Дышу тобой

— Блэк, ты, черт подери, какого хрена творишь? — неразборчиво пробормотал Туманов, пытаясь подняться с пола. — Совсем с катушек слетел? Пелена перед глазами, Макс уже ничего не видит, кроме лица Туманова. Злость накрывает с головой. Давно такого не было. Если честно, то он уже не мог вспомнить, когда в последний раз позволял себе подобного рода срыв. Наверное, когда погиб отец. Тогда он разгромил половину Блэквуда в порывах своей ярости. Но сейчас это было нечто совершенно другое. Хотелось видеть боль в его глазах от осознания того, что он проиграл. Хотелось наблюдать, как силы покидают его тело, как он выплевывает кровь. Как ползает в его ногах, умоляя пощадить его. Да, именно этого он хотел. Стоило только вспомнить гематому на щеке у Ковалевой, так хотелось воплотить это без промедления. Но нельзя было. Сначала необходимо было узнать у него необходимую информацию. Убедиться, что все это делал он один, что теперь все закончиться. А еще, ему очень было интересно, кем ему приходиться человек на фотографии. Поднимает за шиворот, буквально впечатывая его тело в стену. На губах начинает играть злорадная ухмылка, которая заставляет взгляд Туманова измениться на испуганный. Ничтожество. Какое же он жалкое ничтожество. Не достоин был даже пальцем коснуться кожи Ковалевой, а посмел причинить ей боль. Подонок. — Поболтаем, красавчик? — прошипел он, резко впечатывая кулак в его живот, заставляя его согнуться пополам, вызывая стон. — Тихо-тихо-тихо, тебя мамочка с папочкой не учили, что маленьких девочек обижать не хорошо? Он едва сдерживал себя, чтобы не придушить его прямо сейчас. Но это было бы слишком просто. Испуганные лазурные глаза, полные слез и обиды. И сразу хочется, чтобы он мучился дольше, чтобы его лицо он запомнил на всю жизнь, чтобы, закрывая глаза каждую ночь, он видел его глаза и осознавал, что никогда не будет в безопасности. Чтобы он даже смотреть в ее сторону боялся. Тот зверь, который уже стал частью его самого, рычал, скалился, готовясь к смертельному прыжку. И это был тот редкий случай, когда Максим был полностью с ним согласен и собирался дать ему то, чего тот так давно жаждал. Крови. Боли. Страданий. Мольбы о пощаде. Ник благоразумно устроился в одном из кресел, даже не пытаясь повлиять на ситуацию, прекрасно понимая, что ничего сделать не сможет даже при всем желании. Блэк часто выходил из себя, часто бил морды, унижал людей, но в таком состоянии абсолютной кристально-чистой ярости он не был давно. Трогать его сейчас было бы сродни самоубийству, и Ник прекрасно это понимал, обещая себе вмешаться только в крайнем случае. — Если ты о Ковалевой, то шлюха сама хотела этого, — прошептал он, тяжело дыша. — Сама привела меня сюда, а потом начала давать заднюю. Изо рта Ника вырвался смешок, потому что только что Олег Туманов своими же руками подписал себе смертный приговор. Удар раздается такой, что, кажется, словно кто-то швырнул тяжелый бильярдный шар об стенку. Туманов выплевывает сгусток крови на пол, с полнейшим непониманием происходящего глядя на Максима. Макс сгорал. От ненависти, которая пропитывала теперь каждую частичку его тела, заполнила все сознание, он не мог больше думать ни о чем, кроме того, как этот человек будет страдать. Глаза заполонила пелена ненависти. Поглощающей, пожирающей все вокруг. — Если ты еще хоть слово скажешь в ее сторону, я клянусь, я убью тебя, — прорычал он ему на ухо, а в следующий момент кулак снова прилетел в его лицо. Бьет с такой силой, что через несколько минут лицо Туманова превращается в кровавое месиво. Он что-то кричит, пытается прикрыть лицо руками, но ничего из этого не спасает его от Блэка. Блэка, который сам стал тем зверем, которого так боялся. Но сейчас он получал от этого извращенное удовольствие, пропитывался этими страданиями и болью. Его руки снова были в