Незримый гений

      Эрик всегда знал, что окончит свои дни приговоренным к вечным мукам в аду. С самого детства ему говорили лишь о степени и глубине каждого его проступка. Сначала был порицающий шепот матери, потом цыган — его жестокие тирады наполняли разум Эрика смутной виной и гневом, которые позже выкристаллизовались в ярость Призрака. Каждый, кого он встретил на своем пути, выковывал из того невинного мальчика, кем он был когда-то, мужчину, осужденного на вечное проклятье. И Бог — Эрик знал это, еще когда был молод и верил в подобные глупые суеверия, — с тех пор давно позабыл о нем, обрек на жизнь, полную горя и страдания. С чего бы Эрику было ждать, что после смерти все будет иначе? Он принял это как факт.       И все-таки даже в самые мрачные моменты Эрик не представлял, что пламя ада может быть столь мучительным, столь всепоглощающим. Он ощущал, как каждую клеточку его тела охватывает невообразимый жар. Пекло окружало его тело, каждая пылающая вспышка сжимала его кожу до тех пор, пока та не натягивалась на его истерзанном теле, точно шкура на барабане. Струйки пота, подобного раскаленной лаве, скапливались на его теле, ничуть не облегчая страданий. Он буквально горел заживо.       Но, несмотря на ужасный жар, Эрик не видел языков пламени. Он был одиноко подвешен в море тьмы, более густой, нежели та, что окружала его под Оперой. Она была давящей, эта чернота, более глубокая, чем в самую беззвездную ночь. Тьма разрушала надежду, что он когда-нибудь снова увидит солнце. Она разрушала даже память о свете дня, делая невозможными сами мысли о нем.       Эрик выгнулся дугой, когда очередная волна боли прокатилась по телу, его мышцы напряглись и задрожали от изнеможения. Он стонал и стискивал зубы, подавляя поднимающийся в горле вой — его болезненная гордость не позволяла показать слабость даже теперь, когда его голова была готова вот-вот разлететься по швам. Собрав все мужество, Эрик сражался с изнуряющей агонией, заставляя разум сконцентрироваться на чем-то ином, помимо физического недомогания. Он ощущал, что его кулаки стискивают окружившую его мягкую ткань, но, поскольку его решимость дрогнула, разум, кажется, не удивлялся, откуда тут, посреди ада, взялась ткань. Где-то в отдалении тикали часы, но их звук был едва уловим в кошмаре наяву, и Эрик проваливался обратно во тьму.       Лишь когда Эрику показалось, что боль стала совсем невыносимой, он ощутил присутствие кого-то еще, с тихим вздохом прорвавшееся сквозь вращающийся раскаленный ад. Прохладная рука нежно протянулась сквозь огонь и коснулась его пылающего лба; хрупкие деликатные пальцы поглаживали его лицо с совершенно незнакомой ему добротой. Эрик почти плакал от слабого облегчения, инстинктивно повернув голову к загадочному созданию. Мало-помалу напряжение, пронизывающее его разбитое тело, начало ослабевать, и он резко откинулся обратно на перьевую подушку под головой.       — …все. Ну, ну, все. Я здесь. Чшш, все. Я… — нашептывал мягкий мелодичный голос, проникая через волны жара и тьмы; его звучание было приглушенным, точно доносилось с большого расстояния.       Переливчатые гласные и смазанные согласные слов безошибочно смешивались в воздухе, но в своем смятении Эрик был не в состоянии полностью понять значение каждого звука. Язык, который всегда так легко ему давался, теперь ускользал от его понимания. Голос продолжал спокойно говорить, в то время как рука с его лба исчезла. Мгновением позже рука вернулась с холодной влажной тканью. Другой кусок ткани положили на его обнаженную грудь. Эрик подскочил от шока, вызванного мокрой тряпицей, затем вздохнул от временного облегчения и растянулся на простынях. Маленькая изящная рука нашла его руку, прохладные пальцы нежно погладили раскрытую ладонь, продолжая успокаивать его истерзанный разум.       