Нет, — отвечает он, голос лишён каких-либо эмоций. — Нет, я… извините. Я ошибся. Простите, что потратил ваше время.
Когда Блейн нажимает большим пальцем на кнопку сброса, по ощущениям он будто подписывает собственный смертный приговор. И ни с того ни с сего тело резко даёт знать о своей изнурённости: как неистово его колотит, как стекает по задней части шеи пот и как болезненно сжимается желудок. Неожиданно Блейн осознаёт, что ноги больше физически не способны поддерживать его вес, подкашиваясь, приводя его колени в столкновение с блестящим деревянным ламинатом. Телефон со стуком падает на пол.
— Вот он мой молодчина, — сладенько тянет Курт по ту сторону, пока Блейн опускается на колени, тяжело дыша. Его голос вновь приобретает те кокетливые, соблазняющие нотки. Ярко контрастирующие с долгим, устрашающим скребежом, что не может быть вызван ничем другим, кроме как ногтями по дверной раме, протяжным и коробящим, заставляющим Блейна поморщиться.
— Так, — тихо произносит Курт, и Блейн прямо видит медленно расцветающую на его губах улыбку. — А теперь поступи разумно, Блейн, и пригласи меня внутрь.
Блейна пробирает дрожь, потому что Курт так близко. На расстоянии протянутой руки; между ними не больше метра в придачу с несколькими сантиметрами дерева, и Блейн так чрезвычайно уязвим. Он не понимает, почему Курт просто не ворвётся без приглашения, что мешает ему взломать дверь и заполучить то, что хотел с самого начала. Блейн не может взять в толк весь сегодняшний вечер, ничего совершенно, и весь его мир — вся его реальность — разлетается на тысячу осколков.
— Ты… сказал, что убьёшь полицейских, — произносит Блейн ослабшим голосом, не в состоянии двинуться с места, где он осел на пол в сокрушённой позе.
В сознании пролетают сцены — жестокие, неумолимые и слишком быстрые, чтобы осмыслить каждую из них по отдельности. Прекрасное лицо Курта корчится, перевоплощается и уродуется так, что больше не человеческое. Брыкающийся у стены мужчина, его вывернутые под неестественными углами запястья, бессильно болтающиеся по бокам, когда он пытался бороться сквозь агонию. Розовенький язычок Курта, показавшийся наружу, чтобы слизнуть остатки крови с его собственных алых губ, когда голубые глаза упёрлись в Блейна ледяным взглядом.
Последняя картина заставляет Блейн подавиться, и он резко встряхивает головой.
— Ты убил этого мужчину, ты… ты вырвал ему горло. Что… Кто т..?
— А ты как думаешь? — восхищённо урчит Курт, и звук скребущего деревянную раму ногтя звонко рассекает повисшую тишину.
На языке у Блейна таится слово, чёткое и ясное в своей невысказанной определённости. Окончательно сформулированное и невозможное, пляшущее на задворках его сознания. Но он не смеет озвучить его, не смеет воплотить в жизнь, потому что это глупости. Потому что этого не может быть: детские сказки, викторианские романы и чёрно-белые фильмы — никак не здесь и сейчас. Никак не c ним.
Но другого объяснения попросту нет.
Из-за двери доносится лёгкое, ласкающее слух хихиканье:
—Ты знаешь, — вздыхает радостный голос Курта. — Не притворяйся.
Блейна пробирает дрожь — долгая и неистовая по всему телу, — но он мысленно берёт себя в руки. Будущий юрист в нём принимается резво сопоставлять все факторы и срочно искать какое-нибудь разумное объяснение, напрягая ум. Он пробует успокоить себя единственным логичным выводом: по какой-то непонятной ему причине он в безопасности в своей квартире. Должен быть. Если бы Курт мог проникнуть внутрь, он бы уже давно это сделал. Забрызгал бы его кровью пол, мебель и занавески, но он этого не сделал. По причине, известной только самому Курту, Блейн в безопасности до тех пор, пока остаётся в пределах своих четырёх стен.
Так что ничто не мешает ему попытаться заодно получить у чудовища под дверью ответы на вопросы.
— Почему я? — быстро спрашивает Блейн, выдавливая слова наружу. — Что ты от меня хочешь?
Через барьер, разделяющий их, до Блейна доносится низкий, сладкий стон.
— Всё, — томно выдыхает Курт жарким, уверенным шёпотом — и Блейну требуется вся его сила воли, чтобы не стошнить при мысли о том, что для такого чудовища, как Курт, может означать «всё». Курт снова хохочет, звонко и умилённо. — У меня были все эти планы, знаешь. Я собирался сделать это для тебя романтичным. Цветы, свечи. Сладкий шёпот на ушко, с которым бы я привёл тебя к себе в постель и получил тебя всего себе. А потом, в очень волшебный момент… — слова переходят в мычаще-стонущий звук удовольствия. — Это было бы идеально. Незабываемо. Знал бы ты, как я расстроен, что нам помешали.
Сказанное пронзает желудок Блейна в очередном приливе отвращения — и, необъяснимым образом, чувством предательства. Он угодил прямо в ловушку, приходит к нему отстранённое осознание, и желудок скручивает тошнота. Курт игрался с ним ещё с самого начала, вводя его в заблуждение, тем временем медленно подводя его к обрыву. А самое ужасное, Блейн был счастлив следовать за Куртом на край света, был только рад непременно сдаться и позволить этому прекрасному юноше получить всё, что он пожелает. Он бы отдался так просто. Подкинутая его сознанием картина его самого, нагого, посреди пропитанных кровью простыней, со стеклянным устремлённым взглядом в потолок, заставляет Блейна съежиться в омерзении.
В памяти всплывает воспоминание мужчины с улицы, беспомощно дрыгающегося, когда клыки Курт вонзились ему в горло. Это бы произошло и с ним.
