Танцы по кругу

Он никак не мог понять, зачем ему это нужно? К чему лезть в чужие дела, когда своих-то, стыдно сказать, не имеется. Давно пора было остепениться, не мальчик уже… Эмиль сердито фыркнул на самого себя. Все-то оно так, но что делать, если до сих пор не встретил человека, за которого не жалко было бы отдать жизнь? Однако это совершенно не мешало среднему Савиньяку переживать за других, особенно если этот другой не кто иной, как Росио. В последнее время Алва вытворял что-то несусветное. Поначалу Эмиль думал, что ему просто кажется, что с другом что-то не так. Первые подозрения у генерала появились еще в Тронко, но тогда Савиньяк не придал внутреннему, тщательно скрываемому безумию Алвы серьезного значения. То, что Росио безумен, особенно в пору войны, ни для кого не было секретом, однако чуть позже Эмиль понял, что ошибался — война тут была не при чем. Рокэ сходил с ума из-за… мальчишки. Глупый щенок даже не подозревал о том, что он делает с маршалом. Фыркал, злился, дерзил…. Иногда хлопал наивными глазами, заливался краской, будто невинная эреа, бурчал о Чести и читал возвышенные стихи, порою замирал, остановив остекленевший взгляд на монсеньоре, а после смущался, заливисто смеялся, рассыпая вокруг себя искры веселья, и в такие моменты Эмиль мог поклясться в том, что понимает Рокэ. И все же эта одержимость могла пагубно отразиться не только на маршале, но и на исходе войны, которая еще толком не началась, а значит, нанести вред Талигу, да и Рокэ рисковал головой в случае проигрыша кампании. Нет, нужно было определенно что-то делать. Рокэ не был бы герцогом Алвой, если бы не прятал раздирающие его чувства так глубоко, что разглядеть их мог только очень близкий человек. Эмиль разглядел, впрочем, удивительного было в этом мало. Ближе, чем они с Ли, в Талиге у Кэналлийского Ворона друзей не было. Росио ничего не говорил, да оно и не нужно было, Эмиль сам видел эту звериную тоску, плещущуюся на дне удивительных синих глаз, видел, как Алва украдкой поглядывал на Окделла, видел, какие тяжелые взгляды бросает в сторону нового друга Ричарда, с которым юный оруженосец со времен Тронко был совершенно неразлучен. Чего добивался Ричард, было не ясно, чужая душа, как говорится, потемки. Но Эмиль был совершенно уверен в том, что никакой романтики между двумя оболтусами не было и быть не могло. Да, Окделл таскался повсюду за Феншо, да, смеясь на весь лагерь, восторженно кричал: «Слушаюсь, мой генерал!», да, перебрался из маршальской палатки ночевать к своему приятелю, но… Эмиль, кое-что понимавший в жизни и отношениях между людьми, мог бы на спор съесть свою шляпу, если он ошибался в том, что Окделл не питал к Феншо чувств более серьезных, чем дружба. Более того, при внимательном наблюдении за молодым герцогом Эмиль пришел к выводу, что тот все же влюблен, отчаянно и со всей юношеской пылкостью, и не в кого-то там, а в своего монсеньора. Мда… И при всем этом получалось, что сводившие друг друга с ума люди, страдающие от неразделенности в том, что уже давным-давно разделено, словно два идиота, слепо танцевали по кругу, ни на шаг не приближаясь, но умудряясь ранить друг друга даже на расстоянии. Эмиль тяжело вздохнул, глядя в спину сорвавшегося с места Ричарда, который безуспешно пытался публично вступиться за пленных барсов, тех, что Рокэ приказал повесить. — Я освобожу этих людей только в том случае, если всех их на ваших глазах, герцог, ослепят, отрубят левую руку и кастрируют, — зло кинул вслед бледному мальчишке Алва. — Вероятно, герцог ни разу не видел, что делают бирисцы со своими пленными, — попытался заступиться за юношу Бонифаций. Эмиль едва подавил