Через некоторое время голос стих: произносимые им утешительные слова постепенно истощались до кажущегося усталым молчания. С растущим от надвигающейся тишины беспокойством Эрик скривился и повернул лицо в сторону, откуда, как он думал, доносился голос. Это безмолвие казалось пустотой, и он потерялся в ее необозримости, все дальше погружаясь в черный провал своего разбитого сердца и охваченного лихорадкой рассудка. Мысли о Кристине вырастали в Эрике подобно царапающим плетям кровососущего тропического растения, прорастая сквозь грудь и обвивая сердце своими смертельными объятиями.       Эрик вспоминал, как глаза Кристины, обычно столь безнадежно печальные, оживлялись всякий раз, когда он говорил с ней сквозь зеркало, как ее лицо начинало светиться от розовых надежд. Кристина оживала от его заботы, часами ожидая, чтобы только услышать его речь, пела, как он учил ее, ее голос прославлял его имя. Это было всем для него. Или, по крайней мере, Эрик думал, что это так, но недолго. Он потерял ее и вместе с ней потерял каждую каплю счастья, которой когда-либо обладал.       Острая боль потери продолжала сжимать его сердце, пока у Эрика не перехватило дыхание. Она терзала сильнее, чем пламя, пожирающее его тело. Боль иссушала до самой глубины души, оставляя его пустым и окоченевшим, лишая его надежды когда-либо ощутить еще хоть что-то кроме этой безбрежной черной боли. Каждый вдох был агонией, каждый удар сердца жалил, потому что это означало, что Эрику придется жить дальше без Кристины. И он не мог этого вынести.       Он никогда больше не увидит ее лица, не услышит ее пение. Это заставляло Эрика чувствовать себя так, словно он тонет, умирая во тьме и одиночестве. «Не думай о ней. Не думай о ней!» — беззвучно умолял он себя, отчаянно желая освободиться от этой нестерпимой муки. Застонав вслух, Эрик резко замотал головой в безуспешной попытке вытрясти из нее прекрасное лицо своей бывшей ученицы, но ее печальные оленьи глаза продолжали преследовать его.       Утешающий голос, который ранее прервал окружающее его безмолвие, пробился издалека сквозь рушащиеся стены его горя, принеся несколько тихих нот незнакомой песни. Успокоившись от этого звука, Эрик почувствовал, как агония от ворочающихся осколков разбитого сердца постепенно усмиряется, не пронизывая больше его грудь раскаленной болью; мысли о Кристине, о ее предательстве и его провале покидали его сознание.       Напев на миг прервался, когда теплую ткань на его голове и груди заменили холодной, затем возобновился, плавно превращаясь в нежную мелодичную колыбельную. Слова, хотя он и не мог их понять, перекатывались через Эрика, словно холодные волны чистого водного потока, унося прочь адский жар и горькие чувства. Песня обладала странным, мистическим свойством, которое очаровало его душу композитора, отвлекая от страдания. В течение нескольких блаженных мгновений Эрик вслушивался в цепляющие ноты, плывя по течению простую мелодии, и его разум оставался благословенно пуст. Казалось, что окружающая его темнота, отступила, больше не окутывая, подобно савану, и за эти несколько украденных мгновений он позволил песне утешить свое ноющее сердце.       Эрик моргнул, и перед его глазами медленно проступили очертания незнакомой комнаты. На столике рядом с местом, где он лежал, стояла простенькая керосиновая лампа; она была зажжена, но фитиль прикручен. С усилием отведя от нее взгляд, Эрик смутно осмотрел прочие предметы в комнате: туалетный столик, разномастные стулья, ярко пылающий в камине огонь. Вздрогнув при виде языков пламени, Эрик на миг прикрыл глаза. Он знал, что где-то здесь был огонь — и от этого зрелища жар, сжигающий тело, становился хуже.       