— Тебе не обязательно было его убивать, — заявляет Блейн ледяным голосом, мотая головой в сущем отвращении. — Того мужчину на улице — мы могли бы уйти, тебе не обязательно было…
— Он оскорбил тебя, — тон Курта внезапно делается стальным, опасным, низким, создавая у Блейна впечатление, будто его сердце сжимают в безжалостной хватке. — Он тебе угрожал. Конечно я должен был его убить, Блейн, не тупи.
Смешок, вырывающийся у Блейна, горький и суровый. Неуравновешенный, выдающий то, насколько близко он чувствует себя к тому, чтобы потерять сознание. Колени болят от такого положения, но он сомневается, что у него получилось бы подняться, даже если бы он попытался.
— Так что? — спрашивает Блейн, слова пропитаны горечью и неверием. — Только тебе теперь можно меня убить? Это… это бред какой-то.
Его встречает мёртвая тишина: Курт на это ничего не отвечает очень, очень долгое время. Отсутствие его голоса, такое ощущение, придаёт тишине звонкости; единственное, что заполняет пустоту, — это гудение холодильника и тиканье настенных часов в гостиной. Однако Блейн так же способен расслышать еле различимое за дверью дыхание Курта. Оно медленное, чему он никогда раньше не придавал значения. Затянутое, неторопливое даже в состоянии возбуждённости, устрашающе размеренное. Нечеловеческое. Его вниманию было предоставлено море знаков, которые он должен был заметить прежде.
Вот только… у него не было на то причины. Не посещало даже мысли, что подобное могло произойти в жизни, не говоря уже о том, что в его.
Наконец-таки, Курт подаёт голос:
— Я ведь слышу тебя, знаешь, — говорит он, его слова сливаются со звуком скребущего дверную раму ногтя. Он звучит задумчиво. Затаённо. — Как пульсируют кровью твои сосуды, твоё сердце. И твой запах. Твой страх. Ты так напуган, что воздух насыщен тобой, Блейн, это опьяняюще. Ты хоть представляешь, что это со мной делает?
Пустого омерзения недостаточно, чтобы заставить его что-либо ответить. Блейн решительно поджимает губы, уперев взгляд в пол, и сжимает на ногах руки.
— Ты пахнешь так восхитительно, Блейн, для меня. Так восхитительно, — мычит Курт; и звук был бы приятен, если бы всё в этой ситуации не вопило о своей аморальности. — Ты не можешь прятаться от меня вечно, ты ведь понимаешь. Всё, чего ты этим добиваешься — это заставляешь меня хотеть тебя ещё сильнее, — за этим следует скользящий звук, словно Курт оглаживает ладонью поверхность двери. — Спокойной ночи, моя сладкая игрушка. Крепких снов.
И вот так просто Курт исчезает. Ни томительно медленного дыхания за дверью, ни скребущихся о дерево ногтей. Но и без звука удаляющихся шагов. Просто… тишина. Как будто ночной кошмар рассеялся.
Блейн неустойчиво встаёт на ноги. Шагнув к двери, он нервно заглядывает в глазок: никого. Обычный пустой коридор.
Однако, стоит ему отпрянуть от двери, как та подозрительно прогибается. Как будто снаружи о неё опирается нечто тяжёлое, вне поле его зрения.
Чувствуя себя так, словно его обдали ледяной водой, Блейн слышит, как из собственного горла вырывается крохотный скулящий звук. Он не хочет знать, что прислоняется снаружи к его входной двери. Не может посмотреть, но вынужден: любопытство через край, ужасное, гложущее. Перед глазами мелькают жуткие картины: скинутые ему под дверь трупы соседей, мёртвое тело прохожего. Блейну нужно знать, ему нужно. Хотя бы одним глазком.
Твердя самому себе, что должно быть что-то ещё, кроме пары сантиметров дерева, не позволяющее Курту проникнуть внутрь — потому что другого не дано — Блейн собирается духом. Впивается зубами в губу, напрягается всем телом, откидывает щеколды — и резким движением распахивает дверь, потянув ручку на себя.
С отворившейся дверью на порог его квартиры по инерции опрокидывается коричневый портфель. Блейн одаривает ничем не примечательную собственную сумку непонимающим взглядом, прежде чем он вспоминает. Как воспользовался ей, чтобы сбежать от Курта на улице; как зарядил ей ему по лицу, а после бросился в бега, кинув её на том тротуаре.
Осознание того, как именно она вернулась домой, заставляет его колени онеметь.
Портфель выглядит неповреждённо, и в коридоре никого не видно. Часть ремня чудом оказалась у него в квартире в безопасной дистанции от порога. Одним рывком Блейн дёргает за лямку, затаскивает сумку внутрь так быстро, как только может, и непременно нечаянно-громко хлопает дверью. Повторно запершись, Блейн обшаривает сумку раз, второй — ничего необычного. Никаких спрятанных для него сюрпризов, никакой потайной записки или куска тела в одном из карманов. Его обычный портфель с учебниками, тетрадями и затолканной сверху курткой.
Чувствуя себя раздавлено и невыносимо напуганно, Блейн бессильно валится на диван, прячет лицо в ладонях — и всеми силами старается не впасть в отчаяние.
