Until My Dying Breath

      «Библиотека закрывается через пятнадцать минут. Просьба определиться с выбором и пройти к стойке регистрации».       Раздавшаяся по громкой связи запись приятного женского голоса отрывает Блейна от скрупулезного изучения нескончаемого сухого текста книги, лежащей перед глазами. Будучи оторванным от толкования условий договора и средств судебной защиты при их нарушении, он удивлённо моргает и внезапно замечает, как за окнами потемнело. Что смешно, ибо библиотека закрывается по средам в одиннадцать вечера, и Блейн поверить не может, что умудрился просидеть здесь пять часов сам того не заметив.       Мимолётный взгляд на наручные часы — дорогие и изящные, подарок от родителей в честь окончания бакалавриата — подтверждает слова из автоматической записи. Стрелки твёрдо свидетельствуют о том, что до закрытия остаётся всего несколько минут. Постепенно внимание Блейна снова начинает привлекать слабое жужжание тусклого освещения (от которого у него прежде получилось так успешно абстрагироваться, оставляя пометки и не видя ничего вокруг). Стоит Блейну потянуться, как в тишине раздаётся громкий хруст спины, вызванный тем фактом, что он часы напролёт сидел, ссутулившись и не двигаясь на жёстком деревянном стуле. Впервые Блейн отдаёт себе отчёт в том, насколько же болит и затекло всё тело.       Неслушающимися пальцами он сохраняет пятнадцать страниц своих напечатанных заметок, скачивает их на флешку-брелок (он ещё несколько лет тому назад познал ужаснейшую склонность компьютеров лететь за день до сдачи важных заданий), а затем быстро скидывает себе копию по электронной почте — чисто на всякий случай, даже не утруждаясь с темой. Ещё пара секунд — и он уже запихнул в сумку ноутбук и свой несправедливо громадный учебник. Пробегаясь рукой по всклокоченным кудрям, Блейн хватает перекинутую через спинку стула куртку, набрасывает её и, натянув лямку портфеля на одно плечо, плетётся по направлению к выходу.       Библиотеке юридического факультета Нью-Йоркского университета свойственен особый сырой и насыщенный запах, который упрямо отказывается выветриваться, сколько бы её работники не заверяли посетителей в тщательности своих уборок на каникулах. Старинность книжных стеллажей и коридоров едва ли не осязаема: на страницах книг оставлены тысячи отпечатков пальцев, на полу — столько же незримых потёртых следов. Само заведение славится своей антикварностью, являясь чуть ли не воплощением образцовой библиотеки Старого Света: толстые деревянные стулья и столы вместе с низко висящими потолочными лампами, на верхних этажах походящими по дизайну на люстры. А настольные светильники из бутылочного стекла на нижнем этаже и вовсе являются чем-то из ряда того, что, Блейн до своего прибытия сюда всегда считал, можно встретить только в исторических фильмах. Тёмные прочные полки все ряд за рядом заставлены книгами в кожаном переплёте. Сама мысль о том, сколько книжных изданий таит в себе это заведение — непостижимое количество документов, газет, архивов и мудреных текстов, содержащихся в пределах одной этой библиотеки, — не раз заставляла Блейна слабеть в коленях, навевая на него лёгкое чувство тошноты.       По пути к выходу Блейн ловит себя на том, что без конца оглядывается в поисках других студентов — быть может, спрятавшихся в читальных залах или по тёмным углам, — но нет, никого не видно; должно быть, все остальные, в отличие от Блейна, не прозевали несколько первых предупреждений о закрытии. Вполне вероятно даже, что Блейн — последняя забытая в этом месте душа.       «И что в этом удивительного, Андерсон? — язвительно задаётся он вопросом, кивая на выходе библиотекарю. — Сейчас почти одиннадцать и вечер среды. Даже всем другим студентам-юристам есть, куда пойти. Всем, кроме тебя, конечно же».       «Всем, кроме меня», — проносится досадное у него в голове, когда он распахивает главную дверь и сразу же ёжится от охватившего его вечернего мороза — свежего, бодрящего, с запахом осеннего города. Когда он выходил из дома, было солнечно. Запахнув на себе полы коричневой вельветовой куртки в бессмысленном сопротивлении холоду, Блейн начинает свой путь к ближайшей станции метро, чтобы добраться до квартиры.       Порой, в подобные вечера, ему откровенно тяжело любить свою жизнь должным образом. Например, когда однокурсники (настолько же вне себя от постоянных изменений в праве и вдалбливаемым им в голову гражданским правонарушением, процессом и ответственностью) приглашают его выпить, и он просто не может согласиться, — не может согласиться по той единственной причине, что не чувствует с ними родства на каком-то необходимом ему уровне, совершенно не вписываясь в их компанию. Или когда возвращается домой в одиночестве, в свою пустую прибранную квартиру в верхнем Ист-Сайде, которую оплачивали его родители, ибо «ему же нужно было жить в каком-нибудь более-менее приличном месте».       Когда не может отделаться от чувства, что надевает с каждым встречным маску, фасад, вежливости и уважения, потому что знает, что никому не интересно даже самую малость узнать, какой он на самом деле.       Блейн сбегает по ступенькам, проводит в турникете проездным и запрыгивает в первый подходящий ему поезд, размышляя. В такой рассеянной, ничего не значащей манере: из оперы «а что если», чему никогда не дано сбыться. Он уже зашёл слишком далеко: вынужден в очередной раз напомнить себе, что не за горизонтом у него окончание чего-то слишком грандиозного, чтобы горевать сейчас или ностальгировать.       И всё же, несмотря на изначальные намерения, Блейн, сидя в довольно-таки безлюдном вагоне, ловит себя на мысли, что и впрямь жалеет, что по окончании старшей школы не боролся за музыку сильнее.       И не то чтобы ему не нравится юридический. Ему нравится — ему пришлось, дабы отучиться на бакалавра и сдать LSAT➀ на достаточно высокий балл, чтобы попасть в один из самых престижных юридических университетов в стране. Блейну никогда не составляло проблем абсолютное погружение с головой во всё, что бы он для себя не выбрал, — да и шоу в зале суда всегда по-своему его привлекало. Но несмотря на то, что академия Далтон успешно справилась со своей задачей, подготовив его к тяжёлой программе высшего образования, она также безоговорочно развила в нём глубокую любовь к музыке. Конечно, он занимался уроками фортепиано сколько себя помнил, но удовольствие от выступлений — выйти на сцену, открыть рот и заразить целую толпу людей счастьем — было совершенно ни с чем не сравнимо.       И не то чтобы родители подталкивали его к данной специальности. Напротив: они вдвоём заверили его, что больше всего на свете желают ему счастья и найти для себя что-то, в чём он будет хорош и сможет сиять. Однако отец неоднократно говорил, что, мол, Блейн, карьера в сфере искусств так нестабильна — неужто тебе действительно хочется прожить так всю жизнь? А мама добавляла: «Разве тебе не хочется иметь в жизни что-то, на что можно будет рассчитывать, когда у тебя появится семья, золотой мой мальчик?»       И спустя какое-то время это показалось ему логичным. Разумным. Настоящим взрослым решением; больше никаких дурачеств.       На первых курсах бакалавриата Блейн серьёзно подходил к тому, чтобы периодически посещать открытые микрофоны. На маленьких сценах кафе он чувствовал себя самим собой как никогда за время всей недели в универе: не жалел связок на исполнение новых поп-хитов и привносил в каждую песню какую-то свою изюминку, заставляя народ хохотать, широко улыбаться и взрываться в крохотных помещениях неистовыми аплодисментами. Но уже на третьем курсе в учёбе наступил полный завал, и становилось всё труднее и труднее приводить подобные вечера в исполнение. А теперь… боже, да Блейн годами не выступал на публику. Даже если бы он нашёл сейчас время, не знал бы, с чего начать.       Блейн, конечно же, в курсе, что его жизнь — это мечта: престижная школа и собственная квартира в Нью-Йорке.       Лишь пытается изо всех сил игнорировать периодически посещающие его мысли о том, что мечта эта оказывается просто не его.       