Ему на грудь положили очередной кусок холодной влажной ткани; пение теперь звучало ближе. Стремясь найти источник голоса, Эрик поборол изнеможение и снова резко открыл глаза. В его бессильно лежащую ладонью вверх руку скользнула рука. Секунду он смотрел на эту маленькую руку, потом прошелся по ней взглядом вверх, до смутного контура лица. На него смотрели в ответ большие пытливые глаза, хотя остальные черты никак не хотели становиться четче.       — Крис… тина? — прохрипел Эрик, в горло будто набили толченого стекла. — Пожалуйста… Кристина…       Колыбельная резко смолкла, и расплывчатое лицо приблизилось — молодая женщина наклонилась вперед, и ее черты медленно проступили сквозь туманящую взор Эрика дымку. Теперь он смог рассмотреть линии ее рта и носа. Но он не мог отвести взгляда от ее глаз — те поймали его, сияя пронзительной чистотой, оставляя все прочее несущественным. Это были вовсе не прекрасные темные глаза Кристины — но мягкие и серые, точно утренний туман.       — Нет, милый. Не Кристина, — пробормотал голос. Эрик скривился от обрушившегося на него горя и сжал лежащую в его ладони руку. Он ощутил на своем лице влагу, которая не имела никакого отношения к мокрой ткани на лбу. — Тише, дорогой. Тише… Отдохни… Просто отдохни немного. Не плачь, — успокоила его женщина — теперь ее глаза были печальны и темны, цветом сравнявшись с омытым дождем камнем. — Спи, спи, Grá mo chroí*. Усни на маминых коленях. Ангелы-хранители смотрят на нас из тени, — вновь зазвучала песня из какого-то невообразимого далека. Мгновение мелодия сладкозвучно плыла в воздухе, но Эрик падал, и пламя раздулось еще выше.       Разум Эрика начал дрейфовать от мысли к мысли, пока нечаянно не переместился на долгое время игнорируемые воспоминания, заново пережив печаль за печалью. А успокаивающий голос удалялся, продолжая петь где-то вдалеке, в темноте…       В голове материализовались очертания женщины. Постепенно размытые воспоминания очистились и оформились в лицо и фигуру кого-то знакомого, кого-то, кого Эрик когда-то знал очень хорошо, но не вспоминал десятилетиями — его матери. Перед мысленным взором проходили воспоминания о том, как она поворачивается к нему и улыбается. Улыбается так, как никогда не делала в реальности. Это было прекрасно — ее улыбка, озаряющая лицо почти неземным светом. И на миг Эрик смог вообразить, что эта улыбка хотя бы секунду предназначалась ему. Но уродство реальности начало проскальзывать в его разум, и настоящие воспоминания уничтожили мечту. Счастье уплыло, и в ее глазах отразилось нечто безобразное.       Мать Эрика была женщиной необыкновенной красоты. Ее сияющие синие глаза и гладкие темные волосы всегда привлекали внимание, и, в конечном счете, привлекли внимание мужчины, который стал отцом Эрика. Его отец вроде бы тоже обладал приятным лицом, до того как умер в молодом возрасте. Они, кажется, собирались быть вместе… идеальная пара. Возможно, это объясняло, почему Эрик был для них таким разочарованием. Если бы он родился у уродливых родителей, могла ли его жизнь пойти по другому пути?       Это от матери Эрик унаследовал свою глубокую и необъяснимую жажду красоты. Он вырос влюбленным во все вещи, дарящие наслаждение глазам: это была красота, которая всегда отвергала его сокровенные желания. Мать отказывала ему в любом знаке человеческой привязанности. Ее прекрасное лицо искажалось всякий раз, когда она смотрела в его сторону. Даже если он был в маске, она не могла смотреть на него иначе, нежели с тихим отвращением, даже не в силах изобразить любовь, по которой Эрик всегда тосковал.       