1.
12 марта 2016 г., 20:05
Холод кафельного пола школьного туалета отдаёт мурашками по коже, когда сидишь на нём около пятнадцати минут. Сюда редко кто заходит, потому-что все коммуникации не работают, а директор всё никак не может лично добраться до этого, богом забытого места, чтобы убедиться во всём лично. По щекам Чимина бегут слёзы оставляя солёные дорожки, заканчивающиеся где-то на шее. Руки дрожат, когда парень аккуратно выводит чёрной ручкой на своём запястье имя «Чон Хосок». Оно раздаётся внутри рыжего парня с такой горечью, что слёзы текут еще быстрее.
В голове раз за разом прокручиваются моменты: Чимин, тянувшийся к горячим губам Хосока, робкий поцелуй, потом удар в грудь и слова: «Отвали, Чимин. Я натурал, ты противен мне». Больно слышать такие слова от лучшего друга, даже больнее, чем физическая расправа. Они дружили с самого детства, деля горе и радость. Важные моменты они переживали вместе, но этот, видимо, был последним. Чимин давно понял, что что-то ёкает у него в груди, когда Хосок приобнимает его за плечо или когда у него бабочки вихрями летают в животе, когда тот смотрит ему прямо в глаза. Он как мог обманывал себя, вроде: «Ты не из этих, просто ты слишком привык к нему. Вы просто друзья». Но когда твой друг обнимает тебя, сжимая в своих объятиях, и у тебя фейерверки взрываются в районе пояса, то врать себе уже невыносимо.
Руки предательски дрожат, когда Чимин из кармана школьных штанов достаёт лезвие. Мысли путаются, и дыхание становится чаще, когда одна рука тянется к запястью другой. «Давай, Чимин. Так будет лучше», — подгонял себя парень. А может и вправду лучше? Родители не любили, а единственный близкий человек отвернулся, стоило лишь открыться. Холодное лезвие, глубоко проникшее под кожу, перерезало на руке то самое имя, которое было последней каплей в огромной чаше несправедливости Чимина. Алая кровь побежала по тонкой, кажется, даже хрупкой руке, оставляя следы на белой рубашке и капая куда-то на пол. Зудящая боль растекалась по телу, но это было не больно, больнее уже не будет. Через какое-то время, когда сил держать что-либо в руках уже не было, так как кровь перестала поступать к пальцам, всё что может сделать Чимин сейчас: это пальцами, измазанными в своей же крови, нарисовать на стене небольшое сердечко, и с улыбкой на заплаканном лице закрыть глаза, теряя сознание.
***
— Он умер от неразделённой любви, — выдал кто-то из толпы, собравшейся около туалета и наблюдающей за тем, как врачи устанавливали время смерти. Пробиравшийся через гору людей, Хосок был заинтересован тем, кто же кокнул себя в школе, наведя столько шума, что даже уроки отменили. Все оборачивались, смотря прямо на брюнета, а тот даже не обращал внимания. Наконец-то добравшись до входа не в лучшее место сего заведения, он увидел, как на полу в луже крови сидит Чимин, облокотившись о стену. Рыжий парень был бледен, а губы из персиково-розовых стали темно-фиолетовыми. Хосок не мог поверить, что перед ним именно лучший друг. Чимин на себя был уже не похож. В ногах появилась какая-то слабость, и от увиденного хотелось упасть, но кто-то из рядом стоящих подхватил под руку. — Есть тут Чон Хосок? — спросил один из докторов, держа запястье Чимина. Какой-то парень из толпы толкнул Хосока в спину, от чего последний не своевольно сделал несколько шагов вперёд. Брюнет не верил, что всё это реальность, будто ему снится самый жуткий кошмар в его жизни. Внутри всё сжалось, что даже вдохнуть невозможно. — Это я, — выдавил из себя Чон. — Можешь объяснить, почему на запястье этого парня твоё имя? — не дав ответить, директриса схватила Хосока и потащила к себе в кабинет. Ноги были ватными, парень еле-еле волочил их за собой. Рука директрисы сжимала запястье Хосока так сильно, что кажется останутся синяки. Женщина была перепугана, но всем видом не показывала этого, скрывая всё за каменным лицом. Зайдя в кабинет, она толкнула парня в сторону стула и села напротив в кресло. Их отделял лишь стол, но это не спасало. — Чон Хосок, попытайся объяснить мне всё произошедшее, — голос женщины почти срывался на крик. — Я не знаю…это не я…мы были друзьями, — руки дрожали, а сердце билось, как бешеное, гоняя кровь по телу в десять раз быстрее.***
— Тебя ещё не раз могут в участок забрать, — лицо матери не выдавало никаких эмоций. Ни печали, ни злости, ни сожаления. Ей надоело, когда звонят из школы и отчитывают её Чона. Но даже сейчас, когда умер лучший друг сына, она не утешила своего ребёнка. — Прости, — Хосок первый раз попросил прощения, действительно осознавая, что он виноват. — Боже, почему у всех нормальные дети, а мне достался такой, — женщина крепко сжала руль в своих небольших ладонях.***