Вагон урчит как спящий лев, скользя по тоннелю и легонько потрясывая пассажиров, что Блейн уже давно перестал замечать: живёт в Нью-Йорке вот уже пятый год — знаком с его лицами, местами, людьми. Когда поезд тормозит на нужной Блейну остановке, юноша выходит на автопилоте и пешком преодолевает расстояние в один квартал до ближайшей станции, чтобы пересесть. Несмотря на то, что первые несколько лет он прожил в общежитии, последние годы Блейн провёл в квартире. И знает маршрут до неё уже как свои пять пальцев: готов преодолеть его во сне, если придётся. (А временами — когда экзамены близятся подобно надвигающейся буре, и он с трудом держится, чтобы не сломаться и не разреветься как дитя, уставившись на бегущие перед глазами строки и высоченную гору из учебников, и столько всего нужно сделать, что он скоро взорвётся, — Блейну кажется, словно он уже не раз так делал).       По привычке избегая в поезде зрительного контакта, Блейн думает.       В общей сложности поездка до его станции занимает чуть больше получаса. Как только Блейн добирается до верхних ступенек подземки, ночная прохлада резко встречает его пощёчиной по лицу. К счастью, расстояние от метро до дома не так уж велико. Желудок урчит, напоминая Блейну, что он с обеда ничем не подкреплялся, и ему не терпится оказаться в квартире, чтобы поскорее включить отопление.       Поправляя тяжёлую сумку, Блейн как раз сворачивает на углу, как внезапно нечто, замеченное боковым зрением, привлекает его внимание. Какое-то движение в тёмном узком переулке слева от Блейна, и затем — сдавленный крик. Блейн сразу же замирает на полушаге и моментально прислушивается. Ещё один приглушенный звук — шарканье, слабый плач — врезается в сознание Блейна подобно удару молнии. В груди поселяется кошмарное осознание; сколько бы Блейн здесь не жил, никак не может избавиться от нужды периодически напоминать себе, что Нью-Йорк — это не Вестервилль. Не подумав дважды, Блейн разворачивается, возвращается, и заглядывает в блеклую аллею.       Рассмотреть что-либо мешает темнота и отвлекающий на заднем плане фонарный свет, но силуэты двух вцепившихся друг в друга фигур прекрасно различимы под очертаниями пожарной лестницы. С первого же взгляда Блейн отмечает, что один человек крупнее и грубее, а другой — стройнее и миниатюрнее. И даже пускай оба неразборчиво сцепились руками, можно с лёгкостью сказать, что борьба ни коим образом не является честной: один из них чуть ли не вдвое превышает в размерах другого. Тот, что дороднее, издаёт резкое подобие рыка, пока они продолжают едва ли не зверски метаться в темноте.       То, что следует за этим, происходит чересчур быстро, чтобы Блейн мог как следует переварить собственные действия. В одну секунду он стоит как вкопанный — уже в другую мчится в темноту на звуки драки.       — Эй! — рявкает он командным голосом. По венам растекается адреналин, затуманивая разум, но в то же время придавая всему кристальную ясность. — Эй, быстро прекратил!       Вот так безрассудно, до чёртиков надеясь, что у парня не окажется с собой ножа (или, о господи, пистолета), Блейн не сдаёт позиций. Каким бы дурацким не был его поступок, пасовать уже было поздно — и будь он проклят, но никогда бы не удрал, оставив девушку в этом переулке наедине с мошенником. У него даже нет при себе газового баллончика или карманного ножа, но, тем не менее, Блейн мужественно обхватывает пальцами лямку от портфеля и сжимает её до побеления костяшек, непоколебимо выстаивая против двух затенённых людей.       В тот же самый миг более хрупкая фигура прекращает бороться и замирает, а здоровяк, в свою очередь, с криком отстраняется от неё и пятится назад, попадая под свет от фонаря. Действительно здоровяк, что и следовало из его силуэта; в джинсах и байке с капюшоном. Его всего трясёт, стеклянный взгляд мечется между Блейном и девушкой в тени, лицо перекошено в полнейшем ужасе. Где-то в мозгу Блейна раздаётся тревожный звоночек: даже если разоблачение должно хулигана пугать, Блейн всё равно уверен, что парень превышает в своих габаритах девушку с Блейном вместе взятых. Сочтя мысль неуместной, Блейн лишь сильнее сжимает лямку портфеля в, как он надеется, угрожающей манере.       Однако парень не атакует ни одного из них. Вместо этого он лишь пятится ещё, путаясь в ногах, издаёт какой-то неуверенный бессловесный визг — и пускается наутёк, пулей пролетая мимо Блейна прочь из переулка, на улицу, удирая со всех ног.       В ночной темноте время замедляется, и сердце Блейна колотится в бешеном ритме. Тело гудит, пробудившись, на пределе, заходясь адреналином; мышцы натянуты, пальцы всё ещё душат лямку от портфеля с такой силой, что это причиняет боль. Но через несколько секунд момент, похоже что, рассеивается, и всё напряжение из атмосферы уходит, отчего Блейн выпускает наружу резкий нервный смешок, который растворяется в ночном воздухе.       — О боже, — выдыхает он с потрясённым облегчением, отпуская, наконец, ремень портфеля, чтобы прижаться ладонью к груди. Лицо, такое ощущение что, вспыхнуло, а очки съехали и сидят криво. Нервный смех стихает, когда Блейн вспоминает о втором человеке, и грудь незамедлительно наполняется беспокойством. Пульс стоит в ушах, когда он делает один шаг в сторону всё ещё находящейся в тени фигуры.       — Ты в порядке? — спрашивает Блейн. — Он ведь тебя не покалечил, нет?       Человек медленно выходит из тени на свет, и Блейна пронзает шок, когда он понимает, что это отнюдь не девушка. А юноша, которому навряд ли больше восемнадцати, а, может, и ещё меньше; стройность его фигуры в темноте ввела Блейна в заблуждение. Одежда у молодого человека вся на месте (чему Блейн несказанно рад по причине, о которой ему не хочется сильно задумываться); на нём обтягивающая рубашка, куртки нет, а на ногах — по-другому не назовёшь, кроме как дьявольски узкие — джинсы вместе с высокими чёрными ботинками.       Из лёгких резко выбивает весь дух, когда Блейн впитывает то, как этот юноша бесстыдно великолепен. Весь изящный, волшебный; с идеально заточенными изгибами тела, словно бы выгравирован из камня. Кожа бледная просто до мурашек, начиная со склона скул и заканчивая маленьким участком кожи, искусительно выглядывающим из-под распахнутой на несколько пуговиц рубашки. Волосы зачёсаны наверх в подобие лёгкого беспорядка, пленительный изгиб рта, а глаза… боги, его глаза. Завораживающе голубые, невероятно ярко блестящие в темноте.       На долю секунды Блейну кажется, что он замечает в их голубизне оттенок красного — но наверняка это лишь проделки освещения, ибо уже через миг он исчезает.       — Оу, — дурацки выдаёт Блейн, из всех сил стараясь не пялиться. Юноша нереален в буквальном смысле этого слова, напоминая Блейну моделей или кинозвёзд: людей, которых встречаешь на рекламных щитах и экранах телевизора — уж точно не в подобных переулках. Пытаясь прогнать румянец, расцветающий на щеках, Блейн встряхивает головой. Сейчас не время, не место и уж тем более не те обстоятельства. — Извини, — снова пробует он, — но правда, с тобой всё в порядке?       Как тут взгляд юноши, которым тот его жадно поглощает, ударяет Блейна под дых. Глубоко вдыхая через нос, юноша будто бы с трудом держится на ногах и, склонив голову набок, не отводит голубых глаз. Блуждает взглядом по фигуре Блейна с ног до головы, сверху-вниз, слово видя перед собой чудо, — словно перед ним что-то, чего в природе не может существовать. От острой накалённости его взгляда Блейн загорается странным чувством обнажённости, словно его видят насквозь. Под таким взглядом он мнётся, не зная, как реагировать и что говорить.       Юноша молча пожирает его взглядом в течение долго тянущихся секунд, выпрямленные по бокам руки трясутся. Затем, осторожно метнув взгляд в сторону улицы, куда умотал хулиган, он снова обращает его к Блейну.       И медленно, очень медленно, позволяет губам растянуться в улыбке.       — Спасибо, — наконец-то подаёт юноша голос, который оказывается чище и выше, чем Блейн ожидал. Практически ангельский, в комплекте с его необычайным типом красоты, и ярко контрастирующий на фоне окружающего их грязноватого переулка. Юноша склоняет голову набок, не сводя с Блейна глаз, отчего в груди что-то болезненно сжимается. — Представить боюсь, что бы произошло, если бы ты не появился. — Протягивая Блейну бледную ладонь с ухоженными длинными пальцами, он ни на секунду не прерывает зрительного контакта: — Меня зовут Курт.       