В конечном счете ее нескрываемое презрение изгнало Эрика из единственного дома, который он знал. Сбежав, он часами блуждал среди деревьев, все это время втайне молясь, чтобы мать пошла его искать, но, конечно же, она этого не сделала, как всегда бросив его на произвол судьбы.       В итоге Эрик набрел на лагерь передвижной цыганской ярмарки, привлеченный светом и соблазнительными ароматами готовящейся пищи. Цыгане накормили его и предоставили ночлег, но цена за эти удобства оказалась куда выше, чем он мог бы вообразить. Его принудили выставлять напоказ свое изуродованное лицо перед толпами любопытствующих зевак, дабы отработать свое содержание.       Эрику было всего девять, когда мать позволила ему уйти в ночь одному. Проклятая, безжалостная женщина. Она не могла знать, на какой ад обрекла его в последующие пять лет. Но даже если бы знала, Эрик сомневался, что это изменило бы его судьбу. Его лицо медленно сводило мать с ума. Она была зациклена на том, чтобы его простая полотняная маска крепко держалась, проверяя ее по двадцать раз на дню до самого конца. Нет, это не могло закончиться по-другому.       Эрик заерзал, чувствуя себя неуютно от того, куда завели его воспоминания. Он почти ощущал давящую на лицо грубую ткань своей первой маски. Эрик медленно поднял руку и провел пальцами по гладкой коже своей нынешней маски, машинально проверяя ее наличие. Он мгновенно открыл глаза, когда возле его левого уха раздался слабый вздох. Потрясенный тем, что вместо давно ставшей привычной кромешной тьмы видит смутные очертания полузнакомой комнаты, Эрик слабо нахмурился окружающей обстановке.       Он слегка повернул голову, утомившись даже от такого незначительного движения. Возле кровати сидела женщина, ее голова покоилась на матрасе рядом с его бедром. По-видимому, она крепко спала. Ее длинные светлые волосы были распущены, веером разлетевшись по простыне сбоку от него. Лицо женщины было повернуто к нему; в сиянии пламени ее черты светились розовым. Вздох, который он слышал, должно быть, исходил от нее. Ее губы до сих пор были слегка приоткрыты, словно на грани очередного глубокого вдоха. А еще она выглядела ужасно изнуренной, даже во сне: темные круги под глазами и тревожная складка между бровей служили безмолвным доказательством какой-то долгой и тяжелой заботы.       На миг Эрик задумался, что бы могло так встревожить ее. Она выглядела такой печальной, что это должно было быть нечто ужасное. Глядя на спящую женщину, Эрик смутно припомнил ласковую мелодию колыбельной, хотя понятия не имел, почему это пришло ему на ум.       Еще несколько неловких секунд понаблюдав за незнакомкой, Эрик наконец перестал пытаться узнать ее, хотя было что-то в его лице, что не давало покоя его памяти. Его затуманенный разум попросту отказывался помогать. Взгляд Эрика упал на волосы женщины, рассыпавшиеся возле его руки. Он слегка передвинул пальцы и коснулся пряди. Шелковистое ощущение волос женщины, скользящих под подушечками, казалось райским, а сама она была похожа на ангела. Именно тогда Эрик с мрачной уверенностью понял, что это всего лишь сон, насланный, чтобы мучить его. Прежде он никогда не касался женских волос, и вряд ли когда-либо будет. Он был проклятой душой в аду. Никогда ничто столь прекрасное не будет ему позволено. Эрик устало сомкнул веки и мгновенно вернулся в сумрачную гробницу своих мыслей.       Какими бы душераздирающим ни было его раннее детство, ничто не могло подготовить его к жизни в цыганской ярмарке. Те годы были самыми темными в его юности, никогда он не был так близок к смерти, как в том таборе. Ежедневные побои и скудная кормежка практически разрушили его молодое тело. Обычно единственной пищей ему служили объедки, брошенные зеваками сквозь прутья клетки. Но чаще всего он не ел вообще.       