Дышу тобой

Выгнать оставшихся пьяных людей не составило особого труда, учитывая, что помогал ей Ник. Обычно, когда она делала это самостоятельно, получалось с трудом. Люди начинали внимать ей только тогда, когда она угрожала, что позовет брата. Тогда и только тогда они реагировали. С Ником все было проще, учитывая, что после бойни он выглядел обозленным и устрашающим. Ему достаточно было просто посмотреть на пьяницу «своим» взглядом, и тот мгновенно все понимал. К особо тяжелым случаям, как, например, закинутый наркотой, человек в ванной, Ник ее даже не подпускал. Только лишь очень деликатно отталкивал рукой, кивая головой в сторону пьяных десятиклассниц. Лиса старалась не смотреть на него, потому что боялась реакции своего тела, которая буквально кричала о том, чтобы она коснулась его. Хотя бы разок. Единственными, кто не реагировал на его грозный вид, были близняшки, которые не смогли получить свою порцию его внимания и были в глубоком расстройстве. Девушки были определенно под чем-то, потому что вели себя так, как будто Никита был последним человеком на земле. Топы были задраны так, что одно лишнее движение — и пышная грудь выпрыгнет наружу. То же касалось и юбок. Но они, казалось, этого не замечали. Терлись об него, пытались залезть своим языком в его рот, а самая смелая из них попыталась расстегнуть его ширинку. Волкова старалась сдерживать рвотные позывы и жгучую ревность, когда одна из них, когда Ник затаскивал их в такси, таки сумела поцеловать его. Шлюха. Мгновенно хочется выдрать все ее идеальные уложенные волосы, пройтись кулаком по кукольно-красивому лицу, чтобы она не смела даже смотреть больше в его сторону. Но Лиса лишь сжимает кулаки, заходя в дом, чтобы не увидеть больше подобного. Комнату, в которой спал под действием сильного снотворного Олег Туманов, решено было запереть, потому что Макс захотел поговорить с тем, как только он очнется. Лису в эту комнату так же не пустили, хотя женское любопытство разыгралось не на шутку, но нельзя было сказать, что она сильно расстроилась. Благо, не было проблемы в виде разъяренного пьяного брата. Влад мирно посапывал в своей комнате, что было удивительно, потому что обычно он редко сам до нее добирался. Лиса лишь сняла с него кроссовки и джинсовку, накрывая теплым пледом. Улыбнулась, заметив, как он забавно морщит нос, когда спит. Детская привычка. По самым оптимистичным прогнозам, Влад должен проснуться к двум часам, за это время они должны успеть придумать, что сделать с Тумановым. Лиса решила не думать об этом вообще. Было довольно трудно держать веки отрытыми, учитывая, что часы показывал половину четвертого утра. Она слишком устала за сегодняшний день, поэтому единственным ее желанием было принять душ и лечь в теплую постельку, чтобы этот ужасный день, наконец, закончился. Еще она хотела позвонить Лексу. Хотелось встретиться с ним и рассказать все, что происходит. Рассказать, что она сделала. Извиниться. Потому что совесть раздирала все изнутри, крича о том, какой противной гадкой шлюхой она является. Понимала, что, скорее всего, он уже давно спит, глядя на его номер на экране дорогого телефона. Пошла в душ с полным осознанием того, что просто оттягивает момент. Ей просто стыдно. Лиса боялась услышать его счастливый голос, боялась, что просто расплачется ему в трубку от того, какая она дрянь. Лекс любит ее, а она не ценит, раз позволила Нику поцеловать ее, раз сама ответила на его ласки. Волкова не могла не признать, что хотела этих поцелуев, прикосновений. Она хотела Ника. Как бы она не хотела отрицать это, как бы ни хотела кричать о том, что это все ложь, она не могла. Прохладные струи воды освежали мысли. Темные волосы мгновенно стали тяжелыми от воды. Мама всегда говорила, что волосы — это фамильное наследие семьи Волковых, запрещая Лисе отрезать их даже на несколько сантиметров. Закрыла глаза, подставляя лицо под успокаивающий поток воды. Руки еле-еле коснулись губ, вспоминая, как Ник целовал. Совсем не так, как это делал Лекс. Ник не боялся ранить ее, не боялся разбить. И это ей нравилось. Она не фарфоровая кукла, чтобы так переживать за нее. Она сильная. Выйдя из ванной, она схватила телефон и нажала кнопку вызова. Номер Лекса был уже набран. Напряженно вслушивалась в долгие гудки, дрожа от непонятного ей страха. Это же Лекс. Чего бояться? Она боялась его реакции завтра, когда она попробует все рассказать. Что он будет делать? Кричать, обзывать его самыми гадкими словами или же молча уйдет, не сказав ей ни слова? Волкова не могла выбрать вариант, который был бы хуже. — Алло, — в трубке раздался счастливый женский голос. — Вам нужен Леша? Лекс редко кому-то позволял брать в руки свой телефон, только самым близким людям, а