***
Блейну требуется пять минут, которые он проводит в сущей панике, уткнувшись головой в руки, отчаянно пытаясь думать — думай думай думай думай думай ну же, — чтобы собраться с мыслями и хотя бы попытаться преодолеть всеобъемлющий ужас сегодняшнего вечера. Сосредоточенно концентрируясь в рьяных поисках какого-либо входа из ситуации, Блейн крепко зажмуривает глаза, лишь бы не видеть невинно поглядывающий на него с пола портфель, и старательно заталкивает свой страх в самый дальний угол сознания. Он ничем ему не поможет; не сейчас, когда ему необходимо срочно искать выход. Когда Блейна наконец-то озаряет то, что ему нужно сделать, это оказывается до такой степени элементарно, что он, резко отдёрнув голову от ладоней с глубоким вдохом, мысленно карает себя за то, что он такое идиотище. Не теряя больше не секунды, Блейн сбрасывает с себя тяжёлое, взмокшее от пота пальто, накидывает его на спинку стула и поднимается, чтобы предпринять необходимые меры. «Он всего лишь пытается меня запугать», — заверяет себя Блейн в приливе твёрдой решимости, стараясь не обращать внимания на предательский ужас, всё так же скручивающий его внутренности в отвратительные узлы. Густой и неумолимый — словно Блейн проглотил что-то, что не должен был, и теперь вынужден терпеть, как оно оседает в желудке тяжёлым грузом. «Хочет заставить меня паниковать, но я не позволю. Поступлю правильно, поступлю разумно. Не дам ему держать меня тут в страхе, как какое-то беспомощное животное в клетке». Блейн до сих пор помнит, как когда-то в школе Дэвид, во времена своей чудаковатой одержимости ужастиками, насильно вынудил Блейна и Уэса разделить с ним сею, продлившуюся не дольше пары месяцев, участь. Оба за просмотром посмеивались с друга и закатывали глаза на его нелепое помешательство, но было трудно самим не окунутся с головой в сюжет, едва фильм начинал играть на экране. Напряжённая музыка, шок, когда на экране что-то резко возникало; крики и оры жертв, чьи жизни подходили к жестокому концу. И никак не приходил на помощь тот факт, что они всегда смотрели эти фильмы с выключенным светом у Дэвида на подвальном этаже, теснясь втроём на диване и забывая про попкорн каждый раз, когда атмосфера на экране начинала накаляться. Но лучше всего у Блейна отпечаталась в памяти мантра, которую Дэвид начинал бубнить себе под нос чуть ли не постоянно, стоило ситуации достигнуть критического момента. Раскачиваясь рядом с Блейном взад-вперёд, уставившись на экран со смесью тревоги и негодования на лице. — Да звони же в полицию, дубина, чтоб тебя, — сетовал он, кидаясь попкорном в экран, в то время как Уэс смерял его через макушку Блейна укоризненным взглядом. — Почему никто никогда не звонит в грёбанную полицию? Обдурил меня однажды — позор тебе, обдуришь меня дважды… Руки трясутся лишь самую малость от прилива новообретённой решимости; Блейн наклоняется и поднимает с ламинатного пола забытый мобильник. Потому что он знает, что должен сделать. Существуют профессионалы, которые будут куда более компетентны в данной ситуации. У полицейских, в отличие от Блейна, есть оружие, электрошокеры и требующийся опыт по борьбе с преступниками вроде Курта. Пусть на данный момент Блейн обречён томиться взаперти, ему ничто не мешает пока ещё обратиться за помощью. Курт всего лишь блефует, твёрдо убеждает себя Блейн. Пытается держать его в страхе и немощности, ибо сам не может проникнуть внутрь и не хочет, чтобы Блейн вызывал подмогу. Ибо знает, что его могут сразить. И от мысли — от одной лишь мысли — о том, чтобы не предпринять даже попыток доложить о Курте полиции, позволив ему свободно гулять по городу, убивая людей налево и направо, когда ему заблагорассудится… Блейна начинает тошнить ещё сильнее. Курт один. У них будет преимущество в количестве, а также в наличии ружья — и у Курта не будет шансов. Причина, по которой он пришёл в бешенство, когда Блейн пытался ранее им звонить, — это потому что они могут с ним справиться, они должны. Это полиция, они знают своё дело. Блейн в данной области совершенно не сведущ, и это первый признак, когда время вызывать на помощь кого-то уполномоченного. Даже не предоставив себе минуты на размышление о том, что он будет говорить, Блейн набирает три заветные цифры и жмёт «вызов». — Здравствуйте? — выпаливает он, даже не дожидаясь, пока оператор закончит свою вступительную реплику. Стараясь звучать максимально убедительно и уверенно, но в голосе по-прежнему присутствует заметная дрожь, создавая впечатление, что он эмоционально измотан. «И хорошо, — думает Блейн, — это только поможет». — Да, мне нужна ваша помощь. Меня преследовало чудовище в облике молодого человека. Он выглядит слабо — стройный, красивый — но убил сегодня человека у меня на глазах. Разорвал его на куски голыми руками. Не бросайте трубку, я… нет, я не думаю, что наркотики имеют какое-либо к этому отношение, и я вас не разыгрываю, клянусь. Он силён, сильнее, чем вы можете себе представить. Пошлите опытных, вооружённых людей на перекрёсток Восточной Восемьдесят второй и третьей — вы найдёте там кровавый труп кавказца, клянусь. Я… нет, я не могу. Извините, я… Мне пора. Будьте осторожны. Повесив трубку, прерывая женский голос оператора на полуслове, Блейн ещё долго смотрит в пустой экран мобильника. Внизу живота притуплённо гложет какое-то чувство; знание того, что он сделал всё, что мог, давит камнем на сердце. Анонимное заявление показалось ему более безопасным вариантом, чем дать им