крови. Собственные костяшки были в который раз сбиты в кровь, но он не обращал на это никакого внимания, нанося все новый и новый удар по телу человека, который причинил ей вред. Сейчас не оставалось никаких сомнений, что Кларисса Ковалева проникла глубоко внутрь, цепляясь за самые тонкие и хрупкие части его души. Я люблю тебя. Эти слова не прекращали стучать в его голове. Он не мог поверить в это. Когда она успела полюбить его? За что, черт возьми, эта частичка тепла и света смогла зацепиться? За какое качество в его темной, пропитанной злостью и ненавистью, душе Ковалева полюбила его? Ведь он не был принцем из ее романов, не был ни капли похожим на ее друзей, которые постоянно таскались за ней хвостиком. Он был тем парнем, от которого ей следовало бы держаться подальше, потому что он погубит то хрупкое, светлое, что есть в этой девушке. Растопчет своим презрением, яростью и сгущающейся ненавистью. Туманов уже тяжело дышал, плюясь кровью, уже даже не сопротивляясь, просто принимал удары, пытаясь ли прикрыть лицо. Но ему было абсолютно плевать, никакого сострадания, жалости к этому человеку. Остались только звериные эмоции, никаких человеческих. Какого черта, Ковалева? Как ты допустила это? — Макс, — голос Ника вывел его из оцепенения. — Он сейчас отключится, а нам надо еще разузнать насчет фотографии до того, как Волк проснется. Блэк понимал, что он прав, что Туманов вот-вот потеряет сознание, но остановиться было трудно, потому что нетерпеливому кровавому зверю было всегда мало. Он хотел большего, хотел купаться в крови врагов, хотел видеть страх в их глазах. Хотел, чтобы они увидели отражение зверя в его глазах. Но разум был сильнее. Разум практически всегда оказывался сильнее всех кровавых желаний. Он единственный мог дернуть за поводок, чтобы оттащить его вторую сущность. Еще это вполне могла сделать Ковалева, не прикладывая практически никаких для этого усилий. Только лишь посмотреть на него, и зверь мгновенно сам забивался в свою клетку, скуля и поджимая хвост. Он боялся ее. Руки отпустили Туманова, который мгновенно мешком упал на пол. Блэк, сжимая окровавленные кулаки, благоразумно отошел на несколько шагов к стене, дабы избежать лишнего соблазна, позволяя Нику поднять полуживое тело за шиворот и усадить на стул. Вдох. Выдох. Ник был абсолютно прав. Нельзя, чтобы ублюдок отключился. А еще пару ударов и именно это произойдет, поэтому необходимо было успокоиться. Вдох. Выдох. — Теперь, дорогой мой, ты внимательно слушаешь и отвечаешь на поставленные вопросы, — произнес Никита, дружелюбно ухмыляясь. — Иначе я больше не буду вмешиваться в ваши отношения с Максом. — Я все скажу, все скажу, — судорожно проговорил Олег, еле-еле шевеля разбитыми в кровь губами. — Только не бейте. Максим медленно достал из кармана согнутую фотографию и подошел к сидящему Туманову с таким выражением лица, что казалось, что Туманов сейчас потеряет сознание не от боли, а от страха. Это было одно из тех выражений, которое вгоняло в панический ужас любого. Холодный, темный и пробирающий до дрожи взгляд серых глаз вкупе с издевательской ухмылкой выглядели сумасшедшими. Словно встреча с безумцем. — Кто на фотографии рядом с моим отцом? — проговорил он. — Что ты должен был забрать из того дома? Туманов испуганно вглядывался в лица на фотографии, пытаясь заставить взгляд сфокусироваться на лицах. Момент — и он начинает биться в нестерпимой истерике, пытаясь вырваться на свободу, но Ник мгновенно припечатывает его обратно на стул. Взгляд испуганно скользит по комнате, пытаясь найти пути для отступления, но их нет. Он в ловушке. Некуда бежать, а если еще раз попытается, то Максим Блэк убьет его. Макс понял, что он знает что-то. Убедился в том, что он виновен. Воспоминания калейдоскопом мелькали перед глазами. Хрупкая фигурка в белом платье, срывающаяся с края крыши, ее