голос девушки был ей совершенно не знаком. В груди зашевелился противный червяк подозрения, который она хотела вырвать оттуда как можно скорее. Успокойся, Лиса. — Да, а вы кто? — поинтересовалась Алиса, стараясь сохранять вежливый тон. Она и не заметила, с какой силой сжала железную крышку телефона. Казалось, что он вот-вот треснет по швам. Полотенце упало с волос, которые тяжелыми мокрыми прядями рассыпались по плечам, но Волкова, казалось, не замечала этого, вслушиваясь в напряженную тишину в трубке. — Я его девушка, а вы, простите, кто? — возмутился голос. — Время-то видели вообще? Леша в душе, если это что-то срочное, я могу его позвать. Руки задрожали так, что стало трудно держать телефон. Она просто не могла поверить в то, что слышала. Это просто не могло быть правдой. Нет. Нет. Нет. Губы отказываются произнести хоть слово девушке в ответ. Она просто не может, словно застыла. Соленые капли начали скапливаться в уголках глаз, но Волкова упрямо сдерживала их, буквально вопя на свое сознание. Это какая-то ошибка. Недоразумение. — Милая, с кем ты разговариваешь? — нежный, такой родной голос раздается в трубке, и все внутри разлетается на множество маленьких кусочков. Телефон летит в стенку, разбиваясь, а слезы, наконец, потоком вырываются наружу. Самая настоящая истерика. Она не замечает, как тело начинает содрогаться в рыданиях, а ноги подкашиваются. Хрупкая фигурка опускается на пол, сжимаясь в маленький комочек. Практически ничего не видит из-за пелены слез, но чувствует, как в груди что-то больно режет. Она так страдала от того, что может сделать ему больно. Ее так грызло собственное сознание от ее поступков, что Волкова просто не могла совладать с собой. А он все это время изменял ей. Так просто. Не заботясь о ее чувствах. Словно она не живой человек. Каждый поцелуй, каждое прикосновение Никиты Фролова к ее телу было столько же больно, сколько и приятно. Она ненавидела себя за эту слабость, презирала, корила. Хотелось просто придушить себя за то, что это тело так тянулось к этому человеку. Сейчас же хотелось просто дать себе по голове за то, что была такой слепой все это время. За то, что пыталась хранить верность человеку, который вообще не знает о существовании этого слова. Она любила его, черт возьми. До сих пор любит, каким бы ублюдком он ни являлся. Не ее вина, что любит она его не той страстной и одновременно нежной любовью, которая сопровождает отношения. Не ее вина, что он не смог стать центром ее вселенной. Не ее вина, что Никита Фролов заполняет каждую частичку ее сознания. Она не хотела этого. Хотела только лишь, чтобы ее кто-то любил. Хотя вряд ли такой человек, как Ник может любить кого-то, кроме себя самого. Но он, по крайней мере, создавал видимость того, что она важна ему. Никита Фролов любит только Никиту Фролова. Пора бы уже уяснить для себя это коротенькое, но весьма правдивое выражение, которое с иронией передавалось из уст в уста в их школе, в которой все обо всем если не знали, то догадывались. Неужели она заслужила все это? Ей всего лишь семнадцать, а на ее плечах столько проблем. Она должна радоваться жизни, слушать щебет многочисленных подружек и обсуждать мальчиков на пижамных вечеринках, а не убиваться по самому «нехорошему» варианту для нее, разбираться с выходками брата с обостренным чувством заботы, пытаться выяснить, кто хочет их всех убить и умирать от боли, потому что человек, которого она считала идеалом, растоптал ее ожидания. Но в груди было что-то еще. И за этот маленький росток она так отчаянно пыталась цепляться, чтобы удержать сознание на плаву. Чтобы окончательно не утонуть в собственной истерике. Облегчение. Она больше не связана этими узами, которые тянули ее вниз, словно огромный булыжник. Если бы Лекс действительно питал к ней сильные чувства, то он не поступил бы так. Она лишь на миг представила, что было бы, если она узнала бы об этом хотя бы месяц назад, когда еще не было такой необъяснимой тяги к Фролову. Когда она заглядывала в рот Лексу, жадно впитывая каждое его слово. Если так больно сейчас, то, что она чувствовала бы тогда? Даже представлять такой исход не хотелось. Тело не слушалось ее. Но ей было необходимо это. Просто выплакаться. В одиночестве. Как делает каждая девушка в этом мире. Чтобы вся боль, накопившаяся за это время, наконец, вышла наружу, оставляя ее в покое. Но, судя по всему, поплакать в одиночестве ей было не суждено, потому что в комнату вошел тот человек, которого она меньше всего хотела сейчас видеть. Никита Фролов стоял на пороге ее комнаты, с непониманием и беспокойством глядя на нее. Всего несколько секунд ему хватило, чтобы понять, что что-то произошло. А в следующий момент он уже был на коленях возле нее.