стон, видя, как Ричард легко взлетает в седло своей лошади и вихрем бросается прочь из лагеря. Рана, которую Росио нанес мальчишке, расстреляв идиота Оскара, была еще очень свежа, Дик шипел и плевался ядом в сторону своего эра, глухо шепча о ненависти и жестокости маршала, часами сидел на берегу неспешно текущей Рассаны, там, где еще недавно они вместе с Феншо дурачились и купались. Окделл не оправился от пережитой потери и шока, как на него свалилось вот это… Росио играл холодную безразличность днем и напивался до пятнистых кошек в глазах по ночам… А утром находил сотню способов зацепить юнца, ужалить побольнее, не снимая маски холодного равнодушия. Как, например, сейчас. Эмиль все чаще ловил себя на том, что переживает за обоих, злится, но не считает себя вправе вмешиваться. До сих пор. Теперь же танец по кругу усложнялся — к завязанным глазам танцоров добавились еще и пистолеты. Савиньяк, зябко подергивая плечами, с тревогой ожидал, кто же из них первым начнет стрелять. — Его нужно догнать, — Эмиль шагнул вперед, собираясь последовать за умчавшимся Ричардом, — степь кишит разъяренными барсами. — Стоять! — приказал Рокэ, внешне спокойный и, казалось бы, холодный, но Эмиль видел горящий бешеный огонь в его глазах. — Пусть едет… Перебесится и вернется. — А если нет? — Эмиль зло прищурился и выдержал тяжелый сапфировый взгляд. Рокэ не ответил, развернулся и собрался уйти. — Почему бы тебе просто не пристрелить его как Оскара? — крикнул в спину другу Савиньяк. — Пристрелить и куртуазно закопать рядом с Феншо. Это куда проще, чем искать по степным просторам его изуродованный барсами труп. Не мне тебе рассказывать, что они вытворяют с пленными, прежде чем убить. Поверь, умереть от твоей пули — это для него способ куда гуманнее. Росио замер, резко обернулся и смерил Эмиля таким взглядом, что Савиньяк внутренне содрогнулся. Столько злости, столько боли… Если бы взглядом можно было отравиться, генерал был бы уже мертв. Алва отступил, вздохнул и, не изменяя своей привычке, резко прижал к глазам ладони. А после, уже совершенно спокойно, взяв себя в руки, приказал стоявшим неподалеку таможенниками: — Коннер, Шеманталь, возьмите людей и верните… герцога, пока его не угораздило во что-нибудь влипнуть. Адуаны не заставили себя долго ждать и сразу бросились исполнять приказ, на лице хмурого Вейзеля появилось нечто похожее на облегчение, Бонифаций согласно кивнул: похоже Эмиль высказал общие опасения по поводу дальнейшей судьбы Окделла, если его сейчас же не вернуть в лагерь. Рокэ развернулся на каблуках и пошел прочь, не глядя на оставшихся на злосчастной поляне людей. Время шло. Час… другой… посланные за Ричардом люди постепенно возвращались и докладывали маршалу о том, что не смогли отыскать герцога. Рокэ молча кивал, не отрываясь от расстеленной на столе карты, словно его совершенно не волновало то, что сбежавший оруженосец до сих пор не нашелся. Эмиль сидел в кресле и исподлобья хмурился на друга. Такой великий, гениальный, мудрый — именно таким Савиньяк воспринимал своего друга — и вдруг такой беспомощный глупец. — Ты его потеряешь, — неожиданно для самого себя буркнул Эмиль. Не хотел, вырвалось против воли… Рокэ вздрогнул и оторвал тяжелый взгляд от карты. — Что, прости? — Своим поведением ты добьешься того, что потеряешь мальчишку. — С каких это пор генерал кавалерии сделался дуэньей моего оруженосца? — синие глаза зло блеснули, а рот искривился в язвительной усмешке. — С тех самых, когда тебе от этого оруженосца снесло башку, — фыркнул в ответ Эмиль не менее ядовито. Опасная перепалка закончилась, даже не начавшись. В палатку без стука вломился вернувшийся