кашель и испуганные глаза в задымленной комнате, то чувство, когда он понял, что она не может спуститься, уродливая метка на бледной коже, разодранное платье, заплаканный взгляд лазурных глаз. Этот чертов Туманов имел ко всему этому дерьму отношение. — Нет, нет, он убьет меня, слышите? — едва ли не плакал парень, размазывая кровь по лицу. — Я ничего не скажу, делайте со мной, что хотите. Я ничего не скажу. Блэк впервые видел, чтобы человек настолько сильно кого-то боялся. Туманова в буквальном смысле колотило от страха, а взгляд был совершенно неадекватным. Словно парень не понимал, о чем идет речь, кто они таки и где он находится. Это выводило из себя, хотелось пару раз дать ему по лицу, чтобы он пришел в себя. Но Макс понимал, что эта пара пощечин может лишить его сознания, поэтому с силой сжимал кулаки, сдерживая себя, чтобы не добить его окончательно. По венам бежит раскаленная ярость, которая кричит о том, что Туманов заслужил все это, что мало просто разукрасить его лицо. Подожди, просто подожди еще немного. — Ты, мать твою, мне все скажешь или же пожалеешь, что вообще родился на этом свете, — прорычал Блэк, хватая того за грудки. — Кто на фотографии рядом с Александром Блэком? Кто эти люди? — Мой… — прошептал Олег, глядя Максу прямо в глаза. — Мой отец. В следующее мгновение тело Олега Туманова обмякло в его руках, вызывая разочарованный рык. Он отключился.

***

Олегу Туманову каким-то непостижимым образом удалось обдурить их всех. Макс был в бешенстве. Они вышли из комнаты всего на несколько минут, чтобы взять нашатырь и разбудить Туманова, а когда вошли, его уже в комнате не было. Фролов никогда еще не видел Блэка настолько взбешенным. Он в буквальном смысле хотел крушить все на своем пути, однако, на удивление быстро успокоился, сказав, что в любом случае они встретятся через два дня в школе. Ник не мог не заметить, что Блэк пошел не в сторону той комнаты, которую выделила ему Лиса. Макс определенно пошел в сторону Ковалевой, и Ник не мог осуждать его за это. Только лишь порадоваться, что хоть кто-то смог достучаться до самой глубокой части души Блэка, которую он тщательно скрывает ото всех. Ведь он такой же. Фролова тоже вымотал этот день, но перед сном ему хотелось еще раз увидеть Лису. Ему не нравилось ее отношение после произошедшего. Да еще и одна из этих близняшек, умудрившаяся поцеловать его. Сколько бы Волкова не дерзила, он прекрасно знал, как сильно она ревнует, пытаясь не показывать этого. Он не хотел ее ранить, хотя именно цель заставить малышку ревновать он преследовал с самого начала вечеринки. И у него получилось. Только вот никакого чувства удовлетворения он не получил, только совесть ныла о том, что поступил он с ней неправильно. Он не должен был этого делать, ведь прекрасно знает об ее чувствах. Рано или поздно Алиса сама поймет, что ее парень не тот человек, который ей нужен. Она наберется смелости, чтобы быть с тем, к кому ее действительно тянет. А он подождет, больше не будет торопить ее, потому что понимает, что решение это Волкова должна принять самостоятельно. Ему необходимо лишь набраться терпения. И он готов. Остановился возле ее двери, не решаясь войти. Наверное, впервые самоуверенный Никита Фролов не решался сделать что-то. Но он сейчас просто не готов был встречаться с разочарованным, презрительным взглядом прищуренных красный глаз. Он ничего не сможет ей сказать о причине своего такого позднего визита. Просто хотел увидеть тебя. Интересно, как далеко она его пошлет с такими заявлениями после того, что увидела? Учитывая бурную фантазию младшей Волковой, это будет совершенно точно какое-то экзотическое место. — Волчонок? — проговорил он, постучав в дверь. — Ты спишь? Когда никто не ответил, Фролов подумал, что девушка спит, но из-за двери раздался громкий всхлип, который мгновенно заставил его