Цыган, который держал его, в жизни любил только две вещи. Он любил джин — глубокой и постоянной страстью. И он любил бить кнутом. Был Эрик маленьким мальчиком или чудовищем — для этого мужчины не имело значения. Боль не знает различий, а он любил причинять ее. Даже теперь спина Эрика носила отметины издевательств, перенесенных в детстве: длинные белые шрамы, бугрясь, пересекали крест-накрест его мощные плечи. Много воды утекло с тех пор, как он думал о них. Он потратил годы в попытках забыть.       Но сейчас, кажется, его воспаленный рассудок не мог заставить воспоминания уйти. Тьма, в которой плавал Эрик, растворилась, и перед его мысленным взором начали разливаться кричащие и резкие цвета. Ужасный запах атаковал его чувства. Он никогда не мог забыть эту вонь: смесь гниющей еды, отбросов и звериных испражнений. От нее разъедало глаза и скручивало кишки.       Цвета медленно кружились в его голове, пока наконец не оформились в ужасающе знакомую сцену. Эрик оказался внутри грязного желтого шатра. Один край полотнища был слегка откинут, позволяя видеть снаружи погрязшую в слякоти ярмарку. Эрик почти ощущал солому под ногами и сталь прутьев в руках. Его спину ожгло памятными ударами бича.       Эрик почувствовал, как его разум оживил в памяти всю боль, которую он испытал в руках цыгана. Старые шрамы на спине начали гореть во власти старых воспоминаний. Эрик вскрикнул, когда в голове отразился знакомый гулкий, чавкающий звук кожи, встречающейся с плотью. Он заметался по постели, сражаясь с памятью так, как никогда не мог бороться в реальности.       В его кошмаре материализовалась пара рук и надавила ему на плечи, отчасти останавливая его неистовые усилия. Взревев от ярости, Эрик слепо хлестнул своего противника наотмашь — тыльная сторона руки встретилась с теплой плотью. Раздался болезненный вздох, и руки моментально отпустили его. Он продолжал отчаянно сражаться с призрачными демонами прошлого, несмотря на исчезновение рук. Его пальцы, точно когти, поднялись в воздух, его ноги запутались в простынях. Жар, ужасный черный, кипящий жар смыкался вокруг, заполняя легкие и опаляя кожу, пока Эрик не уверился, что вот-вот умрет.       Потом тихий голос говорил с ним сквозь бушующие в голове огонь и кровь. Голос медленно превратился в печальную ритмичную мелодию, которую он, кажется, уже слышал раньше. Эрик постепенно затих, вдруг выдохшись от своих диких метаний и успокоенный ласковой колыбельной, плывущей в воздухе. Он тяжело вздохнул, погружаясь в пучину своих мыслей, оставляя больное тело на попечение странной незнакомой песни.       Лихорадка раздула смутные воспоминания до кристальной чистоты. Многие из них Эрик не хотел вспоминать. Те, самые худшие, что родились в шатре цыгана. На протяжении этих ужасных лет в таборе не было ни единого мгновения покоя. Не единого акта человеческого сострадания.       Затем тусклое воспоминание о юных широко открытых глазах, глядящих на него сквозь прутья, неожиданно разорвало темные мысли. Они всплыли в памяти, эти подобные двум свечам глаза, смотревшие на него без намека на отвращение или ужас. Бесстрашные пронзительные глаза.       Сознание Эрика попыталось сфокусироваться на неясном воспоминании, но в бессвязные мысли вторгся звук стремительной игры на пианино. Эрик нахмурился, когда его разум выбило из памяти обратно в реальность. Он тихо слушал звенящие ноты, а жар лихорадки вновь принялся жечь все его тело.       