Опустив взгляд, Блейн смотрит на предложенную ему руку чуточку дольше необходимого, но совсем скоро чувствует, как сам расплывается в облегчённой улыбке.       — Меня Блейн, — отвечает он, пожимая руку Курта. Хватка юноши оказывается твёрже ожидаемой, а кожа мягче, а ещё слегка холодная на ощупь. — О боже, ты ведь замёрз! — в ужасе восклицает Блейн, размыкая рукопожатие, чтобы опустить портфель на землю и стянуть с себя куртку. На улице прохладно, но Блейн пока ещё согрет остатками страха и адреналина, что до сих пор разгоняют по венам кровь, — и, к тому же, это не на него только что чуть ли не произошло нападение. Он протягивает куртку юноше: — Держи.       Курт лишь одаривает коричневую вельветку долгим взглядом, не произнося ни слова. Но потом, через несколько мгновений, он благодарно её принимает и накидывает себе на плечи. Она ему самую малость коротка; хороша в плечах, но просторна в талии. Смотрится очень даже неплохо, думает Блейн. Конечно, он подозревает, что большинство одежды смотрелось бы на Курте неплохо, но сам факт того, что эта куртка его, заставляет кончики пальцев покалывать чем-то жарким.       Неожиданно для себя Блейн не может удержаться от нервного смешка.       — Прости, — спешит он объясниться, чувствуя себя на грани лёгкой истерики. — Дело не в тебе, клянусь; я просто… Не влезал в драку, наверное, со времён школы, — снова хихикает. — Где мне, кстати, эпично надрали задницу. Это было… Я без понятия, что теперь.       — Всё в порядке, — отвечает Курт с играющей на губах улыбкой. — Я и сам далеко не часто нахожу себя в подобных ситуациях, честно говоря.       — Хочешь, я тебя провожу? — заботливо спешит предложить Блейн: накрывшая его искренняя тревога немедленно пробуждает за собой мужское покровительство. В конце концов, на дворе уже поздняя ночь. По улицам бродят люди, которые могут счесть Курта, с его стройными руками и утончёнными выразительными чертами лица, за лёгкую мишень. Блейн понимает, что шансы того, что Курт за такой короткий срок повторно наткнётся на кого-то, столь же жаждущего воспользоваться им, малы; но не собирается этим рисковать — а особенно в свете того, что сегодня уже произошло.       Юноша замолкает, чтобы обдумать предложение, по-прежнему не отводя от Блейна взгляда так, словно перед ним чудо чудес. Отчего желудок Блейна скручивается от обиды и злости на этот мир: раз для Курта, очевидно, настолько невероятно желание кого-либо бескорыстно ему помочь. Через несколько секунд Курт согласно кивает.       — Я живу не так уж близко, — говорит от, указывая головой в сторону улицы. — Но… что, если я проведу тебя, а потом поймаю от твоего дома такси? Таким образом никто из нас не останется в одиночестве.       — Хорошо, — энергично кивает Блейн, чувствуя облегчение по более чем одной причине, поднимая сумку с дороги и начиная вести их по направлению к выходу из переулка.       Курт следует за ним на свет фонарей и тысяч мелких огоньков ночного города; в хорошем освещении черты его лица оказываются ещё более острыми и привлекательными. Несмотря на то, что долгие студенческие годы научили Блейна оставлять линзы на те дни, когда ему не понадобится вчитываться часами напролёт в мелкий шрифт, и что один раз в середине семестра его внешний вид может и потерпеть на благо успешной сдачи экзаменов, внезапно он очень сильно жалеет, что сегодня утром не нашёл времени для геля и контактных линз. Рядом с Куртом собственная одежда начинает казаться ему на грани с безвкусной.       Вдвоём они начинают идти в сторону блейновской квартиры. Сперва Блейн ускоряет шаг, не будучи уверенным, осталось ли у Курта желание находиться этой ночью на улицах дольше строго необходимого, но, к своему лёгкому удивлению, он обнаруживает, что Курт сзади него никуда не торопится, и, когда они начинают наконец ступать нога в ногу, их шаг превращается чуть ли не в прогулочный.       Им не видно звёзд — в городе никогда не видно, — но эта ночь всё равно волшебная. Свежесть и лёгкий туман, бордовые и коричневые листья декоративных деревьев неразличимо рассыпаны по бокам дороги. Бывает, мимо проносится несколько машин и такси, но в целом этот район сам по себе необычайно спокоен для будничного вечера среды.       Слегка прохладно (без куртки), но Блейн не возражает. Не придавая значения гусиной коже, что стремительно покрывает его голые руки, он старается подавить дрожь, норовящую пробить его в любую секунду.       — Итак, — подаёт голос Блейн, пытаясь не отрывать взгляда от дороги перед собой, что так и стремился скользнуть к пленительному юноше сбоку. — Что же ты делаешь так поздно в этой части города, раз говоришь, что живёшь далеко?       — Был в гостях и подумал, что было бы неплохо прогуляться до дома пешком, — спокойно объясняет Курт, пожимая плечами, и обнимает себя стройными руками, греющимися в рукавах блейновской куртки. Блейн может увидеть, как переливаются под её тканью мышцы его спины. — Как видишь, я был неправ. — Взглянув на Блейна, он щурится: — А ты? Какими тут судьбами? Вечеринка?       На что Блейн не удерживается и громко прыскает.       — Ам, нет, — спешит он объясниться под изящно выгнутую бровь Курта. — Я сейчас учусь на юриста, в Нью-Йоркском университете. И, серьёзно подходя к своему делу, как-то не нахожу времени для веселья. Не то чтобы я не хочу! — спешит он добавить, когда лицо Курта вытягивается в ещё большем изумлении. — Просто… не хватает времени, как-то.       — Юридический, — провозглашает узнанное Курт так, словно это какое-то иностранное слово; брови крайне удивлённо подлетели к линии волос. — Я впечатлён. Должен признать, я бы ни за что не подумал. В чём хочешь специализироваться?       — В гражданском праве, — с готовностью отвечает Блейн, потому что это вопрос, который задают все — пусть даже на этом сроке он и не обязан заявлять свою специальность, как это было, например, в бакалавриате. — Мне нравится разрешать споры и разногласия, и я считаю, что владею необходимыми навыками для регулирования межличностных отношений и ведениями переговоров.       За этим следует пауза — а потом её заполняет высокий мелодичный смех Курта. Блейн хлопает глазами.       — Прости, — говорит тот, прикрывая рот ладонью, но всё равно плохо пряча свою улыбку. Непохоже, чтобы он глумился над Блейном или издевался. Он просто… смеётся. — Просто… Просто прозвучало так, будто ты вырвал эту фразу из какого-то учебника.       Напряжение покидает его тело, и Блейн чувствует, как против своей воли расплывается в глупой улыбке.       — Типа того, — смущённо признаётся он, запуская руку в копну кудряшек, чтобы пробежаться пальцами по своему взрыву на макаронной фабрике. А рядом с ним Курт придвигается так, чтобы они шли ближе друг к другу. Они сворачивают на углу, и сердце Блейна немножко ускоряет своё биение от новой близости.       Как может зачёсывая назад свои непослушные кудри, Блейн, в конце концов, интересуется:       — Ну а что же бы вы подумали, мистер Всезнающий?       — Хм-м-м, — с хитростью мычит Курт, многозначительно скользя по Блейну взглядом с ног до головы. К лицу последнего ощутимо приливает жар, и он в который раз мысленно даёт себе подзатыльник за то, что именно сегодня разрешил себе не заморачиваться по поводу выбора одежды. Курт наклоняется к нему, чтобы внимательней присмотреться, глубоко набирая в лёгкие воздух. Его веки трепетно-трепетно подрагивают, а тело пробивает дрожью. — Думаю, что… учитель? Нет, постой. Художник. Может, танцор? Определённо душа артиста.       — Я пел в школе, — признаётся Блейн и чувствует, как в груди что-то почти болезненно перевернулось. Это не должно его ранить, мысли об этом. Вот только отчего-то оно действительно причиняет боль. — Я и на фортепиано играл. Сейчас уже, правда, ничего такого не делаю.       Ощущая на себе как никогда прожигающий взгляд Курта, Блейн поворачивает голову в его сторону и встречает на его красивом лице какую-то застывшую эмоцию, почти что грусть.       — Я тоже пел, когда был моложе, — медленно произносит он, склоняя голову набок, пока они оба продолжают идти. Глаза такие кристально голубые, когда он смотрит на Блейна, вызывают в кончиках его пальцев оживлённое покалывание. Под таким накалённым взглядом Блейну бы стало не по себе, но ощущается как-то… приятно. Отсутствует неловкость, присутствие которой было бы логично, если учесть, что они познакомились буквально каких-то несколько жалких минут тому назад.       