Проклятье Истинного Noblesse-1

      Франкенштейн, шепча какую-то абракадабру, только понятную ему одному, откинулся на спинку стула, потянувшись всем своим затекшим телом, по которому тут же прошла жаркая покалывающая волна, свидетельствующая о восстановлении кровоснабжения, и мельком скосил печальные светлые глаза на часы.       «Шесть тридцать одна…» - отметил он разочарованно, и устало потер переносицу большим и указательным пальцами. — «Утра или вечера?»        Совесть скреблась на задворках подсознания, но мужчина выносливо посылал ее к другим ненужным ему эмоциям. Франкенштейн, в который раз соврал Рейзел-ниму в три короба про какие-то срочные дела, требующие незамедлительных мер, отдал приказ трем модифицированным (выполнение разнообразных работ, а так же, оказание помощи Мастеру в случае необходимости), спустился в свою обитель и засел на неопределенный срок, намереваясь выйти оттуда с «божественной амброзией».       «А как хорошо день начался…» — горько подумал он, нахмурив брови, подняв глаза к потолку и скривив красивые губы, из-за чего лицо приобрело мученический вид.       Огромное помещение торжественно встретило хозяина легким запахом фармацевтики и режущим неприспособленные глаза светом. Лаборатория как всегда изобиловала разнообразными электронными приборами (совсем новыми, или созданными самим ученым), колбочками, склянками, реактивами, химическими реагентами. Специальные холодильники были забиты образцами крови, слюны и тканей живых организмов. В самом углу лаборатории стояла ничем не примечательная на первый взгляд еще одна холодильная камера, в которой хранились одноклеточные организмы. Не говоря уже о нескончаемом количестве всего остального, так тщательно собираемого и анализируемого самим Франкенштейном.       Эту комнату в мыслях он ласково называл Королевством. Здесь он ощущал себя настоящим, живым, не боящимся показать свое безумие в полной его мере. В какой-то степени он был сумасшедшим за гранью разумного, пляшущим под немыслимую другим умам музыку, стоящую звоном в его разуме. И только один Мастер знал истинное лицо Франкенштейна.       И в это утро ученый бил рекорды по насыщенности экспериментами, не смотря на то, что многие из них были настолько сложны в исполнении, что малейшая ошибка могла привести к мини-апокалипсису, с которым, Франкенштейн, естественно, справился бы на раз. Но его задор кончился примерно на сто пятидесятом провальном, как он считал, эксперименте. Ему категорически не нравились положительные результаты в некоторых из них, а отрицательные, занимавшие большинство, выводили из себя. Тогда он, почти рыча, уничтожал следы неудачных попыток и начинал новые, не забывая заносить необходимые пометки в свои личные записи, черкая, гневно вырывая, испорченные листы.       И вот сейчас, спустя неизвестное количество исписанных тетрадей, он опустил голову, массируя круговыми движениями виски. Голова нещадно болела. В ней нескончаемым потоком, носились мысли, терзающие, разрывающие на части, жестоко кидающие в своего обладателя горькую правду. Мастер исчезнет. Навсегда. И ему, Франкенштейну, ни дано помешать этому случиться. По крайней мере, на данный момент.Тяжелый вдох растворился в тишине лаборатории.       - Весь твой многовековой опыт можно со свободной совестью отправлять на свалку, так как толку от него, как от козла молока.— Ехидно выдало копье, от чего Франкенштейн скрежетнул зубами, — то есть совершенно никакого!       - Замолчи! — рыкнул мужчина, осознавая насколько правдивы слова оружия. И это угнетало Франкенштейна. Давило на его самолюбие, гордость и другие качества, которыми он гордился. Он закипал от ненависти к врагам Мастера и от своей беспомощности, холодел от страха, каждый раз видя неутешительные результаты неудавшихся экспериментов. Слабел духом настолько, что мерзкое копье с радостью хищного голодного стервятника кидалось на своего обладателя, клевало, вгрызалось в каждую клеточку тела, мяло под себя, плевалось бешеной слюной, но Франкенштейн не поддавался, восстанавливал упущенный контроль. И сомневался, что следующий раз не падет на колени, не потеряет надежду…       Злорадный смех, прорвавшийся из глотки, заполнил всю лабораторию. Франкенштейн вымученно прикрыл глаза, сжал пальцы, так, что ногти впились в кожу и на белоснежный халат закапали сочные красные капли, расплываясь узорами, и снова решил отстоять собственное тело, делимое с невыносимым сожителем.       Иногда мужчине казалось, словно весь мир сейчас восстал против него, единственного в своем роде гениального ученого, для которого раньше не существовало границ ни временных, ни моральных, ни этических. Так что же пошло не так? Когда он упустил момент, когда фортуна покинула его, забрав всю присущую ему удачу, гениальность и так не хватающие теперь минуты? Неужели его постигла небесная кара за все, что он вытворял в молодости? Возможно ли, все принесенные им жертвы на алтарь науки возымели такой побочный ужасающий эффект? Размышлял Франкенштейн, стоя в собственном мире, построенным подсознанием. У его ног извивалась сила копья, принявшая вид хладнокровного. Черно-фиолетовая переливающаяся чешуя щетинилась, будто шипы дикобраза, длинный раздвоенный тонкий язык то и дело показывался из клыкастой пасти, черные глаза-бусинки не моргая следили за мужчиной, который пребывал не в лучшем состоянии. Пока Франкенштейн витал в облаках, явно игнорируя врага, копье быстро заскользило по не двигающемуся телу.       - Думаешь, Он останется с тобой навсегда? — Заговорило копье, огибая лодыжки и двигаясь выше, — простит твою гниющую натуру? — Холодная чешуя царапнула кожу сквозь ткань штанов — примет, как равного себе? — Пульс участился, взгляд стал, наконец, осмысленным. — Взгляни правде в глаза, ты — ничтожество, — туже обвиваясь змеем вокруг эфирного тела, шипело копье. — Нелепейшее творение, — виток на уровне талии — Жалкий человечишка, возомнивший себя богом среди других. — Кольца надавили уже на грудную клетку, резко лишая жертву кислорода — Ты так и сгинешь, не дождавшись ответных чувств своего Короля… — кончик змеиного языка неприятно обжег скулу Франкенштейна. — Слуга.       - Нет…— полушепотом произнес Франкенштейн, услышав отрезвляющее слово — Заткнись! — выкрикнул, дернувшись всем телом, — Ты ничего не понимаешь! Мне не нужны ответные чувства Мастера! Я с ним связан! Я знаю, кем для него являюсь! — он сперва расслабился, потом вдохнул, и неожиданно для змея, напрягшись всеми мышцами, раскинул руки, разрывая гибкие черно-фиолетовые кольца. — Поэтому, сгинь в свою клетку и не высовывайся оттуда, пока не призову!       Копье, с ядовитым шипением, собралось воедино, сверкнуло глазищами в сторону Франкенштейна и ретировалось, растворяясь в воздухе. Когда ученый заметно расслабился, его слуха коснулись едва слышимые слова:       - Ты рано или поздно проиграешь…       - Никогда! — выкрикнул Франкенштейн, напрягшись всем телом. Через секунду мужчина снова очутился там же, где был, у себя в лаборатории.       Еще некоторое время Франкенштейн успокаивал натянутые нервы легким массажем височной части головы, шептал проклятья, подкрепленные неэтичными высказываниями в сторону опять-таки врагов Мастера, нехватки бюджетных средств для целой кучи новых исследований и чертова копья, от которого, с недавних пор, больше проблем, чем пользы. Затем отвлекся от риторических посылов того же Кромбеля, организации и других упырей, к кузькиной матери, взял за уголок свежие результаты недавнего эксперимента, в который раз пробежал по ним взглядом, полным отчаяния, и, скривив побледневшие губы, сжал ненавистную бумагу в кулаке.       - Я не безгрешен, и на святого не претендую, но готов ради вас, Мастер, непоколебимо отдать свою жизнь. — Франкенштейн легко выкинул смятый бумажный шарик в урну, стоящую рядом со столом. — И не только свою. А эти результаты — к черту! Добьюсь победы любой ценой!       Он никогда не говорил вслух при Мастере, что пойдет на любые жертвы. Проигнорирует, в конце концов, запрет Рейзел-нима и расправится с половиной населения земли, впитает их жизненные силы и насильно вольет их в него. И будь что будет. Он согласен понести любое наказание. А его Мастер ни за что не простит такую жертвенность. Уничтожит. Сотрет в порошок. Не моргнет и глазом, когда вынесет смертельный приговор. И Франкенштейн беспрекословно подчинится. Опустится на колени, в последний раз взглянет на свое Божество, запомнит каждую черточку его лица, опустит голову и смиренно развеется в кровавом смерче с улыбкой на устах.       - А когда ты проиграешь, он обязательно скончается, — ненавязчиво поддело копье, не желая быть только оружием, которым обладает простой человек.       - Я не потеряю Мастера вновь! — выкрикнул Франкенштейн во весь голос, дав на секунду слабину своим чувствам.       - Ну, ну, посмотрим, мальчишка. Часики тикают, а ты топчешься на месте. Так, твой излюбленный Мастер издохнет без посторонней помощи. — ехидство копья вызвало в Франкенштейне желание убивать. Но вместо того, чтоб разгромить лабораторию, ворваться наверх, в собственный дом, найти там ни в чем не повинных генномодифицированных и с особой жестокостью покрошить на ломтики, он прикрыл глаза, судорожно вздохнул сквозь стиснутые до боли зубы и попытался взять себя в руки.       Он обязан отсрочить страшную участь Мастера как можно быстрей, пока осталась хоть какая-то надежда. А Франкенштейн обязательно что-то придумает, или он ни тот самый сумасшедший, о котором слагали холодящие кровь истории.       Прошло всего ничего, а Франкенштейн, вновь как заведённый, кружил по лаборатории в белом халате с высохшими пятнами крови, и, открыв дверцу холодильной камеры, достал маленький флакончик, облизнув пересохшие губы.       В его светлых глазах притаилось безумие, с которым он редко расставался надолго. В мозгу уже вовсю шли сложнейшие расчёты, выписывать которые на бумаге, было чистым безумием, ибо время, как заметило копье, почти иссякло.