Эрик медленно открыл глаза. Он изумленно уставился вверх, на бархатный бордовый полог у себя над головой. Переведя взгляд ниже, он обнаружил, что лежит на большой кровати с четырьмя столбиками, которая со всех сторон окружена занавесями из плотной ткани, за исключением маленькой щели слева. Сноп яркого солнечного света проникал сквозь отверстие, падая наискосок через его грудь. Эрик машинально отшатнулся.       Внезапно вдалеке раздался бойкий голосок, и музыка оборвалась — последняя нота, звеня, затихла в воздухе.       — Ария, что я говорила насчет столь громкой игры, когда у нас в доме больной! — с английским акцентом спросила женщина откуда-то из глубины дома. Ответом на ее вопрос послужила тишина. Затем вспыхнул горячий спор между женщиной и мужчиной с глубоким голосом.       Перепалку начал мужчина: его голос был тих, но, тем не менее, ясно доносился до комнаты Эрика.       — Бри, честное слово, ты же не собираешься держать этого незнакомца в доме? Я знаю, что ночь в Опере выдалась для тебя тяжелой, но ты просто не можешь заботиться о ком ни попадя!       Перед тем как женщина ответила, раздался преувеличенный вздох.       — Коннер, я пыталась поместить его в одну из больниц с остальными жертвами, но его нигде не приняли. Он был так болен, что эти болваны рекомендовали мне отвезти его в городской морг и подождать! Я лучше умру, чем буду просто-напросто сидеть и смотреть, как кто-то умирает!       — Ты ничего не знаешь об этом человеке, Бри! Он может быть опасен! Что, если он очнется и сделает что-нибудь ужасное с тобой или даже с Арией? — Эрик не видел, как эти двое ругаются, но чувствовал растущее напряжение, повисшее в давящей тишине, которая последовала за этим заявлением.       — Ты знаешь, я никогда бы не подвергла Арию опасности, — тихо начала женщина, ее голос звучал спокойно и разумно. — Он не еще долго не сможет очнуться и сделать что-нибудь. Должно быть, он находился внизу, в тех подвалах, куда дольше, чем я. Дым вызвал инфекцию в его легких. Если бы его куда-нибудь забрали, сейчас он был бы уже мертв.       — Это следующий вопрос, Брилл. Ты убиваешь себя, заботясь об этом человеке. Тебе нужно иногда спать. Уже неделя прошла. Я не понимаю, как ты вообще прямо сейчас можешь держаться на ногах. — Голос мужчины смягчила тревога.       — Я знаю, Коннер. Я обещаю отдохнуть этой ночью. Я просто была вынуждена оставаться с ним, потому что… — женщина сделала паузу и вдруг очень устало сказала: — Потому что я не думаю, что даже незнакомец заслуживает того, чтобы умирать в одиночестве. Удивительно, что он до сих пор жив. Судя по всему, ему очень больно. И не только от болезни. Его мучают кошмары, он все время выкрикивает это имя, снова и снова. И это разбивает мне сердце.       — Бри, слишком доброе сердце тебя погубит. Что же мне с тобой делать, девочка? Я не могу позволить незнакомцу остаться наедине с тобой и Арией.       — Боюсь, Коннер, что, в данном случае, тебе никак не повлиять на мои действия, — холодно и решительно ответила Брилл. — Я понимаю твое беспокойство, но у меня есть свое мнение. Пожалуйста, постарайся понять.       Мужчина раздраженно крякнул.       — Убеждать тебя — все равно, что биться головой о кирпичную стену! Поступай как знаешь! Забудь, что я вообще упоминал об этом! — Звук хлопнувшей в отдалении двери просигнализировал об окончании разговора. Дом погрузился в тишину.       Эрик вздохнул, его веки грозили вот-вот сомкнуться. Он не представлял, где находится или как сюда попал. Очевидно, он был не у себя дома или где-нибудь еще в подвалах Оперы. Солнечный свет никогда не проникал в те места. В то время как здесь он струился сквозь окружавшие кровать занавеси. Прошло уже много времени с тех пор, как Эрика будило бьющее в глаза солнце. Он забыл, как это было приятно.       