Танцы по кругу

Раскаленный степной ветер с силой бил в лицо, высушивая слезы еще до того, как они успевали скатиться на щеки. Он летел, не разбирая дороги, сорванной пружиной, понукая взволнованную и протестующую Сону. Быстрее! Куда? Не важно. Прочь! Лишь бы не видеть, не слышать, забыть… Забыть злой огонь, горевший в синих глазах, смотревших на Ричарда с изрядной долей презрения, забыть злые слова, брошенные герцогом ему вслед, забыть ставшие обычными в его адрес равнодушие и холодность … Просто забыть… Сона неслась через заросшую высоким ковылем степь, по бездорожью, без направления и цели. Вцепившийся в поводья Дикон не видел перед собой ничего, кроме злобной насмешки на лице человека, который был ему так дорог. Тварь закатная этот Алва! Сначала маршал поймал его, приручил, вывернул на изнанку молодую и глупую душу, беззастенчиво и жестоко, играючи похитил сердце, а потом, как только появилось занятие поинтереснее — война, оруженосец ему наскучил, и Ворон принялся сводить Дикона с ума, постоянно публично унижая и оскорбляя. — Ненавижу! — кричал Ричард, что было сил, и его почти сорванный голос разносился над пылающей зноем степью, поднимая в воздух небольшие стайки испуганных птах, — Кэналлийский ублюдок! Мразь! Горечь и красная муть заставляла Ричарда гнать уже и без того взмыленную Сону прочь от лагеря. Он летел на север, сам того не понимая. Он захлебывался раскаленным ветром. Он мечтал умереть, злорадно думая о том, что вину за его смерть непременно запишут на счет ненавистного сейчас Ворона. Так было час… Потом другой…. После Сона, исчерпав весь свой запас сил стала всхрапывать и спотыкаться, а Дикон понял, что ему делается дурно от жары и очень хочется пить. Темп бега был снижен, потом еще… и уже скоро они медленно плелись под раскаленным солнцем, мечтая о воде. Фляга, что была в седельной сумке, оказалась пустой. Поняв это, Ричард выругался хриплым, сорванным голосом. А перед глазами всплыло лицо Рокэ, который с насмешливым укором покачал головой и назидательно, не без язвительности в голосе произнес: «Сколько раз я вам повторял, юноша, у солдата фляга всегда должна быть полной, мало ли что…» — Да иди ты! — прохрипел Дик, со злостью швыряя пустую никчемную вещь далеко в высокий волнующийся на ветру ковыль. Признавать правоту своего эра он не собирался, как и то, что умчаться из лагеря, куда глаза глядят, и не прихватить шляпу было верхом идиотизма, теперь солнце немилосердно пекло голову. Да что там шляпу, он не взял даже пистолет, и шпага осталась в палатке, что само по себе было совершенной дуростью, как и весь побег. Пустив Сону в свободный бег и крепко задумавшись о том, что же ему теперь делать, юноша не заметил, как умная лошадь привезла его к небольшой и довольно странной для этой местности запруде. Вода! Они пили взахлеб. Оба. Грязную на вид и совершенно неаппетитную воду. Сона фыркала, Ричард морщился… Проклятое солнце не собиралось садиться. Дик стянул с шеи платок и, смочив его в воде, повязал на голову, как это делали обычно кэналлийцы. Стало легче. Теперь можно было подумать. Ричард, сидя на корточках около грязного источника жизни, хмуро размышлял о том, как ему быть дальше. Вернуться назад он не хотел… не мог. Убежав, герцог Окделл, поддавшись эмоциям и злости, сделал себя дезертиром. Рокэ такого не прощает. Оскара за нарушенный приказ расстреляли без разговоров, но того Алва предупреждал при свидетелях, вот только генерал не воспринял слова Рокэ серьезно, как, впрочем, и все остальные. Итог был плачевный. И если разобраться строго, отбросив все личное, Алва был прав. Горько, гадко, но это требовалось признать. Ричард поморщился, на миг представив, что маршал сделает со сбежавшим оруженосцем. В армии Талига, особенно в военное время, побег карался куда строже, чем прямое нарушение приказа. Если Дик вернется, висеть ему, наследнику Надора, на одном дереве с пленными барсами. С эра станется….