***

Его губы, казалось, были повсюду. Она чувствовала его поцелуи каждым сантиметром своей кожи. Клэри дрожала всем телом, когда Блэк нежно, что было совершенно ему не свойственно, скользил губами по плоскому животу, покусывая тонкую бледную кожу. Эти поцелуи были другими, не такими, как обычно. Клэри чувствовала это изменение. Судя по всему, сегодня Максим Блэк решил быть нежным и ласковым. И она не имела совершенно ничего против этого. Нельзя было передать словами, что она чувствовала сейчас. Все внутри горело от возбуждения. Ее руки трогали его плечи, грудь, спину, спускаясь ниже, пытаясь справиться с неподдающимся ремнем его брюк. Ремень, который, скорее всего, стоил дороже половины ее гардероба, отказывался подчиняться ее дрожащим рукам. Ее свитер давно уже валялся на полу, а верхнюю часть нижнего белья она предпочла не надевать. Клэри знала, что не являлась обладательницей пышных форм, но она и плоской не была. Она понятия не имела, с каких пор перестала стесняться своего тела перед ним. Может быть, потому что он знал его лучше, чем она? Макс знал о таких чувственных точках ее тела, о которых она даже и не подозревала. Медленно изучал легкими прикосновениями. Ее груди он уделял особое внимание и, когда, в очередной раз, он прихватил губами светлый сосок, она не сдержала протяжного, сладкого стона, хотя и подозревала, что их могут услышать. Думать не хотелось о том, что кто-то может сюда войти, чтобы проведать ее. Хотелось только лишь зарываться руками в его жесткие волосы, притягивая ближе к себе. Только бы он был рядом. Снова возвращался к зацелованным до безобразия губами, впиваясь в них своим ртом. До боли нежно, ласково, оттягивая нижнюю губу. Потом, едва слышно рыча от злости, но с небывалой осторожностью целует ее щеку с отпечатком руки, подаренным Олегом Тумановым. Как только он ее поцеловал, как только его руки обхватили ее талию, Ковалева забыла о своей слабости, о раненой ноге, которая еще несколько минут назад обжигала своей невыносимой болью. Теперь же ее обжигали прикосновения Максима Блэка. Но это было совсем не больно. — Клэри, нога, — напомнил он, когда она обхватила его торс ногами, а она застыла, вслушиваясь в то, как потрясающе звучит ее имя из его уст. — Осторожнее. Улыбается. Оказывается, она способна улыбаться, глядя ему прямо в глаза. Это лишь казалось таким невообразимым. Не так уж это и сложно. Приятно. Особенно, когда он целует эту улыбку, пробуя ее на вкус. Ей был в новинку такой Максим Блэк. Не состыковывалось совершенно с той картинкой, которую она нарисовала в своем сознании. Она аккуратно прикусывает кожу его шеи, вдыхая запах его тела. Совершенен. Как, черт подери, можно быть таким идеальным? Ковалева не видела во внешности Блэка ни единого изъяна, который бы портил его. Запах сигарет и алкоголя всегда лишь предавал его образу еще больше мужественности и шарма. Она обожала этот запах. Она в буквальном смысле хотела пропитаться им полностью, чтобы постоянно чувствовать его рядом. Его рубашка полетела в сторону. Ковалева провела языком по обнаженному торсу парня, вызвав судорожный вздох сквозь зубы. Она представить не могла, как выглядит сейчас в его глазах, но во взгляде, пропитанным похотью и желанием, она увидела толику восхищения. Сильные руки аккуратно освободили ее от джинсов и от тоненьких трусиков, стараясь не задеть пострадавшую часть ноги, а затем медленно поцеловал нижнюю часть живота, спускаясь все ниже и ниже. Клэри уже совсем не сдерживалась, откровенно и пошло стонала, забыв вообще, где она находится. Забыв обо всем, кроме этого парня. — Максим, — только это имя вырывалось изо рта раз за разом. И она уже начинала думать, что если не это имя, то больше никакое и никогда. Голова уже совершенно не соображала. Ни одной здравой мысли. Ничего, кроме чувств и эмоций. Ничего, кроме всепоглощающей теплоты и любви к этому человеку, который только лишь казался таким холодным и злым. Губы в губы. Она шепчет что-то совершенно несуразное, слышит рваные выдохи