своё имя (лишний раз перестраховаться не помешает); а насчёт Курта — откуда ему знать, что это настоящее имя чудовища. Но этого должно хватить. По крайней мере, они поставлены в известность. Другие люди поставлены в известность и будут следить за порядком. Исполняя свои обязанности и охраняя жизни людей. Отложив телефон на кофейный столик, Блейн медленно опускается обратно на диван. Всё тело гудит притуплённой тревогой; комната накалена ей, душит Блейна. Он понятия не имеет, что ему делать теперь, после звонка; чувствует себя оцепенело и сюрреалистически. А встать сейчас и пойти спокойно готовиться ко сну кажется комичным, после столь кошмарных событий сегодняшнего вечера. И потому он продолжает сидеть и ждать в тишине — мышцы напряжены, спина натянута струной, — наполовину ожидая в любую секунду вновь услышать этот голос. Игривый, язвительный, прямо у себя под дверью. Глумящийся над Блейном, чарующий и ангельский, льющийся из уст дьявола. Но день выдался длинным, и это постепенно даёт о себе знать. Свершилось немыслимое, ночные кошмары воплотились в жизнь, и весь мир Блейна перевернулся с ног на голову в мгновение ока. Проходят минуты, в течение которых он напряжённо сидит в мёртвой неподвижности, но неутомимый ужас забирает столько сил. Требуется каждая капля сосредоточенности и сфокусированности, чтобы ни на миг не потерять бдительности и готовности. Страх медленно меркнет в своей резкости и грубости, становясь вязким и податливым, бурля внутри присмиревшим огнём. Тяжело моргая, Блейн несмело прислоняется спиной к подушкам дивана. Он всеми силами пытается не дать сну овладеть им — честно пытается. Но изнурённость вероломно настигает его, в то время как страх всё тлеет внизу живота, и наливает его веки тяжёлым свинцом, незаметно подкрадываясь и утягивая Блейна в свои объятия, — пока он, в конце концов, не смыкает глаза и не ныряет под ленивую пелену сна.***
В приглушенном свете спальни их окутывает мглистый раскалённый воздух; внизу живота Блейна вспыхивает чудовищный жар, заставляющий его, не разрывая поцелуя, сокрушенно простонать Курту в губы. От этого звука руки Курта фанатично сжимаются у него в волосах, притягивая его ещё ближе, прижимаясь к нему всем телом так сладостно, так правильно. Они только пришли со своего третьего свидания, и Блейн весь буквально вибрирует желанием, вжимаясь в стройную фигуру Курта. Всю дорогу сюда он провёл в тумане от эйфории после того, как Курт пригласил его обратно к себе, когда на экране кинотеатра пошли титры. Всё мучаясь вопросом, означало ли это то, что он подумал, или это он переступал черту. Как оказалось, под своим приглашением Курт подразумевал именно то, что было у Блейна на уме. Боковым зрением он может разглядеть постельное покрывало и плотные шторы насыщенного бордового цвета, что характеризует романтику, близость и интимность. Комната уставлена множеством миниатюрных свечей, свет от которых играет и танцует на стенах, рисуя на их переплетённых телах пляшущие тени и окуная кожу в тёплые цвета. Крепко сжимая предплечья Курта, Блейн самозабвенно позволяет ему вести в поцелуе и охотно льнёт к его прикосновениям, ощущая, как голова кружится, пускаясь в свободное плавание. — Твою мать, как ты прекрасен, — бормочет ему в губы Курт и цепляет зубами его нижнюю губу, оттягивая её, покусывая. Блейн охотно отдаётся прикосновению, хныча от толики боли, переплетённой с удовольствием; веки трепетно сжимаются от одного этого чувства. — Обожаю твой запах, боже, Блейн. Хочу тебя так сильно… — Хочешь..? — спрашивает Блейн шёпотом, срываясь на грубый стон, когда Курт соскальзывает губами ему на шею. Присасываясь ими к пульсирующим на ней жилкам и принимаясь вылизывать чувствительную кожу с таким запалом, который заставляет Блейна нетерпеливо дёрнуть бёдрами и, обвив талию Курта руками, впиться ему в спину пальцами. — Я… мы не обязаны, но если хочешь… Курт прикусывает его шею с такой силой, что всё тело пронзает вспышка боли, лишая Блейна дара речи, прежде чем он успевает закончить предложение. Блейн слышит собственное сбившееся дыхание, и то, как его тяжёлые горячие вдохи-выдохи растворяются в теми комнаты; и это всё, на что он способен, — комкать в стиснутых кулаках у Курта на спине шёлковую рубашку и глотать ртом воздух, как утопающий. — Позволь мне, — рычит Курт, ведя Блейна спиной к кровати с такой скоростью, что тот чуть ли не заплетается в ногах, крепко цепляясь за плечи Курта. — Умоляю, Блейн, позволь мне; мне так нужно. Нужен ты, нужно почувствовать тебя внутри… — О господи, — обессиленно лепечет Блейн; кровь пульсирует в бешеном ритме, жарко закипая в венах. Они ни разу не заходили так далеко; ни разу не заходили дальше накалённых поцелуев в укромных уголках общественных мест по окончанию их считанных свиданий. Им ещё даже ни разу не выдалось случая довести друг друга до разрядки. Любой здравомыслящий человек согласился бы, что это должно ощущаться слишком. Вот только Блейн настолько окаменел в штанах, что уже не может, и одна мысль о том, как Курт растягивает его, погружается внутрь, обнажая и наполняя его в божественно интимном смысле… — Боже мой, да, умоляю. Ухмылка, в которой расползаются губы Курта, до того самодовольна и ликующа, что по праву должна казаться оскорбительной. Однако всё, что чувствует Блейн — это изводящее разнузданное желание. Он хочет этого, нуждается в этом так сильно, нуждался в этом всегда — начиная с того дня в переулке, когда впервые заглянул в эти