Чтобы другим было неповадно. Нет, назад дороги ему нет. Дикон едва сдерживал слезы… И что же дальше? Как теперь быть? — Не волнуйся, милая, — пробормотал Дикон, поглаживая уткнувшуюся в его плечо морду Соны, — мы не вернемся в лагерь… и обратно в Талиг нам тоже дорога закрыта… эх… мы поедем в Агарис, к принцу Альдо. Сона рассерженно фыркнула, словно понимала, о чем говорит Дикон, и отодвинулась от него. — А что? — покосился на лошадь Ричард, чувствуя, что у него поплыло перед глазами, — Альдо нас примет, он хороший, он Ракан… Там нас никто не будет унижать, там не будет… Ричард всхлипнул. В Агарисе точно не будет его эра… подлеца и мерзавца, который издевается над человеком по самые уши в него влюбленным… Не будет потрясающих синих глаз, которые изредка смотрели на Дикона с теплотой, не будет гитарных переборов, ласкающих слух в теплой темноте, печальных и диких песен, спетых красивым, похожим на бархат голосом, никто не станет звать герцога Окделла невыносимым: «Юноша»… Там, в Агарисе, будет все по-другому. Дикон порывисто вздохнул и вскочил на ноги. Вся дикая злость, разрывающая его на части, куда-то исчезла, оставляя после себя лишь вязкое послевкусие тоски. — Пожалуй, ты права, — Ричард ухватил Сону за поводья и развернул ее к морду к себе, — уж лучше быть вздернутым на одном дереве с барсами, чем… чем жить с клеймом труса и дезертира всю оставшуюся жизнь и жить вдали от… Сона пожевала губами и согласно кивнула. Ричард усмехнулся и провел рукам по бархатному носу лошади: — Поехали домой, — прошептал он, забираясь в седло и осматривая бескрайнюю степь, — вот только знать бы, откуда мы с тобой приехали… Солнце слегка склонилось к западу, но все еще пекло. Кошачья жара… Ричард очень скоро пожалел о том, что выкинул флягу, ведь можно было набрать в нее воды… Нет, эр Рокэ определенно прав: герцог Окделл — идиот! Они скакали, как Ричарду казалось, в верном направлении, но… проклятая степь не желала заканчиваться. Ричард вглядывался в горизонт, ища хотя бы призрачный намек на горы, но не видел ничего, что могло бы послужить ему ориентиром. Как можно было умчаться в такую даль и ко всему прочему заблудиться? Небо на западе покраснело. Закат. Измученный Ричард тупо смотрел на появившуюся вдали призрачную башню… Страшно. Непонятно. Безысходно. Сона подрагивала под ним, тоже волнуясь, ей передавался страх седока. Да что ж это такое?! Ричард охнул, видение задрожало и исчезло, оставляя после себя лишь суеверный ужас, мысли о смерти посреди проклятой степи и нереальный небесный пожар. Когда из высокой травы выскочил Лово, а за ним, как по волшебству, появился Коннер и несколько человек адуанов, Ричард едва не разревелся от облегчения в который раз за этот ужасный день. — Отыскался, жабу их соловей! — крикнул Коннер, подъезжая к Ричарду. Дик, пряча облегчение за высокомерием, постыдно дрожащим голосом возмутился: — Как ты разговариваешь с герцогом? — Да как надо, так и говорю, — зло отозвался Коннер, — Я тебе, барчук хренов, по роже не смазал, только чтоб парни не видели, как я оруженосца монсеньора луплю. Дик задохнулся от злости, почти позабыв обо всех своих благих мыслях, и накинулся на своего спасителя с обвинениями, сжимая кулаки и наплевав на открывших в удивлении рот спутников Клауса. Тот выслушал все, что Дик