Но через миг до Блейна доходит смысл сказанного, и он выгибает бровь.       — Моложе? — скептически спрашивает Блейн. — Тебе же не может быть больше… ну не знаю, девятнадцати? — В данной ситуации, наверняка, безопаснее будет преувеличить, чем преуменьшить. Глаза Курта блестят.       — Я старше, чем выдаёт моя внешность, — тайно отвечает он так, словно открывает Блейну большой секрет, заставляя того расхохотаться.       Намного быстрее, чем, думает Блейн, было бы справедливо, они оказываются у входа в каменное серое здание, где он проживает. Замедлив их шаг до полной остановки, Блейн совершенно точно уверен, что никогда в жизни не был более несчастен увидеть собственный дом. На растянувшемся тротуаре в темноте видно пару человек: вышедшая на ночную прогулку пара с маленькой собачкой, и молодой человек с пакетами из продуктового. В здании нет швейцара; и Блейн неловко указывает в сторону дверей.       — Вот мы и тут, — скованно говорит он, отчаянно желая, чтобы сейчас как по волшебству явилось его джентльменское очарование, всегда заставляющее девушек рядом с ним сиять. Правда всё, что у него выходит, — это волнение. Курт становится напротив него прямо под его подъездом, неотрывно глядя Блейну в глаза. Блейн начинает неосознанно облизывать губы, но, поймав себя на этом, быстро прекращает.       — Уже поздно, — тихо отмечает Курт, поднимая взгляд на здание, а затем опуская обратно к Блейну. Прикусив губу, он пробегается глазами по его фигуре. — Тебя небось ждёт… девушка? Парень?       — Что? — глупо спрашивает Блейн, прежде чем до него доходит. — А. Нет! Нет, я ни с кем не… В плане, если бы я встречался, это бы был парень, но… — Брови Курта снова подлетают до линии волос, а губы изумлённо поджимаются. — Я живу один, — в спешке заканчивает Блейн, чувствуя, как краска расползается по шее. Боже, он отвратителен в этом; не должен быть настолько отвратительным, но был таким всю жизнь. Романтик из него никудышный, как бы он в юности не любил притворяться иначе.       Не то чтобы романтика здесь вообще уместна. На Курта сегодня чуть ли не совершили сексуальное нападение, он уязвим. Спроси его номер телефона, чтобы потом позвонить и пригласить его как-нибудь на кофе, а не…       Но Курт уже сокращает между ними расстояние, в мгновение ока потянувшись и скользнув рукой Блейну на поясницу. Тот резко делает рваный вдох; всё тело, такое ощущение что, заходится вибрациями, когда Курт тянет его к себе в удивительно крепкой хватке. Веки Блейна трепетно смыкаются, а губы буквально гудят с нетерпением в ожидании поцелуя. Однако Курт не оставляет поцелуя на его губах; вместо этого он склоняет голову слегка вправо и замирает ртом в паре миллиметров от его шеи.       — Я, — начинает Блейн, но прерван ласково прильнувшими к его чувствительной коже губами. Курт до сих пор слегка холодный на ощупь, но его дыхание, щекочущее Блейну шею, тёплое и размеренное. Нежно оставленный в изгибе шеи поцелуй такой бархатный, настойчивый и идеальный; Блейн глотает ртом воздух, когда Курт трётся вдоль его кожи носом, тесно вжимая Блейна в себя, а крохотные беспомощные звуки, исходящие из глубины его горла, отзываются прямиком у Блейна в паху. Блейн распалённо цепляется рукой за ткань собственной куртки у Курта на плечах, дрожа всем телом, ибо это каким-то образом куда интимнее простых поцелуев; а они только что встретились, но боже как это хорошо. Ладонь на его пояснице туго сжимается, и…       И ни с того ни с сего Курта яростно отдёргивает прочь из его объятий, и он с бешеными глазами и крайней напряжённостью пятится назад. Блейн с минуту тупо пялится, тяжело дыша, не успев осмыслить столь внезапную перемену, прежде чем осознаёт. И виновато устремляет взгляд в пол.       — Извини меня, — выдавливает он и качает головой, не сводя глаз с тротуара под ногами. — Я не должен был допускать этого: ты… у тебя выдалась не самая лёгкая ночь, и я не хочу пользоваться этим, ни в коем случае. — Смятенно пробегая трясущейся рукой по растрёпанным волосам, он жмурится, сгорая от унижения: — Давай просто… Мы сейчас поймаем тебе такси, хорошо? И подумаем обо всём этом как-нибудь в другой…       Но когда Блейн открывает глаза и поднимает взгляд, Курта там уже нет.       Тротуар перед ним абсолютно чист: место свободное и пустующее в ночной темноте. Блейн глотает ртом воздух, шокировано моргая; слова застревают в горле. Он не слышал ни малейших намёков на движение или (тем более) бег, но ощущение такое, словно перед ним и в помине никого не стояло.       Блейн ещё какое-то время безрезультатно оглядывается по сторонам, но Курта нигде не видно.       Стыд и разочарование накрывают на Блейна с головой, сжимая сердце и оставляя в желудке гадкое чувство опустошённости. Каким-то образом, несмотря ни на что, он и здесь умудрился всё испаскудить. Нужно было отодвинуться, как только Курт стал приближаться: предоставить юноше необходимое время, чтобы тот во всём для себя разобрался. Но ощущалось так невероятно, и правильно, и…       Рьяно моргая, Блейн впивается зубами в губу и изо всех сил старается не чувствовать себя отвергнутым. Морозный воздух щиплет голые руки и лицо, в то время как Блейн пытается игнорировать упущенные возможности, повисшие тяжёлым грузом на сердце. Он без понятия, где Курт живёт, не знает даже его фамилии — теперь нет абсолютно никакой надежды, что Блейн когда-либо его отыщет.       Чувствуя себя сюрреалистически, Андерсон испускает тяжёлый вздох, и, отчаянно силясь не думать обо всём, что он мог бы сделать иначе, выуживает ключи из кармана джинсов и ступает внутрь здания.       И только добравшись до своей квартиры, преодолев на пути к ней все четыре этажа, Блейн осознаёт, что Курт так и не вернул ему куртку.

***

      Дверь в его квартиру находится в самом конце коридора, совсем близко к огромному окну с раскладкой на краю комплекса апартаментов. Вид далеко не самый лучший в городе, но Блейн любит просыпаться в дни, когда нужно рано вставать, под залившие коридор лучи рассвета. Сегодня, однако, у него создаётся впечатление, как будто ночное небо и здания за окном пристально наблюдают за каждым его действием, пока он поворачивает в замке ключ и заходит внутрь.       Как только дверь за ним закрыта и в прихожей включен свет, Блейн позволяет сумке съехать с плеча на пол и приземлиться с глухим стуком. Внезапно ему становится душно и начинает клонить в сон; сняв одной рукой квадратные очки, Блейн устало трёт свободной рукой глаза, чувствуя себя эмоционально измотанным. Тело наливается тяжёлым свинцом от овладевшей им усталости после сегодняшнего бурного всплеска тревоги, возбуждения и под конец — сокрушительного разочарования. Глубоко в животе поселяется какое-то унылое и горестное чувство. Тоскующее, пустое.       Одиночество.       У Блейна уже очень давно не было в жизни никого особенного — да кого-либо в этом городе, кого можно счесть больше, чем просто за знакомого. А Курт выглядел заинтересованным. Шёл совсем рядом, спросил, свободен ли Блейн, замер губами в сантиметрах от его шеи…       Блейн понятия не имеет, что он сделал не так, где именно облажался. Собственная тупость заставляет его чувствовать вину, предательство и одиночество одновременно. На секунду он думает о том, чтобы набрать Уэсу или Дэвиду, но уже довольно поздно, да и желудок не перестаёт непрерывно напоминать Блейну о том, как адски он пуст. Испустив смиренный вздох — ибо сегодняшний вечер, конечно, выдался странным, диким и непредвиденным, но поесть Блейну всё равно придётся, — юноша запирает дверь изнутри и направляется к себе в спальню.       Квартира, служащая ему обителью уже второй год, достаточно мала, чтобы считаться тесной, но, несмотря на свою ограниченность в пространстве, всегда прибрана и уютна. Полы устланы блестящим деревянным ламинатом, который весьма удобно мыть, а стены, сами по себе, бодрящего белоснежного цвета. Спальная комната совсем скромная, а кухня ещё скромнее, и временами в разгаре зимы сюда пробирается прохлада, но для квартиры в Нью-Йорке Блейн понимает, что ещё очень неплохо устроился. Местами квартира увешана фотографиями в рамках, но, к своему сожалению, Блейн не может похвастаться обильным наличием на стенах произведений искусства. Он всё обещает себе прочесать как-нибудь блошиные рынки в поисках картин, способных разбавить эту белую пустынность его голых стен, но трудно заставить себя выделить на это время или вовсе беспокоиться о подобном, когда живёшь один.       