голубые глаза и навечно попал в плен. С их знакомства прошло меньше двух недель, и должно казаться, будто они торопят события — Блейн не ханжа: любит заниматься сексом, получать разрядку и вступать в близость со своими парнями; но он всегда выжидал хотя бы месяц, прежде чем заняться подобным с кем-либо, перебарывая минуты слабости при помощи рук и губ, оттягивая до последнего, чтобы быть уверенным, прежде чем кидаться в омут с головой. Но Курт… боже, Курт совершенно не сравним ни с кем из его бывших. Ни с кем из всех его знакомых. Он хочет с Куртом всего на свете, и о каком ожидании может быть речь, когда он знает, что они могли бы заполучить это прямо сейчас. Обхватив руками плечи Курта, Блейн впивается в его губы поцелуем, но Курт не теряет времени и быстро занимает первенство, лениво скользя ртами в небрежном танце губ, языков и отчаяния. Чувствуется так, словно Курт срывает с него все покровы, узнавая изнутри; скользнув под ткань рубашки, он принимается оглаживать его спину ладонями, проводя руками по разгорячённой коже и нежно царапая широкую спину ногтями; неожиданность касания заставляет Блейна покрыться мурашками и простонать. Со сверхъестественной скоростью Курт разрывает поцелуй и стягивает через его голову рубашку. Откидывает её на пол и немедленно припадает обратно к губам Блейна в рьяных сбивчивых поцелуях, работая над пуговицами его ширинки. На несколько долгих секунд Блейн оторопело хватается руками за пустой воздух, прежде чем прийти в себя от жарких охмеляющих прикосновений достаточно, чтобы приняться неслушающимися пальцами за пуговицы на рубашке Курта. Они избавляют друг друга от одежды стремительно и суматошно, слишком увлёкшись ртами, руками и касаниями, чтобы волноваться об элегантности или сдержанности. Блейн никогда не видел Курта таким запыхавшимся: с округлившимися до блюдец глазами он выглядит эротически взъерошенно, когда отстраняется на несколько беглых мгновений, за которые Блейну удаётся как следует его разглядеть. В тусклом свете комнаты кожа Курта тёплая и румянистая, когда одежда спадает на пол, всё больше обнажая его превосходную бледноту. Каждому взгляду и каждому его прикосновению присуща исступлённость, которую Блейн наблюдает в нём впервые: до сей поры, когда они проводили время вместе, Курт всегда представлял собой воплощение безупречного самообладания и контроля. От осознания своей желанности Блейн чувствует, как желудок сладостно скручивает в жаркий узел. Совсем скоро оба полностью обнажены; руки Курта суетно обшаривают его грудь и оглаживают плечи, словно он пытается запомнить Блейна таким. И обнажённый Курт — это… о боги, это совершенство. Каждый изгиб его тела будто выгравирован, изваян; член смуглый, изящный и прекрасный, как и весь Курт. Не в состоянии совладать со своим томным, сбившимся дыханием, Блейн тянется рукой взять его налившуюся эрекцию в ладонь. Любопытно его сжимая, он заставляет Курта сдавленно простонать и толкнуться бёдрами вперёд — как внезапно мир вокруг пошатывается, и спина Блейна со всей силы впечатывается в мягкую, упругую поверхность. Блейн стонет, осознав, что Курт повалил его на постель со своей нечеловеческой скоростью и залез на него верхом. Сталкиваясь с Блейном бёдрами, Курт напористо вдавливает его в матрас, заставляя его откинуть голову назад и вцепиться руками в покрывало; втягивая в лёгкие кислород, Блейн ответно подаётся бёдрами кверху. — Да, — выдыхает Курт, горячо, сокровенно и интимно, когда они начинают лихорадочно раскачиваться на кровати. — Да, именно. Будет так замечательно, слышишь? — Прошу, — хнычет Блейн, задыхаясь, и делает усилия приподняться, чтобы поцеловать Курта, но на деле же просто прижаться губами к уголку его рта. Скольжение их тел такое идеальное и такое мужское — тягостное трение посылает по позвоночнику Блейна будоражащие искры терпкого наслаждения. Вскоре Курт отрывается от него, и Блейн, не раздумывая, силится подняться следом: хочет сделать Курту приятно, обхватить губами его член, вобрать его глубоко-глубоко — свести его с ума; но Курт твёрдо надавливает ему ладонью на грудь и рывком вжимает его обратно в кровать, отчего-то грозно рыча: глаза сверкают молниями, волосы в районе ушей взлохматились, выбившись из-под укладки. — Не могу ждать, — произносит он на горячем выдохе; его прекрасный голос низкий, повелительный и не принимающий никаких возражений. — Не могу больше ждать. Всё развивается так стремительно — так быстро, что Блейну с трудом верится в реальность происходящего. Он открывает рот, собираясь что-то сказать, но слова застревают комом в горле. — Хорошо, — отвечает он вместо этого, беспомощно кивая и чувствуя, как лицо вспыхивает краской от отчаяния. — Хорошо. Без лишних слов Курт тянется к прикованному столику и выдвигает необходимый ящик, наспех доставая оттуда баночку смазки; прилив нетерпения, пробивающий Блейна при виде неё, заставляет его мучительно изогнуться на покрывале. Его вход уже чувствителен и уязвим в ожидании, уже предчувствуя, что последует дальше. Всё так волнительно, пьяняще и уязвимо, а они ещё даже не приступали. Открыв крышечку, Курт выдавливает себе на пальцы обильное количество и отставляет смазку обратно на тумбочку. Не разрывая с Блейном зрительного контакта — взгляд накалённый и дикий, — он перебирается на кровати, преклоняется у Блейна между ног и, подтолкнув кверху его колени, надавливает ему на вход смазанным пальцем. Прошло немало времени с тех пор, как Блейн в последний