остановиться посреди коридора, а потом громкие звуки ударов. Все внутри словно сжалось в один маленький сгусток страха, потому что Ник не знал, что делать с ее слезами. Неужели это из-за него? Никита Фролов не мог представить себе, чтобы Волкова вообще плакала, не то, что плакала из-за него. Нет, этого просто быть не может, она слишком сильная. Слишком самоуверенная, чтобы страдать из-за того, что произошло. Совсем не вписывается в ее характер оторвы. Значит, произошло что-то другое, и он просто не мог пройти мимо, как бы не боялся столкнуться с ее истерикой. Пускай, он не знает, что с ней делать, пускай, он никогда не умел успокаивать людей и жалеть их, он даже не знает, как это делается. Но он просто не мог пройти мимо этой двери, потому что что-то тянуло его к ней. Что-то внутри него самого хотело зайти в эту комнату и прижать девушку к себе. И он не мог противиться этому чувству, поэтому тяжелая дверь тихонько приоткрылась, впуская его внутрь. Лиса сидела на полу в одном лишь белом махровом полотенце. Нику едва ли не снесло голову от вида тонких плеч с ярко-выступающими ключицами и пары стройных ножек. Господи, дай мне сил, чтобы взять себя в руки и не зацеловать каждый сантиметр ее тела. Маленькие ручки с длинными тонкими пальцами были сбиты в кровь, потому что девушка, судя по всему, видела лицо своего врага в полу. Густые тяжелые мокрые волосы рассыпались по плечам, а с кончиков капала вода, делая ее такой красивой, что сперло дыхание. Он никогда ее такой не видел. Как только Лиса подняла голову и посмотрела на него, Фролову показалось, что что-то внутри него умерло. Красные от слез глаза с ужасом смотрели на него, словно он был последним человеком, которого она ожидала здесь увидеть. Взгляд казался ему словно безумным, щеки были мокрые от слез, а губы слегка подрагивали. Он не понял, в какой момент оказался рядом с ней, поднимая ее на руки с холодного пола, скользя по мокрым бедрам. Мокрые волосы защекотали шею, потому как девушка уткнулась в нее носом, тихонько всхлипывая. Посадил ее на кровать, садясь рядом с ней, хватая за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Волчонок, что произошло? — прошептал он, аккуратно забирая мокрые пряди с ее заплаканного лица. — В чем провинился паркет? Берет ее ладони в руки, внимательно осматривая их, недовольно качая головой от увиденного. Такое чувство, словно малышка совершенно не чувствовала боли. Била и била, пытаясь заставить разум отвлечься от того, что ее волновало на боль. Руки были красными, опухшими, кое-где сбитыми до крови. Дурочка. Какая же она еще маленькая, оказывается. Ник в последнее время относился к ней, как к равной, не видя, что она не такая сильная, как хочет казаться. Сейчас совершенно без макияжа, в одном только лишь полотенце, с мокрыми волосами и заплаканным лицом она выглядела такой хрупкой, что хотелось просто прижать ее к себе и больше никогда не причинять ей боль. — Ник, он изменял мне, — шепчет она едва слышно, не глядя ему в глаза, а пряча взгляд, словно ей стыдно было говорить это. — Лекс все это время изменял мне. И тут слова полились из нее неконтролируемым потоком, словно что-то внутри разорвалось, выпуская их наружу. Она плакала, всхлипывала, эмоционально размахивала руками в разные стороны, рассказывая Нику обо всем, что так долго гложило ее. Фролов лишь молча слушал, понимая, что ей необходимо просто выговорится. Просто открыть кому-то свою душу. Рассказывала даже о самых мелких деталях, которые были не важны для понимания проблемы, но для нее это было важно, поэтому он внимательно слушал ее, не предпринимая никаких попыток ее успокоить. Этот эмоциональный всплеск пройдет сам по себе, как только она поймет, что эти мысли больше не мучают ее. Что она все уже выговорила, все отпустила. И Лиса чувствовала, как эти горы падают с плеч, а внутри