парня. От него не хочется отрываться. Целовать. Трогать. Вдыхать его запах. Чувствовать его в себе. Снова и снова. Окунаться в водоворот этих эмоций. Позволяет ему делать все, что он захочет, потому что она готова была сделать все на свете, только бы он не останавливался. Кровь горела в венах. Однако, по сравнению с его телом, ее руки были ледяными. Клэри, наконец, справляется с неподдающимся ремнем, а Макс мгновенно помогает ей, откидывая брюки вместе с боксерами в сторону, как вдруг эти слова вылетают из ее рта. Ковалева не знала, почему она это сказала, она совершенно не хотела этого, не зная, какую реакцию это вызовет у Макса. — Я люблю тебя. Блэк всего на мгновение застыл, когда услышал, какие именно слова вылетели из ее рта. Этого просто не может быть, Ковалева не могла произнести это в реальности. Каждую ночь в его снах эти слова были обязательным фактором, который сводил его с ума. Неужели она это сказала. Она любит его. Входит в нее, припадая губами, глуша поцелуем ее стон. Чувствует, как она прикусывает его губу от наслаждения и улыбается. Теперь он знает вкус ее улыбки. Улыбка Клариссы Ковалевы имеет вкус свободы. Макс в который раз замечает, как идеально она подходит для него. Ее аккуратная грудь словно создана для его ладоней, а пухлые губы идеально подходят для поцелуев. А чистая кожа ее тела так и просит скользить по ней руками. И он не намерен себе в ней отказывать. Сейчас ему совершенно не хочется грубости, жесткости, только лишь медленно двигаться в ней, растягивая, наслаждаясь, упиваясь ее телом. Идеальная. Клэри царапает спину коротенькими ноготками, но это приносит ощутимую боль. Но Макс даже и не думает ее останавливать. Ему нравится эта боль. Нравятся те эмоции, которые она несет. Хочется сдохнуть прямо на этом месте, потому что он впервые за очень долгое время был счастлив. Черт возьми, он улыбался, улыбался, целуя каждый промежуток ее тела. Я люблю тебя. Хотелось провести в этой кровати весь день, всю неделю, всю жизнь. Вот так вот, позволяя Ковалевой трепать его волосы, кусать шею и царапать спину. Все что угодно лишь бы она была здесь. Ни у Туманова, ни у чертового маньяка-психа, ни у каких-то бомжей, а в его руках. Чтобы он чувствовал нежный запах ее тела, ее волос, чтобы слышал сбивчивое дыхание и стоны, чтобы знал, что никто в этом мире не сможет ей навредить. Хотелось просто смеяться от того, насколько нереальным это было. Как будто кто-то сыграл с ними злую, совсем не смешную, шутку. Он и Ковалева. Вместе. Что-то из разряда фантастики. Только вот думать обо всем этом совершенно не хочется, когда она так выгибается под ним, когда с ее губ сходит его имя. Максиму это было необходимо. Разгрузка. Расслабиться, перестать думать о том, что происходит вокруг, перестать злиться, нервничать. Просто забыть обо всем. Хотя бы на несколько мгновений. Ковалева умела делать так, что все его мысли концентрировались только на ней одной. — Я так испугался за тебя сегодня, — прошептал он прямо ей на ухо, обнимая со спины, изменяя угол проникновения. — Ты не представляешь, как я испугался. Еще одно откровение за сегодняшнюю ночь. Он не знает, почему эти слова вырываются, хлынув неконтролируемым потоком. Никогда не думал, что произнесет нечто подобное вслух. Просто так чувствует. Острая необходимость поделиться с ней своими эмоциями, потому что у них они во многом схожи. Ковалева целует его плечи, всем телом прижимается к нему, а он просто наслаждается прохладой ее совершенного тела. Как будто выточено из мрамора. В чем дело, Блэк? Почему не хватает воздуха в легких, почему так тяжело дышать? Почему в груди что-то жжет настолько сильно, что кажется, как будто тяжелой железной клетки со зверем нет совсем? Словно ее там и не было никогда, не существовало клыкастого уродливого зверя, который пугал всех и каждого. Который заставлял всех дрожать. Судя по всему, на Ковалеву это никогда и не распространялось. Она всегда была неким исключением из правил. Звездочка на полях. Знай, что ты такой