раз проходил через этот процесс; он шипит от касания, перед тем как его тело вспоминает ощущения. Уже через секунду лёгкое прикосновение превращается из неожиданного в желанное и дразнящее — этого мало, тело зудит в ожидании большего — и стоит Курту прибавить давления, как Блейн уже откровенно стонет и насаживается на сладкое вторжение. — Ты уже делал это, — тихо констатирует Курт, проталкивая внутрь первый палец. Аккуратно, уверенно, встречая минимальное сопротивление, так как тело Блейна знакомо с ощущениями. Знает, что следует за этим, помнит, как блаженно это чувство. Он вяло кивает, зажмурившись, учащённо дыша по мере приятного проникновения. Даже один палец кажется непомерно большим после столь долгого перерыва; то, как он растягивает, погружаясь всё глубже, — восхитительно. — Глаза не закрывать, — велит Курт мрачным тоном, и Блейн мгновенно их распахивает. Курт смотрит на него жадным взглядом, скользя пальцем внутрь и выскальзывая обратно — а затем сгибая его, и у Блейна неумолимо белеет в глазах от ослепляющей вспышки удовольствия — он стонет и извивается с крепко вжатым внутри пальцем. Курт намеренно какое-то время тревожит пальцем это местечко, дразня, играясь с Блейном. Извлекая из его горла жалостливые звуки, снова надавливая, задерживаясь так долго, что заставляет Блейна заскулить, — а потом вытягивает палец наружу, чтобы добавить ещё один. От идеальной растяжки Блейн охает и стремится бёдрами навстречу новому прикосновению. — Так хорошо принимаешь мои пальцы, Блейн, — говорит Курт, принявшись двигать внутри рукой; голубые глаза потемнели и мерцают молниями. Наклоняет голову набок: — Сколько людей видело тебя таким? Открытым, уязвимым и отчаявшимся? — Я… я не… — слова Блейна обрываются его же сумасшедшим стоном, когда Курт начинает жёстко трахать его пальцами. — Были их касания такими же приятными, моя прелестная игрушка? — одна рука крепко хватает его за бедро, пока другая всё работает в диком ритме, заставляя пальцы на ногах Блейна подворачиваться. — Такими же особенными, как мои? — Нет… Никого как ты, Курт, умоляю, — слова правдивы, более правдивы, чем Блейн способен себе представить, и он ума не приложит, зачем когда-либо тратил время на какого-то другого, если где-то всегда был Курт, в тысячу раз лучше всех на свете. Ухмыляясь, Курт вытаскивает пальцы и вторгается вновь уже тремя, и Блейн не может сдержать крика. Слишком недостаточно смазки и слишком безбашанный темп, но всё это только делает ощущения прекраснее. Пальцы растягивают, дерут, скользят внутри, доводя его до безумия. А Курт созерцает творимую им самим картину, следя с невероятной сосредоточенностью за лицом Блейна. Как будто глядя на что-то чересчур захватывающее, чтобы существовать в помине. Блейн замечает, как Курт неоднократно вбирает носом воздух в глубоком вдохе, и как каждый его пробивает неистовой дрожью, — всё не переставая терзать тело Блейна пламенной негой. Когда Курт резко извлекает пальцы, Блейн содрогается, глотая ртом воздух от внезапной опустошённости. Это слишком, ему нужен Курт, так срочно нужно, чтобы его наполнили… Но даже в пылу момента всё тело сковывает напряжение и он замирает, когда Курт хватает его бёдра. И прислоняется к нему в готовности проникнуть — без защиты, вот так просто, — в сознании Блейна раздаётся важный звоночек. — Курт, — выдыхает он, мотая головой. Облизывает губы. — Презерватив… нам нужно… — Ты пробовал с кем-либо без? — спрашивает его Курт спокойным размеренным голосом, за исключением шероховатых ноток и того, как его пальцы впились Блейну в бёдра. На вид он заведён лишь самую малость, но Блейн чувствует, как всё его тело сотрясается в отчаянном желании. — Я… нет, но… На что Курт накрывает его рот своим, яро сминая его губы в поцелуе, безжалостно кусая их острыми зубами. Чтобы дотянуться, ему пришлось чуть ли не согнуться пополам, вдавив Блейна обратно в матрас, всё так же крепко сжимая хватку на его ногах. Это притязание, акцентирование. Когда он, отстранившись, медленно создаёт расстояние между их лицами, пристально глядя Блейну в глаза, дыхание того участилось и взгляд сделался стеклянным. — Тогда мы оба чистые, — твёрдо говорит ему Курт. Блейн практически готов перечить снова, но глаза Курта такие голубые, глубокие и пленяющие, настойчиво держащие с ним зрительный контакт, заглядывая в самую глубь, постигая и овладевая. В конечном итоге Блейн слабо кивает и, когда Курт награждает его повторным поцелуем, он прямо-таки чувствует прижавшуюся к его губам ликующую улыбку. Через мгновение они отстраняются, и Курт заново принимает позицию, готовясь проникнуть в Блейна, предварительно добавив на член ещё чуточку смазки. Блейн уже чувствует его там: крупная, твёрдая головка, прижавшаяся к его входу. Блейн никогда прежде не делал этого без презерватива, и незнакомые ощущения слегка действуют на нервы и сбивают с толку: кожа вместо привычно скользящего гладкого латекса, — но это Курт, и каким-то образом это прогоняет любые подкрадывающиеся страхи. И стоит Курту начать проникновение, как последняя мысль вылетает у Блейна из головы. — Чёрт, — шипит он, вдавливая голову в подушку, пока член Курта постепенно проталкивается внутрь. Он ощущается громадным, растягивая Блейна и стремясь всё глубже, наполняя его так идеально, так совершенно, в то время как бледное тело дрожит от заметных усилий не вогнать себя за раз на всю длину. — Курт… Вбирая в лёгкие побольше воздуха, Курт над ним всё заходит и заходит до