Шеманталь, в руках у него была походная фляга Окделла. Эмиль не узнал бы ее, если бы не нацарапанная Ричардом кривоватая монограмма, над которой не раз потешался покойный ныне Оскар. Рокэ побледнел — тоже узнал. — Монсеньор, — адуан протянул маршалу флягу, — вот… это мы забрали у пойманного в степи седуна. Спрашивали, где он взял — молчит проклятый… А барчука и следа не нашлось, наши-то всю округу излазили, носом землю рыли. — Так продолжайте рыть дальше! — Эмиль не выдержал и вскочил с кресла. Сама по себе фляга еще ничего не доказывала, но стало страшно даже ему, что уж говорить о… Рокэ, походя лицом на мраморное изваяние, крутил в руках флягу. Эмиль, с трудом оторвав взгляд от друга, зло крикнул Шеманталю: — Продолжайте поиски до тех пор, пока герцог не найдется, или… — голос Савиньяка дрогнул, — или пока не отыщется то, что от него осталось. Свободны, генерал! Адуан коротко кивнул и ушел, оставляя Эмиля один на один с живым воплощением упертого и никому не нужного в такой ситуации мужества. Рокэ, откинув проклятую флягу, вернулся к карте… Время шло… День сменился на тихий знойный вечер. Тихий от того, что лагерь затих. Не слышалось привычного смеха или ругани, даже кони не ржали… Новостей о пропавшем мальчишке до сих пор не было. На Росио было больно смотреть, хотя тот не уронил свою привычную маску безразличия, и все же Эмиль видел, как подрагивают пальцы, сжимающие не привычный кубок с вином, а полупустой стакан касеры, видел и затаившийся страх в ледяных глазах. Рокэ Алва небрежно полулежал в кресле, и, на первый взгляд, привычно пил в окружении своих ближайших соратников. Невесело пил, словно на похоронах. Бонифаций был хмур. Курт откровенно взволнован и, в отличие от Алвы, не скрывал этого, сам же Эмиль боялся. Боялся того, что будет с Росио, если Ричарда найдут неживым. Резкий стук копыт в траурной тишине был подобен раскату грома, ударившему в ясный солнечный день. Все встрепенулись и напряженно уставились на вход. Вернулся последний поисковый отряд во главе с Коннером. Клапан, прикрывавший вход в палатку, отодвинулся и на пороге застыл, щурясь от яркого света, Окделл. Бледный, смущенный и живой… Эмиль сорвался с места и, схватив Ричарда за локоть, втащил его внутрь и усадил в свое кресло, сунув паршивцу стакан с касерой. Бонифаций громко воздавал хвалу Создателю… И только Рокэ не двинулся с места, а ровным голосом, не спуская с оруженосца цепкого колючего взгляда, поинтересовался: — Ну как, юноша, полюбовались закатом? Он сегодня был особенно красным, не правда ли? Дик не отвел взгляда. Смотрел прямо и ответно зло, от смущения не осталось и следа. А потом ровно, как и его монсеньор, словно ничего необычного не происходило, спокойно ответил: — Я видел башню. Эмиль вздохнул. Эти двое определенно стоили друг друга… Вечер закончился на удивление быстро. Его закончил сам Росио, велев всем пораньше отправляться спать, заметив, что на утро запланированы маневры. Все, простившись, откланялись. Эмиль выходил предпоследним и слышал, как Рокэ бросил направившемуся к выходу оруженосцу: — Окделл, останьтесь. У меня к вам есть вопрос. — Слушаю, монсеньор? — Расскажите, каким образом вам удалось потерять флягу? Эмиль не стал задерживаться. Он вышел из палатки, задернул полог и, сгоняя с лица улыбку, достаточно бодрым после выпитой касеры шагом направился прочь, понимая, что дело сдвинулось с мертвой точки. Как все будет дальше, знает лишь Леворукий, а может, и он не в курсе, это же Росио… Да и Окделл та еще штучка, но одно Савиньяку было очевидно — два танцующих по кругу слепца наконец-то остановили свою безумную пляску и сделали шаг навстречу друг к другу.