становится пусто. Она опустошена. И это было настолько прекрасно, что слезы по щекам текли уже не от боли, а от радости. Она свободна. Свободна от этих оков, сковывающих ее все это время. Она может делать все, что захочет, не боясь осуждения и презрения. Он лишь думал о том, какой же Самойлов, черт подери, ублюдок. Сейчас, глядя, как ее глаза горят энтузиазмом, а на щеках появляется здоровый румянец, он мог думать лишь о том, какая она красивая. Как Самойлов мог посмотреть на кого-то другого, когда в его руках было вот такое солнечное чудо? — Лиса, он идиот, понимаешь? — проговорил он, когда она закончила свой длинный рассказ. — Ведь только полнейший идиот отпустил бы тебя от себя. Хочешь, я раскрошу ему лицо? Только никогда больше не плачь. — Не надо его трогать, Ник. Лиса с полной уверенностью в том, что делает, потянулась к его губам. Не было больше никакого страха, она просто хотела этого. Хотела, чтобы он снова поцеловал ее. И Никита не был способен отказать ей. Его рука зарывается в мокрые волосы, а губы сминают ее с солоноватым вкусом слез. Самые сладкие. Как, как он мог променять это на что-то другое? Но Никита был даже рад такому исходу. Она всегда была его девочкой, кто бы что ни говорил, но сейчас он, как никогда, чувствовал это. Вот она. Хрупкая, но одновременно чертовски сильная. Хватается за его плечи сбитыми руками, прижимаясь к нему всем телом. Проводит рукой по спине, прикусывая ее нижнюю губу, чувствуя слезы на ее щеках. Она снова плачет. Так много плачет за сегодняшний день. Целует ее щеки, глаза, шепча что-то непонятное о том, какая она красивая, как важна для него. Перетягивает ее к себе на колени, не замечая, как полотенце слетает с ее тела от резкого движения, оголяя грудь. На Волковой были лишь аккуратные черные трусики. Слетает крыша. Окончательно. Ник не был девственником, впервые увидевшим женскую грудь вживую, но эта была совершенной. Выбила весь воздух из легких. Фролов больше не мог думать ни о чем другом, просто срывал поцелуй за поцелуем с пухлых губ девушки. Он никогда и подумать не мог, что под одеждой Алиса Волкова такая сексуальная. Нежная, но одновременно дерзкая и страстная. Такая чертовски идеальная для него. Никита чувствовал, как член призывно трется об джинсы, причиняя дискомфорт, но он знал, что сегодня ничего не будет. Впервые в жизни Ник Фролов не собирался воспользоваться моментом, чтобы заняться сексом с привлекательной девчонкой. Потому что Лиса никогда не была и не будет обычной девчонкой. Они обязательно сделают это. Нежно. Сладко. Тягуче-медленно. Он обязательно зацелует каждую часть ее тела, шепча о том, как она ему дорога, но это произойдет не сейчас. Не тогда, когда она только отошла от истерики, потому что ее парень изменил ей. Да, возможно, она хочет отомстить ему. Но Ник не хотел, чтобы она жалела об этом. — Волчонок, тебе пора спать, — шепчет он, так тяжело отрываясь от сладких губ. — Мы с тобой обязательно поговорим, но не сейчас, хорошо? Это был тяжелый день, тебе надо выспаться. Волкова не возражала, лишь потянулась в последний раз к его губам. Мурашки пошли по коже от того, как она аккуратно поцеловала, даже по-детски как-то, сразу быстро отстраняясь, чтобы не подогревать соблазн. Схватила полотенце, прикрывая свою очаровательную наготу. Привычная, до боли родная ухмылка скользнула по его лицу. Он уже никогда не сможет стереть из памяти эту картину, как бы ни хотел. Пожелав ей спокойной ночи, направился к двери, как вдруг Лиса сорвалась с кровати, хватая его за руку. Посмотрел на нее, не понимая, что происходит. Умоляющий взгляд — и разряды по всему телу. Что же ты делаешь с ним, Лиса? Зачем ломаешь все принципы, так тщательно построенные внутри? — Останься со мной сегодня, пожалуйста, — шепчет одними лишь губами. — Я не хочу оставаться здесь одна. Он никогда не мог ей отказать.