тех пор, пока целиком не погружается в Блейна — настолько глубоко, насколько он способен войти. Они полностью вжаты друг в друга, кожа скользкая от пота, Курт чувствуется таким большим и реальным, и давяще-жгучее чувство — всё, что для Блейна существует. Когда Курт выходит и вторгается обратно, по ощущением это как будто весь мир Блейна разлетается в прах. Шок от скольжения ослепляет и посылает вибрации; его вход сужается, сжимая хватку на члене Курта, когда тот вновь толкается внутрь. Внутрь, наружу, наращивая темп и толкаясь жёстче. Блейн сжимает в кулаках алые простыни, откидывая голову назад и оголяя шею от резкой пылкости движений: Курт не даёт ему время привыкнуть и не прибавляет скорости аккуратно, со временем — просто находит желанный ритм и берётся овладевать им. Это грубее излюбленного Блейном темпа, но так хорошо: инстинктивно, зверски и свирепо, как у Блейна никогда и ни с кем прежде не было, ни разу. Он подаётся бёдрами в ответ, как только может, но Курт крепко удерживает его за ноги, контролируя темп и скорость, самостоятельно получая удовольствие посредством тела Блейна. Ангельское лицо Курта над ним искажено в смеси напряжённости и желания, пока он усердно раскачивает бёдрами, проталкиваясь внутрь и выходя наружу с натренированной лёгкостью. Выглядя изголодавшимся, Курт разглядывает под собой лицо Блейна, метаясь взглядом от губ к ресницам, к румянцу на щеках, в то время как тот извивается под ним и скулит, чувствуя себя ещё более обнажённым от того, как глаза Курта оголтело впитывают каждую черту его лица. Мир сужается до трения кожи о кожу и отчаянной необходимости, и Блейн даже представить себе не может, насколько непередаваемо восхитительно ощущается давление внутри. Каждые несколько толчков член Курта задевает местечко, которое посылает от позвоночника Блейна до кончиков пальцев электрические разряды, вытягивая из него тяжёлые стоны, хныканье и бессвязный лепет. Курт такой огромный, такой большой, такой идеальный. Блейн из всех сил старается толкаться бёдрами навстречу каждому резкому толчку, когда Курт начинает двигаться быстрее, — и издаёт грубый протяжный стон: растяжка и шлепки их сталкивающихся бёдер просто потрясающи, когда Курт берётся неприкрыто в него вбиваться. — Так идеален, — рычит Курт, сталкиваясь с ним бёдрами, пока Блейн сжимается вокруг него и извивается в простынях. — Так прекрасен. Кончишь, Блейн? Хочу увидеть, как ты кончаешь. Должно быть слишком скоро — Блейн знает; но тугой жар уже скручивается внизу живота невыносимой спиралью. Хныча в отчаянии, Блейн судорожно кивает, всеми силами стараясь не смыкать глаз, чтобы не прекращать созерцать то, как Курт смотрит на него, двигая бёдрами. Он невероятен, до боли невероятен, изучающий его накалённым взглядом. Курт отпускает одной рукой его бедро, чтобы потянуться между их телами — и Блейн взвывает, когда ладонь Курта оборачивается вокруг его твёрдой эрекции. — Правильно, — грубо шепчет Курт, безжалостно работая кулаком, не переставая размашисто его трахать. Глаза потемнели, прорезающийся красный ободок неистовый и ослепляющий в свечном освещении. Облизывая губы, Курт наклоняется ближе: — Ну же, Блейн. Рука сжимает именно так, как нужно, и ритм такой быстрый, неумолимый и идеальный, что Блейн чувствует, как всё тело сжимается, балансируя на пике. Веки трепетно смыкаются; по всем конечностям разливается жар, заставляющий его вход сократиться вокруг члена Курта; и Блейн конвульсивно содрогается, когда вспышка оргазма настигает его — яркая, раскалённая, сокрушающая. Глаза Курта наливаются кровью, Блейн вздрагивает под ним и ахает, долгожданно изливаясь под сладостное давление, а Курт, тем временем, прячет лицо у него в шее и… …боль, пронзительная, самая настоящая и разрезающая, когда клыки Курта вонзаются глубоко ему в кожу. Блейн вскрикивает от удивления, силится отстраниться, но Курт чересчур силён, с лёгкостью удерживает его на месте, продолжая разнузданно в него вбиваться, впившись зубами ему в глотку. Начинает всасывать кровь — и это больно, так больно, когда Курт безжалостно присасывается к его ранке губами и принимается её обсасывать, не прекращая трахать его, расшатываясь уже в каком-то озверелом ритме, но Блейн едва ли ощущает что-либо помимо раздирающей агонии в шее. Его руки обессиленно царапают Курту грудь, руки — что-нибудь, лишь бы оттолкнуть его, когда сознание захлёстывает волна оторопелой паники, перекрывающая доступ к здравому мышлению. Неожиданно Курт силён, непоколебим, жесток и пригвоздил его к кровати, заставляя голову закружиться от осознания, что Блейн не может вырваться… Всё вокруг меркнет, мутнеет и гаснет по мере того, как Курт высасывает из него всё живое. Блейн чувствует, как Курт совершает последнюю пару зверских толчков и замирает: внутри растекается его горячее семя, и Курт мычит ему в шею, посылая прямо через кровавую рану терзающие вибрации. Блейну страшно, Блейну так страшно, но комната мрачнеет и уменьшается в размерах, и у него больше нет сил за неё цепляться. Последнее, что улавливает его взор, когда его веки вымученно смыкаются, — это Курт, отстранившийся от его шеи — только это не Курт. На его месте чудовище: лицо исковеркано, отвратительное, жуткое; яркие кровавые глаза и изуродованная морда — чудовищная, изуродованная морда. Острые клыки и стекающая с заляпанного подборка кровь; губы растягиваются в ухмылке, обнажая нечеловеческое количество зубов; голова склоняется набок; монстр припадает обратно