Теснясь в маленьком пространстве между подножием кровати и комодом, Блейн стягивает с себя джинсы и нижнее бельё, а затем снимает пуловер и майку под низом, чтобы переодеться в поношенные пижамные клетчатые штаны и сохранившуюся со времён школы футболку.       На кухне Блейн включает радио, вдыхая в помещение вторую жизнь, и, даже подпевая себе под нос, начинает рыться в шкафчиках и холодильнике, чтобы определиться, что он может себе сделать, приготовление чего не займёт много времени. В запасах негусто (за исключением, разве что, приправ в холодильнике) — ему обязательно придётся закупиться на выходных, — но после беглого обыска шкафов и полок Блейн находит спрятавшуюся банку томатного соуса вместе с полупустой упаковкой спагетти. Он не совсем несведущ на кухне: одинокая жизнь вынудила его освоить хотя бы пару рецептов; но сложно прилагать усилия для чего-то пафосного, когда готовишь только на себя, и поздно вечером, и всё, чего тебе действительно хочется, — это залезть в постель.       Ужин готовится и поглощается Блейном абсолютно на автомате (служа лишь топливом, которое позволит пережить завтра универ, не повалившись с ног), и совсем скоро он уже промывает тарелку в раковине. Затем отправляется в ванную, чтобы сполоснуть лицо и почистить зубы, перед тем как наконец-то умаститься под одеялом, выключив ночник. Спину сводит от долгожданного покоя, и Блейн лежит в ожидании, когда его накроет сон.       …Вот только, стоит ему улечься в кровати с выключенным светом, как образ Курта, мыслям о котором Блейн старательно не давал волю всё это время, навязчиво всплывает перед его сомкнутыми глазами.       Простонав, Блейн вжимается лицом в матрас, силясь избавиться от этого наваждения. Но, как бы он не старался очистить свой разум, Курт упрямо продолжает мелькать где-то на задворках сознания. Выразительность его черт, грациозность его походки во время их прогулки. Как он ощущался в их тесных объятиях тогда на тротуаре, каким крепким было его тело, и с какой настойчивостью его губы прильнули к изгибу шеи Блейна…       Блейн чувствует, как начинает возбуждаться, и тягостный жар от закипающего желания переплетается со скрутившем живот острым чувством стыда. Смятение выливается в краткий поединок Блейна с самим собой: «Ты больше никогда его не увидишь», приправленное: «…так какой урон нанесёт этот один-единственный разок?», одолевающие его в течение долгих минут, пока он беспокойно извивается под одеялом, но, в конце концов, испустив повержённый вздох, Блейн кусает нижнюю губу и скользит рукой вниз под резинку пижамных штанов.       Прошло слишком много времени с тех пор, как Блейн в последний раз с кем-либо был. В школе у него никогда никого не было — не так много открытых геев-подростков можно встретить в захолустном Огайо — и, несмотря на то, что у него уже было несколько парней с тех пор, как он переехал сюда, ни одни из отношений не затянулись дольше шести месяцев. Это всего лишь, что ли, результат длительного воздержания, мысленно объясняет это себе Блейн, пока приспускает штаны и обхватывает себя. Именно поэтому он умудряется так быстро и так сильно накалиться. Это никак не связано с великолепным юношей, которого Блейн встретил сегодня на улице, или с тем, как фантастически этот юноша смотрелся, купаясь в свете фонаря.       Блейну не приходится предварительно дразнить себя или доводить до эрегированного состояния: в этом нет нужды. Обвив пальцами уже твёрдую разгорячённую плоть, Блейн знакомо для себя начинает двигать рукой и позволяет мыслям свободно поплыть в желанном направлении. Позволяет им плавно сложиться в силуэт Курта, пока он работает кулаком, заставляя своей скользящей хваткой тянущее давление на низ живота разбухать и увеличиваться. Блейн вспоминает голубые глаза, обрамлённые длинными ресницами; мельком показавшуюся ключицу, что дразняще выглядывала из-под расстегнутой на пару верхних пуговиц рубашки Курта. Впившиеся Блейну в шею губы и вцепившейся Блейну в рубашку кулак, когда Курт вжимался в него так тесно и так сладко.       Сгорая под одеялом от жары, пока на лбу выступает испарина, он ускоряет движение руки, принимаясь уже самостоятельно толкаться бёдрами себе навстречу. Отчаянно жмурясь, Блейн утыкается лицом в подушку и виновато допускает в голове мысли о том, как Курт выглядел бы избавленный от этой его узкой и идеально облегающей одежды: изящная вытянутая бледная фигура, обнажённая нежная кожа, буквально молящая Блейна притронуться к ней. Как Курт смотрелся бы вспыхнувший и одичалый: глаза, обычно светлые, помрачневшие от страстного желания, а губы разомкнуты в бессвязных стонах наслаждения, — или как бы он звучал. Его прекрасный голос дрожащий и высокий, как он закинул бы голову назад и жалобно взвыл в пустоту слова «умоляю», и «ещё», и «господи, Блейн», исступлённо скуля, до побеления костяшек сжимая бледными руками простыни.       К Блейну так давно не прикасались таким образом, каким он желает, чтобы к нему прикоснулся Курт: раскалённо, близко, изголодавшись. Душащая вина ускользает на второй план, уступая мысленной мантре из «хочу», «нужно» и «слишком давно». Он берётся представлять, что это рука Курта на его члене, уверенная, твёрдая и с длинными пальцами, когда Курт седлает его и смотрит на Блейна сверху-вниз с ядовитой ухмылкой, покручивая запястье так идеально, так хорошо. Одна мысль до того чертовски заводит, что будоражит всё тело, заставляя его набухать от отчаяния, и Блейн просто не может сдержать сдавленного безумного стона.       Он уже близко, так близко: знакомое покалывание добегает до пальцев рук и ног, все мышцы натягиваются струной, а рука под тёплым одеялом ещё сильнее ускоряет свой темп, пока внизу спины закипает жар. В голову забредает образ превосходных губ Курта, идеально растянутых на его члене: взгляд хитрых голубых глаз находит глаза Блейна, пока его влажный горячий рот опускается вниз, целиком вбирая Блейна внутрь, и горло сокращается, когда Курт сглатывает, — и это служит Блейну краем. Он кончает, давясь стоном; тугой жаркий узел внизу живота распускается и растекается, расходится вибрациями, вверх по его телу, в то время как он сбивчиво толкается бёдрами себе в руку. Дожимая себя до последней капли оргазма, Блейн глотает ртом нагретый воздух, чувствуя, как липкие брызги ложатся ему на кисть и живот и как пробегают слабые искорки после недавней вспышки удовольствия по его блаженно покалывающим конечностям.       Ждать долго не приходится, и совсем скоро место красочной фантазии занимает неумолимая пустынность комнаты, приправленная суровой реальностью.       Открыв в темноте глаза, Блейн, наконец спускаясь на землю после столь бурного оргазма, пока грудь вздымается в неровном дыхании, и мышцы только-только начинают снова расслабляться, неожиданно чувствует себя очень и очень одиноким. Учащённое дыхание кажется поразительно громким в пустующей тишине, а блаженный пик несколькими секундами ранее меркнет, сменяясь осознанием, какой Блейн теперь весь липкий и потный.       Ощущая, как по задней части шеи стыдливо расползается краска, Блейн тянется незапачканной рукой включить ночник. Комната заливается светом, и юноша, неуклюже откинув одеяло, достаёт салфетку из коробки на прикованном столике. Изо всех сил стараясь притупить гложущую вину за то, что он только что подрочил на незнакомца (когда с их знакомства не успело пройти даже часа), которого он, скорее всего, больше никогда не увидит, Блейн вытирает оставшиеся следы от своей провинности, после чего комкает салфетку и запускает её в мусорное ведро.       К моменту, когда он повторно выключает свет и устраивается под одеялом, странность этого дня оседает тревожным вибрированием внизу живота. Но даже оно через некоторое время растворяется под тяжестью век и новой приятной расслабленностью в теле.       Последнее, что видит Блейн, перед тем, как погрузиться в сон, — это завораживающие голубые глаза, пронзительно смотрящие на него из тёмного ночного переулка.