***

Трясет от злости, сжимает руки в кулаки, сидя в кресле в комнате Ковалевой. Как они могли так оплошать? Он ведь рассказал бы все, что им нужно. Он уже сдался, черт подери! Сбежал. Гребанный Олег, мать его, Туманов сбежал прямо у них из-под носа. Едва ли не рычит от ярости. Хочется разгромить все на своем пути, однако, стоит лишь посмотреть на спящую Ковалеву, так сразу всякое желание шуметь отпадает. Ковалева невероятна, когда спит. Он наблюдал за ней уже на протяжении часа. Его глаза уже привыкли к темноте, поэтому он мог разглядеть каждую деталь. Даже самое мельчайшее изменение в ее мимике. За каждой линией ее совершенного тела. За тем, как она обхватывает стройной ногой скомканное одеяло. Макс был уверен, что если бы он сейчас лежал бы с ней, то эта нога обхватывала бы его. Длинные русые волосы разметались по подушке, делая ее похожей на ангела. Он только сейчас заметил, что они у нее так отрасли за последнее время. Или же просто она редко их распускала, поэтому не было возможности увидеть изменений. Но сейчас они струились густыми, слегка вьющимися прядями до самой поясницы, слегка касаясь округлых ягодиц. Казалось, что за ней можно наблюдать вечно. Забавно складывает губы бантиком, что мгновенно хочется поцеловать их, ощутить этот сладостный вкус. Как же Максу хотелось, чтобы она всегда была перед его глазами. В гребанной безопасности. Без этой повязки на ноге и следа от удара на щеке, хотя даже они не могли ее испортить. В Клариссе Ковалевой не было ни одного изъяна. За все это время Максим не смог найти ни одного. Даже несколько родинок на ее теле наоборот придавали какой-то шарм, нежели портили. Их всего было три. Одна на лопатке, совсем незаметная на бледной тонкой коже, но Макс успел изучить ее настолько хорошо, что знал об ее существовании. Вторая расположилась на скуле, прямо возле уха. Ее совсем не видно, так как чаще всего она скрыта под волосами. Клэри невероятно сексуально стонет, если ее поцеловать именно в это место. Третья родинка самая любимая. На выпирающей тазобедренной кости. Она идеально туда вписывалась, создана была именно для этого места. Это была уже его любимая точка для поцелуя. Становилось страшно от того, насколько хорошо он ее знал. Ни за кого он еще не боялся так сильно, как за эту идиотку с отсутствующим инстинктом самосохранения. Представить не мог, что произойдет, если кто-то причинит ей реальный вред. Вот сейчас так сладко спит, такая теплая и до чертиков родная, а завтра ее заберут. Я люблю тебя. Эти слова просто отказывались вылетать из головы. Из ее рта вырывается полустон, а взгляд Блэка мгновенно приковывается к ее лицу. Только бы не проснулась. Ему нечего сейчас сказать ей. Но Ковалева лишь переворачивается на другой бок, закрывая ему обзор на свое лицо ширмой из волос. Блэк встает, тихонько подходя к кровати. Вблизи Ковалева похожа на маленького ребенка. Аккуратно забирает с лица мешающую прядь волос, проведя рукой по синяку на щеке, который грозился стать еще более уродливым, чем сейчас. Злость снова проникает в тело, когда он вспоминает о Туманове. Нет, он никому ее не отдаст. Что бы ни случилось. Кто бы это ни был. Перебьются.