к его шее, вонзая ему в плоть клыки… …и Блейн вскрикивает, брыкаясь на диване, пробуждаясь; шею сводит пульсирующей болью, сердце так бешено разрывает грудную клетку, что Блейн не может дышать, задыхаясь и сжимая в руках пустой воздух; лицо обдаёт волной жара. Рука взмывает к шее; он знает, что она вспорота, изодрана: сплошные голые жилы, плоть и липкая кровь, потому что он чувствует, как она льётся, — и боль такая раздирающая, что перед глазами всё кружится от её потери и невыносимой агонии. Но когда его дрожащие подушечки пальцев в самом деле соприкасаются с шеей… Ничего. Кожа на ней горячая и скользкая от пота, но гладкая и целая. Никакой раны. Никакой крови. Боль всё так же пульсирует, изводит, жжёт, даже пускай умом Блейн понимает, что физически на шее повреждений нет. Совершенно никаких, даже малейших. Тело дрожит от посторгазменной неги, что была резко обрублена болью и ужасом; между ног по-прежнему присутствует ноющая тяга. Глотая ртом воздух и давясь им, Блейн, не веря в происходящее, крепко сжимает шею рукой. И медленно — постепенно — всё начинает терять свой окрас. Тусклея в деталях, ускользая сквозь пальцы, пока Блейн сжимает свою нетронутую шею и дышит. Это был сон, говорит он себе. Всего лишь сон — но куда… правдоподобнее всех остальных снов, когда-либо ему снившихся. Настолько яркий, что Блейн до сих пор чувствует острую боль, даже когда знает, что её нет, и видит чудовищное подобие лица Курта, склонившегося над ним — так, словно это настоящее воспоминание. Всё ещё ощущает трепет оборванного блаженства, заставляющий его тихо грязнуть в чувстве вины, тошноты и сущего ужаса. Тяжело дыша, содрогаясь всем телом, Блейн вдруг осознаёт, что Курт начал снится ему ещё с того самого первого дня в переулке. Прошлые сны тоже на удивление отличались отчётливостью и иммерсивностью — он полагал, они были результатом подавляемой им симпатии, приправленной досадой от невозможности снова увидеться с юношей. Но это… это было в десятки раз накалённее тех нескольких первых снов, и намного, намного реальнее. Чувствуя себя крайне беспокойно и неуверенно, Блейн в последний раз оглаживает рукой непокалеченную шею. Ощущает прилив слабости и облегчения. Но это длится недолго, ибо в сознание так же стремительно возвращаются события прошлого вечера, которые, на этот раз, случились наяву. Сердце уходит в пятки, когда голову заполняют воспоминания: хряст костей, это чудовищное лицо, дрыгающийся трясущиийся мужчина, брызжущая из его шеи кровь, звонок в полицию… Звонок в полицию. О боже. Умом Блейн осознаёт, что причина в том, что он всё ещё эмоционально нестабилен после ночного кошмара, но в то же время ему просто срочно нужно знать. Суматошно роясь повсюду в поисках пульта, Блейн на взводе, и чувствует лёгкую тошноту от волнения, которого вчера у него не наблюдалось. Наконец отыскав затерявшийся между диванными подушками пульт, Блейн включает телевизор и щёлкает на первый пришедший ему в голову канал местных новостей, затаив дыхание. В течение долгих мучительных минут он неотрывно мозолит взглядом экран, едва моргая, пока двое дикторов обсуждают новости спорта, затем пробки, а затем погоду. Это не самый быстрый способ узнать то, что его гложет, но это всё, на что он в данный момент способен. Желудок скручивается в неумолимый узел, и Блейн понятия не имеет, хочет ли он вообще что-либо услышать или нет. Он сидит, и смотрит, и ждёт. И как только напряжение начинает покидать его тело — едва появляется огонёк надежды на долгожданное успокоение после сопутствующей новому кошмару эмоциональной встряски — едва Блейн собирается выключить телевизор и зайти в Интернет, как миловидная блондинка-диктор сменяет тему. И у Блейна леденеет в жилах кровь. «…для тех, кто совсем недавно к нам присоединился: на углу Восточной Восемьдесят второй улицы и Третьей авеню было найдено двое мёртвых сотрудников полиции, — как показало следствие, они были убиты сегодня в предрассветных часах. На данный момент мы не располагаем достаточным количеством информации; однако, согласно протоколу, оба защитника закона следовали координатам из поступившего им незадолго до этого анонимного звонка. Подозревается групповое преступление. Тела обоих полицейских на момент обнаружения были частично обескровлены, что, стоит ли говорить, повергло должностных лиц в шок. Данная фотография найденного на месте преступления послания несёт в себе жестокий характер и не рекомендована к просмотру зрителями со слабой нервной системой». Когда на экране показывают снимок, Блейн в буквальном смысле чувствует себя так, словно почва стремительно ускользает из-под ног. Потому что там, прямо перед ним, — фотография оставленной на бетонном тротуаре надписи. Слова выведены подсохшей кровью отвратного коричневого цвета, явно написанные кем-то, кто макал в неё руки и не жалел времени на кропотливое обрисовывание каждой отдельной буквы. Ради того, чтобы добиться от надписи такой аккуратности и столь безупречной формы, небось, потребовалось немало времени и терпения. И крови. НЕ ИСПЫТЫВАЙ МЕНЯ, СЛАДКИЙ Голоса дикторов, консультирующихся с каким-то экспертом по поводу потенциального значения послания, заглушаются ударяющимся о пол пультом, что выскальзывает у Блейна из онемевших рук. Тот едва успевает добежать до мусорного ведра перед тем, как его настигает рвотный позыв, и, вцепившись в мусорку обеими руками, беспомощно содрогаясь всем телом, Блейн надрывно выплёскивает в ведро содержимое желудка.