Эрик медленно повернулся набок — и его неожиданно истощило это простое действие. Скользнув рукой по простыням, Эрик вытянул ее через матрас; его длинные пальцы коснулись балдахина. Напрягшись, он подцепил занавеси и медленно раздвинул их. Солнечный свет растекся по темным полотнищам и осветил его бледное лицо. Когда желтые, как масло, лучи согрели кожу, черты Эрика озарила слабая восторженная улыбка. «Господи, как давно это было. Я забыл, как скучал по этому. Обычный солнечный свет…»       На мгновение все остальное перестало существовать, и Эрик остался наедине с собой. Он был человеком, который мог радоваться свету, который наслаждался им. В этот момент не существовало никакого Призрака Оперы. Был только Эрик.       Он нехотя отпустил занавесь и тяжело рухнул на подушки. Драпировка скользнула на место, вновь повергая его в тень. Момент прошел, и более поздние воспоминания, хоть и смутные, опять начали просачиваться в его мысли, пока Эрик пытался по крупицам установить, как он оказался в своем нынешнем положении.       Перед его взором всплыло залитое слезами лицо Кристины. На какой-то ужасающий момент Эрик испугался, что это зрелище может вернуть обратно раздирающую боль отвергнутой любви. Он лихорадочно поспешил защититься, укрепив разбитое сердце слоем пылающего гнева. Когда угроза боли исчезла, Эрик в деталях вспомнил предательство Кристины, и его сердце сильно забилось от нахлынувшей ярости. Несмотря на всю его любовь к ней, несмотря на годы наставничества, она оставила его гнить во тьме. Очаровательная безжалостная Кристина. Эрика захлестнул водоворот эмоций, на смену боли и одиночеству пришла ненависть. Ненавидеть гораздо проще, чем страдать.       Сам Эрик по-прежнему неподвижно лежал на кровати, но его разум метался, пытаясь разобраться в искаженных воспоминаниях, атакующих его чувства. Эрик видел перед собой юного виконта, петлю на его шее. Он наблюдал, как Рауль бьется в путах, глаза юноши блестят от непролитых слез. Неожиданно Эрик вспомнил ощущение губ Кристины на своих губах, мягкость прикосновения, медленно перерастающую в волнующее давление. Хотя в этом была страсть, кое-что в памяти было странным. Эрик все еще мог ощутить ее губы, трепещущие возле его губ, не от страсти, но из страха. Кристина пошла на это из-за устроенного им коварного террора. Его любовь к ней была не в состоянии вынести мысли о том, чтобы принудить ее навечно к его объятиям, и Эрик отпустил ее, оставшись один в столь привычной тьме, готовый умереть.       После ухода Кристины и ее жениха воспоминания Эрика поблекли. Он не мог точно воссоздать, что произошло. Он скрылся во тьме, боль в сердце была такой сильной, что не давала дышать; каждый шаг был пыткой. Эрик помнил запах дыма — а потом ничего кроме ужасного лишенного пламени ада.       Видимо, он умудрился как-то сбежать из Оперы, учитывая его нынешнее окружение. Как это случилось, было за гранью его понимания. Когда Эрик яростно пытался извлечь воспоминания из разума, перед глазами вставал образ склонившейся над ним бледной фигуры, но вопреки усилиям, он не мог сфокусироваться на этом ангельском видении.       Эрик опять отвлекся от своих попыток, когда дверь в его комнату тихонько приоткрылась. Он распахнул глаза и напрягся, услышав, как сбоку от его кровати простучали шаги. Сквозь щелку в плотных занавесях вокруг кровати Эрик видел силуэт женщины, поставившей поднос на прикроватный столик. Она осторожно повернулась и потянула за занавесь.       Эрик вздрогнул и натянул простыни повыше, прикрывая обнаженную грудь, когда занавеси резко распахнулись. Другая его рука моментально взлетела вверх, к лицу — только затем, чтобы обнаружить, что оно и так уже заботливо скрыто под маской. Женщина подпрыгнула от этого внезапного движения, прижав маленькую ручку к всполошенному сердцу. Уставившись на незнакомку в легкой панике, Эрик быстро прикинул, какую степень опасности она может представлять.       