***

      Через два дня несколько знакомых Блейна с их совместных лекций по договорному праву уламывают его присоединиться в пятницу вечером к их тусовке. Блейн соглашается, будучи благодарным предложенной компании, пускай и считает этих людей малость претенциозными и чересчур уж любящими посоперничать.       Вечер выдаётся неплохим; бар, в котором они его проводят, блистает броскостью, модностью; с сочными фруктовыми коктейлями, которые продаются по заоблачным ценам. Блейн отпрашивается в районе десяти вечера, когда все начинают дружно обсуждать и громко сверяться, как они, по ощущениям, сдали последний экзамен, — подобные разговоры всегда заставляют Блейна беспокойно ёрзать и чувствовать дискомфорт. Все машут ему на прощание рукой, на что Блейн одаривает их своей самой очаровательной улыбкой, после чего хватает портфель, накидывает чёрное пальто и выходит на свежий ночной воздух. Пальто ещё слишком тёплое для нынешней погоды, но, до тех пор, пока Блейн не организует поход по магазинам, чтобы приобрести что-нибудь полегче, придётся довольствоваться чем есть.       К его удивлению, когда он через сорок минут наконец добирается до дома, у подъезда его кто-то ждёт.       Привычно фокусируя взгляд в одной точке и слушая в наушниках музыку, Блейн едва ли не упускает из виду прильнувшую к стене здания фигуру. К счастью, однако, он успевает вовремя поднять глаза — и это Курт. Курт, которого Блейн был уверен, что больше никогда не увидит; Курт, что бессовестно вторгался к нему в сновидения уже вторую ночь подряд.       На секунду у Блейна мелькает мысль о том, что та пара напитков в баре сказалась на нём действенней предполагаемого. Он чувствует, как невольно замирает на полушаге, уставившись на Курта, и чуть ли не заставляет прохожего, шедшего за ним, врезаться ему в спину. Машинально извиняясь, Блейн живо выдёргивает наушники, резко обрывая этим солирующий женский голос.       Спиной Курт прислонился к каменной стене его дома, а таз слегка выдвинул вперёд, скрестив ноги. Он выглядит так же великолепно, как Блейну запомнилось с последней их встречи. На нём тёмные узкие джинсы, заправленные в высокие стильные ботинки, что напоминали собой некую усовершенствованную версию мартенсов; а также тёмно-зелёная рубашка с длинными рукавами и довершающий образ блёклый шарфик. Он держит себя беспечно, расслаблено, и только через несколько затянувшихся мгновений до Блейна доходит, что взор Курта точно так же обращён к нему.       — Привет, — удивлённо выпаливает Блейн, с трудом беря в толк то, что видит. Копошась несколько мучительных секунд с айподом в попытке отключить устройство, Блейн делает пару шагов навстречу Курту, чтобы больше не попадаться под ноги людям на тротуаре. Курт оглядывает его с ног до головы; его прелестный рот затрагивает улыбка.       — Привет, — наконец подаёт голос Курт; уголок его губ смелее тянется вверх, когда он разглядывает лицо Блейна. — Ты выглядишь иначе.       Одна рука Андерсона автоматически взмывает вверх, чтобы прикоснуться к застывшим твёрдым волосам: этим утром, в отличие от прошлого раза, у него даже нашлось время для геля и линз. Блейн нервно усмехается, выпуская облако тёплого воздуха, но на улице ещё не настолько холодно, чтобы узреть пар.       — Это настоящий я, — объясняет он, показывая на себя и силясь подарить Курту сверкающую улыбку сквозь клокочущее внутри взволнованное смятение. — Тот парень в прошлый раз был проспавшим, да ещё и опоздавшим, да ещё и на двадцать минут, да ещё и в день своего дедлайна, Блейном. Жёсткий чувак. Стрёмный. Иногда я делаю вид, что не знаю его.       Курт хохочет, отталкиваясь от стены, и какое-то время оба молча стоят друг напротив друга. Повисает едва осязаемая неловкость, но Блейн никак не может прекратить взбудораженное покалывание в кончиках пальцев, когда смотрит на лицо Курта, выражение которого тот старательно сохраняет нейтральным. Спустя несколько мгновений он склоняет голову набок и протягивает что-то Блейну. Тот слегка запоздало осознаёт, что ему предлагают его собственную коричневую куртку, ту самую, с прошлого раза.       — Я даже не сразу сообразил, что она всё ещё у меня; прости, что забрал её у тебя. Сегодня был поблизости — решил попытать судьбу: вдруг бы ты появился, — невозмутимо поясняет Курт, выглядя кающимся, но в то же время уверенным в себе, и есть что-то захватывающе притягательное в том, насколько юноша непоколебим. Даже в ту ночь, после всего, что случилось с ним, Курт до последней минуты сохранял абсолютное и полное спокойствие.       — Оу, — тихо произносит Блейн и тянется за курткой. Руки Курта задерживаются на ткани на несколько секунд дольше необходимого, прежде чем отпустить. — Спасибо. Что возвращаешь её мне, я… Я, честно говоря, уже мысленно с ней распрощался.       — Да… — едва слышно произносит Курт и обхватывает ладонью предплечье Блейна. Касание посылает стаю мурашек вверх по руке даже через слои одежды, и предвкушение наперекор воле начинает разрастаться и разливаться по телу, как бы Блейн не принуждал себя сохранять хладнокровие. — Насчёт этого… Ты прости, что я так резко убежал тогда. Я просто был немножко… в шоке. Надеюсь, ты не сочтёшь это странным, ведь мы виделись с тобой только единожды, но… ты очень нравишься мне, Блейн. И мне бы хотелось узнать тебя поближе. Если бы ты тоже этого хотел.       — Я… — начинает Блейн, но обрывает себя, ибо на секунду единственная информация, которую способен обработать его мозг, — это сбивчивые потоки восклицательных знаков и заглавных букв. Курт продолжает смотреть на него вопросительным взглядом, весь спокойный и элегантный, с мирно покоящейся рукой у Блейна на предплечье. Блейн воодушевлённо поджимает губы, изо всех сил стараясь не лыбиться как идиот. — Я только за, — удаётся ему наконец-таки изречь, на что Курт озаряется неприкрытой радостью и секундно хорошенечко сжимает хватку на его предплечье.       — Супер, — отвечает он с затаённой улыбкой, и какое-то мгновение они вдвоём поглядывают друг на друга в тишине. Спустя пару секунд Курт переводит взгляд на длинный безлюдный тротуар, а затем возвращает его к Блейну, робко заглядывая ему в глаза: — Не хочешь прогуляться?       Воздух слегка промозглый, а сумка у Блейна забита тяжёлыми учебниками по гражданскому процессу и судебному прецеденту. Ремень от портфеля ощутимо вдавился в плечо, и было бы удобнее сперва забежать наверх, чтобы оставить сумку дома. Но Блейн не может избавиться от абсурдного опасения, что, упусти он Курта из виду хотя бы на одну секунду, юноша снова бесследно исчезнет в ночи.       — Почему бы нет, — отвечает Блейн, широко улыбаясь, отчего грудь Курта раздувается в явном довольстве. Курт задаёт направление, и они вдвоём начинают прогулку вдоль блейновской улицы.       Не спеша они идут по тротуару, так близко друг к другу, что не перестают временами соприкасаться плечами, и Блейн вынужден подавить нелепый порыв взять Курта за руку. Несмотря на прохладу, тот отказывается от его предложения одолжить ему свою куртку.       — Мне редко бывает холодно, — поясняет Курт, мягко пожимая плечами, пока они идут по дороге. Блейн кивает и на скорую руку заталкивает куртку в свободное место на верху сумки. Он не совсем уверен, куда они движутся, но согласен следовать за Куртом, если взамен ему будет дозволено продолжить беседу с этим удивительным юношей.       — Расскажешь мне что-нибудь о себе? — немедля спрашивает он, с нетерпением жаждая знать. Пускай черты лица Курта и его бледные руки являлись Блейну во сне уже вторую ночь подряд, это не отменяет того факта, что Блейну по-прежнему совершенно ничего о нём не известно. — Когда ты ушёл в прошлый раз, я осознал, что завладел тогда разговором. Ужасно невежливо, и я… Мне бы тоже хотелось узнать о тебе побольше.       — Что правда? — лукаво интересуется Курт; в глазах сверкает восторг. Словно вопрос каким-то образом забавляет его. — Спрашивай всё, что пожелаешь.       — Хорошо. Фамилия?       Следует кратчайшее из колебаний, после которого Курт отвечает:       — Хаммел. Твоя?       — Андерсон. «Хаммел» звучит как-то даже по-немецки.       — Так и есть, — говорит Курт, устремляя отстранённый взгляд вперёд. Мимо проносится несколько автомобилей. Курт продолжает: — Я изначально родом из Австрии. Английский мне даже не родной язык, представляешь?       — Да ладно? — восторжённо спрашивает Блейн, пряча руки в карманы пальто. — Офигеть, так круто! У тебя совершенно нет акцента!       — Я живу здесь уже давно, — отвечает Курт, изумлённо улыбаясь. — Между прочим, я и французский знаю. Вот такой я одарённый молодой человек, что поделать?       