успел проорать, а потом, сказал: — Кончай беситься, я тебя подрядился назад приволочь и приволоку, а дурить станешь, поперек седла привяжу. Как барана. В лагерь они вернулись глубокой ночью… Их ждали… Палатка, кресло, стакан касеры, заботливо протянутый Эмилем, горящие злым огнем глаза Алвы… Проклятый день никак не кончался… Дик пил, с болью думая о том, что Рокэ было совершенно наплевать на него. Нашелся юный истерик, и шут с ним… Когда они с Коннером вошли в палатку, эр Алва не потрудился даже голову повернуть в его сторону. Волновался Эмиль, очень переживал добрый генерал Вейзель, даже Клаус по дороге смягчился и сказал, что не мог оставить Дикона на растерзание жестоким седунам или степным ызаргам, а Ворону было все равно… Дикон, не морщась, глотал касеру, размышляя о том, что лучше бы его и в самом деле ызарги сожрали, чем вот так… Когда же пытка наконец закончилась и Алва велел всем идти спать, Ричард молча поднялся и, пошатываясь, поплелся вслед за Савиньяком, не находя в себе ни желания, ни сил обернуться и пожелать своему эру доброй ночи. И когда он уже почти вышел из палатки маршала, тот вдруг совершенно трезво его окликнул: — Окделл, останьтесь. У меня к вам есть вопрос. Ричард остановился и медленно, мучительно медленно повернулся: — Слушаю, монсеньор? Поднять глаза на Рокэ было трудно, первый дерзкий порыв, придавший Ричарду сил, когда он только вернулся, давно угас, сейчас внутри молодого герцога плескались лишь усталость и разочарование. Не было даже радости от того, что Рокэ его не наказал. Все было хуже — его просто проигнорировали…. Много хуже. — Расскажите, каким образом вам удалось потерять флягу? — каким-то странным голосом спросил вдруг Алва, разглядывая флягу Дикона, которую тот выбросил в степи. Ричард не смог удержать удивления, и оно выползло на лицо. — Откуда она у вас? — Ее нашли у взятого в плен барса, — неожиданно тихо и устало ответил маршал, — еще днем, мы не чаяли вас увидеть живым, юноша. Бириссцы убивают всякого, кого встречают, выходя на охоту. Вы же, насколько я успел заметить, умчались совершенно безоружным. Так объясните мне, Ричард, каким образом… Ричард мучительно покраснел и возблагодарил Создателя за то, что его эр хоть и умен, но узнать, как фляга поменяла хозяина сам не сможет. А Окделл не скажет, ни за что! Алва отложил злосчастную вещь и не спеша поднялся. Сделал шаг, потом еще… Подошел к Ричарду настолько, насколько не позволяли никакие приличия, и, схватив оруженосца за предплечья, бешено сверкая глазами, прошипел: — Ты хоть понимаешь, что мне довелось пережить? Потрясенный Окделл молчал, лишь изредка хлопая глазами, Алва уже не шипел — рычал: — Увидев эту… находку, я решил, что тебя больше нет в живых! Ожидал, что в лучшем случае Коннеру удастся отыскать твое изувеченное и истерзанное тело, да и то лишь в том случае, если то не попалось на глаза ызаргам. — И вас это расстроило? — выдавил из себя Дик, не понимая, что происходит. Неужели монсеньор волновался наряду с остальными? — Расстроило?! — Лицо Рокэ потеряло привычное выражение безразличности, теперь оно являло собой воплощение ярости. — Ты серьезно не понимаешь или издеваешься надо мной, мальчишка! Дик попробовал шарахнуться в сторону, но крепкие руки герцога удержали его на месте, тогда юноша вздохнул и покачал головой. Не понимает, теперь уже совсем ничего, но… несмотря на злость, которая исходила от Алвы, по озябшей и усталой душе Ричарда растекалось тепло от осознания того, что Рокэ было не все равно. Эр все-таки волновался. Нет, даже больше, испугался за своего глупого оруженосца. И это было прекрасно.