Изящная фигурка, тонкокостное тело и хрупкость молодой женщины смутно напомнили ему Кристину, но что-то едва заметное в ее манере держаться мигом привело сравнение к концу. У этой женщины плечи были расправлены, спина совершенно прямая: она использовала каждый дюйм своего роста, создавая впечатление спокойной уверенности. Потрясенный этим Эрик моментально перевел взгляд выше.       Светлые волосы женщины были скручены в простой узел на затылке, солнце за спиной окружало ее голову ореолом мягкого желтого сияния. Она слегка подвинулась, отклонившись в сторону от прямого солнечного света; когда золотые лучи оставили ее волосы, те оказались не пепельными, как сперва подумал Эрик, но необычного белоснежного оттенка. На вид ей было лет двадцать пять, ее черты были гладкими и совершенно симметричными, у нее были пухлые губы в форме сердечка, прямой, со слегка вздернутым кончиком нос, казавшееся высеченным из камня лицо античной греческой статуи. И среди всего этого — большие холодного свинцового цвета глаза. Глаза, которые встретили его взгляд с пугающим, немигающим спокойствием. Это были глаза не молодой женщины — их остроту не смягчали ни тоска, ни прихоть. То были глаза воительницы, закаленные какими-то прошлыми невзгодами или глубокой скорбью, смотрящие на Эрика так, словно видели каждый закоулок его души.       Она была красива странной красотой, эта девушка, больше похожая на мистическое порождение снега и льда, нежели на смертную женщину, и на мгновение Эрик замер в ошеломлении. Затем, придя в ужас от того, как его невольно очаровало ее появление, Эрик быстро вытряхнул прочь столь причудливые мысли. Прищурившись, он заставил себя посмотреть на женщину, учитывая уроки, которые преподала ему Кристина.       Он просто ошибался ранее. В этой женщине не было ничего потустороннего или магического, она была просто необычной, со своей бледной красотой и чуждостью, и Эрик определенно вовсе не находит ее обаятельной. Она была всего лишь еще одной привлекательной бессердечной женщиной. Совершенно не опасной.       И Эрик без особого удивления заметил, как она намеренно отвела от него свои серые глаза, вместо этого уставившись себе под ноги. Кристина демонстрировала то же поведение, никогда прямо не глядя ему в глаза после того, как впервые увидела его лицо. Эрик практически ощущал, как стыд скрутил его внутренности, потом проник в кровь, ощутил острую боль в сердце и кипение бессильной ярости. Стиснув зубы под этим стремительным натиском, Эрик отбросил стыд прочь и притянул ближе бешенство. Гнев, который Эрик испытывал по отношению к юной певице, теперь легко перенесся на стоящую перед ним женщину. Эрик уронил прикрывавшую маску руку и вытянул ее вдоль тела.       Когда женщина повернула голову, чтобы неловко взглянуть на принесенный ею поднос, он признал в ней ту, что всю неделю шныряла по Опере. Осознав это, Эрик свирепо нахмурился. Эта женщина вторглась в его оперный театр без спроса. С невероятным нахальством она не обращала внимания на его предупреждения. В гневе Эрик с легкостью забыл, как она смотрела в темноте проходов Оперы своими бесстрашными глазами, как она выдержала его взгляд всего несколько секунд назад. Прошли годы с тех пор, как кто-либо реагировал на него без страха.       Открыв рот, Эрик, не задумываясь над словами, злобно выпалил:       — В чем дело, не можете вынести вида? Ваша женская чувствительность, наверное, ужасно хрупкая, раз она мешает вам встретиться со мной взглядом, даже когда на мне маска.