страшный и суровый только до того момента, как она прикоснется губами к твоему рту. Засыпает в его объятиях, продолжая прижиматься к его теплому, согревающему телу. А Макс не может уснуть, наблюдая за ней. Ее слишком вымотал этот день, как морально, так и физически. Сейчас Кларисса Ковалева выглядела самым настоящим ребенком. Крохотным и наивным. Его руки кольцом обхватывали хрупкое тело. Я люблю тебя. Эта фраза, случайно брошенная Ковалевой, теперь засела глубоко в его черепной коробке, не давая ему успокоится. Почему она сказала это? Неужели действительно появился человек, который смог искренне его полюбить? Не его горы денег, не связи и прочие материальные ценности, а за то, что скрывается под ними? Мало верилось. Хотелось думать, что Клэри такая же, как и все остальные шлюхи, гонящиеся за успехом и популярностью, но он не мог. Потому что это даже в его голове звучало абсурдно. Ковалева никогда не была похожа на остальных. Выделялась среди толпы, хотя раньше он думал, что это потому, что она выскочка и заучка. Нет. Она единственная, кто была настоящей с ним. Раздался осторожный стук в дверь, Макс едва ли не зарычал от разочарования. Не хотелось будить ее, когда она так сладко спит. Не хотелось вообще выпускать ее из кольца своих рук. Но Ковалева даже не шелохнулась, лишь пробормотала что-то недовольное, сжавшись в комочек, когда он встал с кровати, нехотя выпуская ее из объятий. Улыбнулся краешком губ. Мерзлячка. Накрыл одеялом хрупкое тело, так как не мог смотреть, как она мерзнет. Ковалева мгновенно укуталась в него, по инерции смахнув волосы с лица, которые были раскиданы по белой подушке. Решив, что разглядывание Ковалевой может затянуться надолго, Макс быстро нашел свои брюки и пошел открывать дверь. Оказалось, что это был Ник. Выглядел он озадаченным, но ни единого вопроса по поводу его нахождения в полуголом виде в комнате Ковалевой. Наверное, именно за это Макс и уважал его. Фролов всегда умел держать язык за зубами, когда это необходимо. А это был как раз тот самый случай. — Там полудохлый Туманов все еще валяется, я подумал, что ты захочешь с ним поговорить по душам, — привычная ухмылка скользнула по его губам, а глаза заискрились привычным азартом. — Я же прав? Вся та нежность, которая охватила его тело наедине с Ковалевой, мгновенно испарилась, стоило ему только услышать о Туманове. Уступила место ярости, злости, невыносимого желания раскрошить его лицо до неузнаваемости. Тот зверь, который, казалось, исчез, сейчас же резвился на свободе, желая поиграть. Макс и сам сейчас был не прочь поиграть. — Как никогда, Ник, — проговорил он, скалясь. — Как никогда. Тихо прикрыв дверь, они направились в сторону той комнаты, в которой уже очнулся Туманов и колотил руками по запертой двери, умоляя о том, чтобы его выпустили. Услышав его голос, Максим едва сдержался, чтобы не выбить эту дверь с петель. Головой Туманова. Слишком свежо еще было воспоминание о разодранном платье Ковалевой и об ее заплаканном лице. Кровь забурлила в жилах, зверь скалился, ожидая предстоящую драку. А она будет, потому что Макс был намерен выбить из Туманова ровно столько информации, сколько ему необходимо. А потом вернуться в теплую постель к Ковалевой, зная, что ей ничего не угрожает. Что больше ни один урод не притронется к ней даже кончиком пальца. Ник открыл дверь в комнату одновременно с вырывающейся с петель калиткой клетки, в которой сидела вторая его ипостась. Зверь, который жаждет крови. И сейчас некому его остановить. Да он и не намерен его останавливать. Нет ни одной причины, по которой он должен сделать это. Зато есть целая гора в пользу его изуродованного лица. — Фролов, Блэк, что, черт подери, здесь происходит? — раздается истерическое возмущение, как только распахивается дверь. — Какого меня здесь закрыли? Один лишь четкий удар кулака сбивает его с ног, не давая продолжить. Ник входит в комнату, закрывая за собой дверь, запирая Туманова в одном замкнутом пространстве со зверем. Личным зверем Максима Блэка.