И без секундных колебаний Курт кладёт руку Блейну на поясницу. Такой, казалось бы, незначительный жест, но в то же время такой необычайно интимный. Сперва прикосновение призывает Блейна выпрямиться в удивлении, но позже он привыкает к нему; исходящая от ладони уверенность пленит и расслабляет. Блейн в своей жизни так долго притворялся, якобы удерживает всё под контролем — сначала в школе, теперь в университете, — что практически напрочь забыл, каково это, позволить кому-то другому взять всё в свои руки. Помимо всего прочего, ладонь Курта на его пояснице заставляет их идти ближе друг к другу, что само по себе является замечательным бонусом.       «Это точно свидание, — мысленно ликует Блейн, разрешая себе ответно прильнуть к уверенному касанию, — и это даже не моё разыгравшееся воображение; это самое настоящее свидание!»       — Чем ты занимаешься? — спешит спросить Блейн в попытках не дать своей новой отвлечённости застопорить разговор. — Где-то учишься?       — Нет, я начал работать довольно рано. Я переехал сюда, когда моего отца не стало.       — Ох, — оторопевает Блейн, понижая голос, внезапно смутившись своего недавнего прилива радости. — Мне… Мне очень жаль, Курт.       Курт кивает; голубые глаза словно бы темнеют под тяжестью какого-то сдерживаемого чувства.       — С тех пор прошло много времени, — мягко произносит Курт, обращая взгляд к дороге под ногами, пожимая плечами. Одна прядка каштановых волос выбивается из укладки и спадает Курту на скулу. Какое-то время всё, что у Блейна на уме, — это острое желание потянуться и ласково заправить её ему за ухо.       Тем временем, давление на поясницу увеличивается, направляя Блейна в сторону скромной лавочки. Блейн и не заметил, как Курт увёл его прочь от главной дороги; здесь тише, и гораздо меньше снующих мимо прохожих. Более того, на данной улице и вовсе не наблюдается сейчас ни одной души.       Они присаживаются на скамейку: холодный метал даёт о себе знать даже через ткань блейновских штанов. Курт опускается совсем рядом; корпус тела обращён к Блейну, в то время как они продолжают разговор:       — Что насчёт тебя? — интересуется Курт, склонив голову набок; и то, как фонарный свет играет на точёных чертах его бледного лица, заставляет тихую искру неумолимого желания взбежать по позвоночнику Блейна. — Почему ты захотел учиться именно здесь; у тебя где-то поблизости живёт семья?       — Можно и так сказать, — отвечает он, пожимая плечами, и засовывает руки поглубже в карманы, чтобы согреть их. — Мы раньше жили в Огайо — там я вырос, — но когда я поступил в Нью-Йоркский, родители посчитали, что было бы неплохо держаться рядом. И переехали сюда, только на север: они живут теперь в Олбани. У отца порой бывают там дела по работе, а маме как раз понравился тот городок по размерам — так что они оба остались довольны. Я-то… мне тоже нравится, что они живут близко. Наверное. Но у меня всё равно не получается видеться с ними так часто. Слишком долгая и выматывающая дорога ради одного только ужина, понимаешь?       — Конечно, — выдыхает Курт приглушенным нежным голосом, слегка вторгаясь в личное пространство Блейна. Придвигаясь самую малость ближе, лишь самую малость тесней. Блейн чувствует, как начинают потеть ладони. — А что насчёт… друзей?       — У меня есть друзья, — рассеянно отвечает Блейн, облизывая губы, пока Курт продолжает приближаться. Веки Курта потяжелели, а ресницы чарующе опускаются расправленным веером каждый раз, когда он трепетно моргает. — Просто я… думаю, они не знают меня настолько хорошо, насколько могли бы.       Медленно, двигаясь с такой осторожностью, словно боясь его спугнуть, Курт поднимает руку и ласково пробегается пальцами вдоль щеки Блейна. Его пальцы холодные и, нежно очерчивая кожу Блейна, оставляют за собой дорожки трепещущих искр. Блейн чувствует, как весь покрывается мурашками, и льнёт лицом к прикосновению.       — Тебе одиноко, Блейн? — задаёт Курт вопрос, его тихие слова и размеренное дыхание тают на коже Блейна. Он уже так близко, всего лишь в паре сантиметров; глаза потемневшие и заполненные чем-то сокровенным, только для Блейна. Курт соскальзывает взглядом с его глаз вниз к губам, а затем снова наверх. — Тебе необязательно чувствовать себя одиноко, — произносит он приглушенно и повелительно, а после, полноценно накрыв щёку Блейна ладонью, близится, чтобы сократить оставшееся разделяющее их расстояние.       Поцелуй выходит более жадным, чем Блейн ожидает, куда настойчивей: Курт напористо в него вжимается, крепко удерживая его голову на месте и ненасытно сминая его губы. Блейн слышит, как сам сперва издаёт слабый гортанный звук, перед тем как полностью отдаётся чужим рукам, трепетно смыкая веки и позволяя Курту углубить поцелуй. Тот смакующе мычит, раскрывает послушный рот Блейна своим и вторгается в него языком, изучая, завладевая им. Блейн позволяет Курту крепко вдавливать его в себя и целовать с безбашенной яростью, пока одна рука Курта медленно сползает с его щеки на заднюю часть шеи с целью крепче удерживать Блейна на месте. Слепо потянувшись трясущейся рукой, Блейн натыкается на предплечье Курта и впивается пальцами в ткань его рубашки, цепляясь хоть за что-то в момент сумасшедшего, охмеляющего удовольствия.       Они целуются распалённо и глубоко, их движениям присуща синхронность, которой Блейн никогда прежде не наблюдал в первых поцелуях. Курт испускает дрожащий стон и жмётся к нему ещё сильнее, теребит зубами его нижнюю губу, заставляя этим Блейна резко ахнуть, на что живо принимается посасывать её в немом извинении. Блейн льнёт к каждому прикосновению, каждому движению, пока Курт овладевает — по-другому не назовёшь, овладевает — его ртом, а Блейн резко глотает воздух от ощущения, как рука Курта скользит с щеки ему на шею, нежно скребя на своём пути кожу ногтями и заставляя всё перед глазами поплыть от малейшего намёка на укол боли в океане удовольствия. И так хорошо, так замечательно; внизу живота кипит дикий жар, побуждающий Блейна изгибаться под каждым касанием в исступлённом отчаянии. Каким-то образом он потерял остатки контроля над происходящим, никогда не владел этим контролем, начиная с того самого дня в переулке; и единственное, что ему остаётся — это позволить себе быть целованным и целовать в ответ.       Когда Курт, в конечном итоге, отрывается от него, губы обоих блестят. Оба дышат тяжелее обычного, а кулак Блейна по-прежнему крепко цепляется за рукав Курта. Столкнувшись с Блейном лбами, Курт в течение долгих минут расслабленно играется пальцами с коротенькими кудряшками у него на шее, пока Блейн, томно выдыхая ему в губы горячий воздух, ошеломлёно моргает, пытаясь спуститься с небес на землю. Светясь едва уловимым самодовольством, Курт прикрывает глаза и втягивает носом воздух, оглаживая шею Блейна ладонью, смакуя момент абсолютной тишины и уединения.       — Слышь, педики!       Выкрикнутые кем-то слова для Блейна как снег на голову; в глазах белеет от страха, и он инстинктивно шарахается от Курта, резко оборачиваясь и натыкаясь взглядом на крупного мужчину, шаркающего по тротуару в их направлении. Лицо незнакомца перекошено в сущем отвращении.       — Я не обязан лицезреть вашу гомосятину по пути домой, понятно бля? — еле выговаривает он заплетающимся языком, приближаясь к ним; в пьяном голосе сквозит гнев.       Даже в одном из самых разнообразных городов на планете всегда рискуешь наткнуться на проявление нетерпимости. И Блейну не привыкать: косые взгляды от старушек во время свиданий со своими бывшими парнями, периодически выкрикиваемые в спину оскорбления во время прогулок по улице за руку. Но прямо сейчас, в темноте, когда на улице кроме них больше ни души, всё почему-то обретает куда более реальный облик. И куда более пугающий. Мужчина в разы крупнее и мускулистей их с Куртом вместе взятых, и какое-то мгновение всё, что стоит у Блейна перед глазами, — это воспоминание о том, как они с единственным другим геем из его школы окружены четверыми парнями, которые находят на них, гогочут и матерятся, заставляя их с другом ещё сильнее вжиматься в кирпичную стену от спортивного зала. Блейн живо поднимается, потягивая Курта за руку в немой просьбе последовать его примеру.       — Мы уже уходим, — отвечает Блейн, вставая, пытаясь звучать настолько спокойно, насколько это возможно, ради блага Курта и своего же собственного. Блейн приподнимает свободную руку, признавая поражение: — Всё, мы уходим, всё в порядке, — и тянет Курта за рукав сильнее, потому что тот, очевидно, не изъявляет особого желания двигаться с места. Блейн прекрасно понимает, если он напуган, особенно после недавних событий той ночи, но прямо сейчас им нужно срочно уходить.       — Да уж постарайся блядь, хуесос, — выплёвывает незнакомец, нестабильно указывая в направлении Блейна рукой и делая к нему несколько шагов путающимися ногами. Его невнятные слова заставляют Блейна поморщиться, и страх скучивает желудок в узел; Блейн начинает ещё настойчивей тянуть Курта за рукав рубашки.       — Не подходи к нему.       Рассёкшие ночную тишину слова пронизаны смертельным холодом и отчётливо сказаны высоким завораживающим голосом — Блейну требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что они принадлежат Курту. Не веря своим ушам, Блейн переводит на него взгляд впервые с появления пьяницы, и чуть ли не роняет челюсть от шока, глядя на выражение его лица: глаза зловеще прищурены, спина натянута струной, голова склонена набок, и сверкающий огонь в его глазах — право слово, должно быть, сумасшествие, потому что Блейн абсолютно не понимает, что на Курта нашло.       Мужчина выпускает отрывистый, режущий уши смешок, спотыкаясь на пустом месте. Он совсем в хлам, осознаёт Блейн; настолько не в своём уме сейчас, что едва ли держится на ногах. Одет в опрятную рубашку и дорогое пальто, но галстук распущен и небрежно болтается вокруг воротника. Если бы Курт просто начал двигаться, у них бы наверняка ещё получилось проскользнуть мимо незнакомца и выбраться отсюда целыми и невредимыми.       — Что ты там пискнул, пидор ёбаный?       Наконец-то Курт поднимается одним ловким и быстрым движением. Грудную клетку Блейна заполняет всеобъемлющее облегчение, но уже буквально в следующую секунду его сменяет напуганное смятение. На лице Курта застыла устрашающая гримаса. Даже не одаривая Блейна взглядом, он протягивает руку, располагает широкую ладонь на его груди и уверенно отталкивает Блейна на пару шагов назад.       — Я сказал, — медленно повторяет Курт; изящные брови сводятся в гневе, — оставить его в покое. В противном случае я обещаю, что ты пожалеешь.       — Курт, — тихо выпаливает Блейн в панике; на этот раз настоящий ужас сковывает его грудную клетку. — Курт, прошу тебя…       — Счас покажу тебе блядь, пидорас…       То, что следует за этим, происходит настолько мгновенно, что Блейн с трудом успевает уловить точную цепочку событий.       Незнакомец, пошатываясь, замахивается на него двумя кулаками и испускает неразборчивый клич, в то время как Блейн, взяв себя в руки, резко тянется, чтобы схватить Курта за локоть и бежать отсюда…       Как вдруг со скоростью света и силой автомобиля, сбивающего человеческое тело, что-то врезается в мужчину и впечатывает его в кирпичную стену позади них с отвратительным жутким треском, ударяя на своём ходу Блейна по плечу с такой же мощью и отшвыривая на землю со сдавленным криком боли. Блейн со всей дури ушибается головой об оказавшийся поблизости мусорный бак, и какое-то время всё, что он может разглядеть, — это мелькающие перед глазами яркие пятна, пока голова раскалывается и пульсирует со стороны пришедшегося удара.       Блейну удаётся снова разомкнуть глаза, только когда слух пронзает чей-то ор.       Каким-то неведомым образом — Блейн понятия не имеет как, почему, и что вообще здесь происходит — Курт пригвоздил незнакомца к кирпичной стене. Крохотный Курт, хрупкий Курт, у которого весь язык тела сейчас излучает силу, молниеносность и беспощадность, с лёгкостью удерживает незнакомца на месте, даже пока тот ошалело вопит, плачет и раздирает горло в испуганных криках. И Блейн не понимает почему, не может взять в толк точную причину, по которой мужчина так громко орёт, пока его взгляд снова не фокусируется, и Блейн поднимает глаза с земли, и о господи…       Лицо Курта. С лицом Курта что-то не так.       Его мягкие, ангельские черты лица обезобразились, перекосились, и сложились в чудовище из ночных кошмаров. Исказившись, они приняли облик какого-то монстра с огромными острыми клыками, выглядывающими из широко разинутой пасти. Голубизна в его глазах напрочь исчезла, полностью выместившись тёмным кровавым красным.       Блейн порывается закричать, но не может: голос застревает где-то в груди, а челюсть бестолково виснет в неимоверном ужасе. Он парализован, прикован к земле, абсолютно не имеет власти над собой, чтобы минимально отвести глаза от разворачивающейся перед ним жестокой картины. По телу расходятся отвратительные волны непостижимого сковавшего его страха. Это невозможно, этого не может быть, невозможно невозможно невозможно невозможно…       Чудовище — это не может быть Курт, это не Курт, даже пусть он его размера и формы и с его, только искажённым, лицом, — издаёт утробное рычание, буравя ревущего мужчину свирепым взглядом, затем хватает его предплечье своей когтистой рукой, беря в другую его трясущуюся кисть — и выворачивает запястье незнакомца, ломая его кость с такой лёгкостью, словно надламывает веточку.       Мужчина завывает в агонии, хруст сломанного запястья непереносимый и кошмарно громкий; Блейн испускает пронзительный визг ужаса, отчаянно скребя землю под собой в попытке отползти. Незнакомец уже хнычет, умоляет, плачет и извивается в мучениях, но монстр не колеблется: отпускает сломанную руку беспомощно болтаться вниз, хватает другую и — хрясь — повторяет процесс, моментально разделываясь со вторым запястьем.       Блейн скулит, окутавший смертельный страх настолько обжигающий и реальный, что не даёт ему пошевелиться, а мужчина визжит, обе сломанные руки безжизненно свисают по бокам. Он начинает съезжать по стене, но монстр не позволяет: цепляется за плечи и крепко удерживает незнакомца на месте, оставляя его ноги бессильно болтаться в воздухе, пока тот уже теряет сознание от боли. Склонив голову набок, монстр растягивает рот в каком-то дьявольском, извращённом подобии ухмылки — и впивается губами в обнажённую шею жертвы, раздирая зубами его плоть. Из раны брызжет горячая бордовая кровь, и монстр, живо накрыв её губами, принимается высасывать из мужчины красную жидкость, поглощая её.       Беспомощно содрогаясь, пока его кровеносные сосуды осушаются, мужчина бессвязно гукает. Уже не кричит, больше не рыпается; только глаза и рот широко распахнуты, пока из его тела высасывается последняя жизнь. Однако, как только его веки начинают трепетно смыкаться, монстр резко отрывается от его шеи. По его уродливому лицу стекают капли крови, когда он глядит на мужчину, изувеченного, выжатого, но всё ещё дышащего, хоть и с трудом.       Монстр тянется обеими руками к его лицу, крепко обхватывает его голову — и резким движением сворачивает ему шею, после чего отпускает его обездвиженное тело глухо свалиться на землю.       В секунду, когда тело мужчины приходит в столкновение с землёй, Блейна словно внезапно обдают холодной водой — мёртв, мёртв, оно убило его, он мёртв, — и единственное, что он слышит, — это собственное одичалое дыхание в морозной ночной тишине. Сердце колотится так сильно, что с каждым ударом трясётся всё тело. Блейн в прямом смысле оцепенел от ужаса, и обшаривает землю руками, лихорадочно пытаясь вспомнить, как призвать собственные ноги двигаться, когда монстр разворачивается, становясь к нему лицом.       И лицо его — жуткое, нечеловеческое лицо, — перевоплощается. Так плавно и быстро, что практически невозможно уловить переход, когда кости и мышцы расправляются обратно в привычный облик. В нормальный облик, снова человеческий, вместе с которым красный насовсем покидает его глаза — и вот вместо монстра перед Блейном стоит Курт. Стройный, безупречный, на губах и подбородке которого сверкает размазавшаяся алая кровь. Блейн со своего места только и может, что таращиться, раскинувшись на твёрдом тротуаре в абсолютном бездействии; жаркий ослепляющий страх скручивает его внутренности и не даёт ему пошевелиться. Сердце, по ощущениям, сжалось до крохотных размеров.       Курт тянется рукой, чтобы расправить волосы в местах, где причёска потрепалась во время драки, пристально направив вниз на Блейна взгляд голубых глаз; тех самых знакомых голубых глаз, которые являлись ему во снах. Курт смотрит на него сосредоточенно и упорно, на лице замерло нечитаемое выражение.       — Да уж, — раздаётся его чистый, мелодичный голос, после чего язык пробегается по нижней губе, собирая несколько застывших на ней капель крови. Курт поднимает руку в попытке изящно стереть остатки, но яркий кровавый мазок остаётся безуспешно сиять в уголке его рта. Глаза угрожающе сужаются. — Вот незадача.