На часах примерно три ночи, а на глазах Хосока блестят слёзы. Он лежит на полу в своей комнате, сжавшись в комок, как котёнок. Он прекрасно знает, почему умер Чимин, и что виноват во всем только он сам. «Не нужно было лезть ко мне с поцелуями», — пытался успокоить себя Хосок, но он знал, что это не поможет. «Ты придурок, Пак Чимин, зачем ты это сделал?». Но от правды не скрыться. После того случая, Хосок игнорировал младшего. Сначала не отвечал на сообщения, на звонки, а потом и в школе проходил мимо, не замечая. Винит ли он себя за это? Винит. Чимин был его единственным и настоящим другом, которого больше нет. Усталость и нервный срыв берут своё, что парень засыпает прямо на полу не в силах подняться. Пол холодный, но Хосок не обращает на это внимания. Он прижимает к себе ноги ещё сильнее и крепко обхватывает их руками.***
— Эй, ты! Это из-за тебя умер тот пацан? — крикнул коренастый парень из компании бандитов школы. Хосок предпочёл не отвечать, но идя дальше ко входу заметил, как буквально все смотрят в его сторону. Ребята переговаривались, показывали пальцами, от чего Хосоку хотелось просто сквозь землю провалиться. Руки невольно сжались в кулаки, а нижняя губа была закусана до крови от злости.***
На кладбище собралось много народу: ребята со школы, учителя, родственники. У всех в руках были красивые цветы в чётном количестве. Все приглашённые собрались вокруг чёрного гроба, где лежал Чимин. На нём был чёрный костюм и белая рубашка, которая ему очень шла, жаль только он этого не узнает. Его кожа была неестественно бледная, а губы всё такие же, как и в тот раз, фиолетовые. Хосоку хотелось трепать за плечи парня, чтобы тот пришёл в себя. Хотелось крепко сжать в объятиях и просить прощения, но он даже не мог подойди близко к гробу. — Ты должен сказать прощальные слова, иди, — мать толкнула его в сторону священника. — Меня зовут Чон Хосок. Чимин…, — каждое слово произносить было больно, будто лезвием по связкам, — он был хорошим человеком. Он всегда мог помочь, когда ты нуждался в помощи, всегда был весёлым. Он был моим настоящим…другом. — по всему телу пробежали мурашки. — Прости. Ноги подкосились, а воздуха резко стало не хватать. Голова закружилась, и помутнело в глазах. Падая, брюнет пытался схватиться за стоящую перед ним стойку, но не смог. Всё что он вспомнит позже, как упал, ударяясь больно головой о землю, и крики людей вокруг.***
Прошёл уже месяц, а Чон не мог поверить, что теперь всё не будет, как раньше. Он не ходил в школу уже несколько дней, а может и недель. Он просто не знает. Не знает, как наступает утро и вечер. Не знает, сколько уже сидит в своей комнате, не выходя из неё. Не знает, сколько это продолжится. Мать, всячески пыталась вызволить его из своего убежища, но получала только истерики, сопровождающиеся громкими криками и битьём стен. Хосок не спал подряд уже несколько дней, потому что как только он закрывал глаза, он видел всё такого же рыжего мальчика с детской и искренней улыбкой на лице. Он топил свою боль рисованием, но как только брал карандаш и начинал выводить линии на бумаге, получался лишь до боли знакомый набросок портрета Чимина. Кажется, он нарисовал уже сотню портретов, которые рвал на мелкие кусочки. «Может я сошел с ума?» — думал Чон, когда развешивал фотографии мёртвого друга над кроватью. А точно ли друга? Он не понимал, что творит и зачем, но он не останавливался. Фотография за фотографией была приклеена скотчем к голубым обоям. За это время он выучил черты лица Чимина, которые, как думал, идеальные. Пухлые губы, притягательные глаза, особенно когда подведены чёрной подводкой, чистая кожа, широкие брови, идеальный нос, ровный лоб. Ему нравилось смотреть на парня часами, не отрываясь.***
Сбегать ночью через окно в магазин за сигаретами для Хосока это было уже стабильностью. Он сильно похудел, стали выраженнее ключицы и скулы. День недели и число он всегда узнает от продавщицы, которая любезно продаёт ему те самые сигареты. Иногда он бродит по улицам, но недолго, потому что ему становится страшно одиноко, и он бредет в свою комнату, которая вся была уже пропитана его неизлечимым вирусом: Чимином. Здесь он чувствовал себя лучше, чем где-либо. Хотя он не выбирался из дома уже несколько месяцев. Мать прекратила попытки как-то поговорить с сыном, оставляла еду возле двери и уходила на работу. Она считала, что это всё скоро кончится, и всё встанет на круги своя, поэтому и не лезла. Они даже не разговаривали, перекидывались только фразами через дверь, и им обоим этого хватало.***
Хосок был в этом уверен в том, что дома никого не было, так как включённого телевизора не было слышно. Он включил их (его и Чимина) любимую песню, которую они в своё время заслушивали до тошноты. Садясь напротив фотографий, парень оттянул резинку боксёров и засунул правую руку, охватывая ею теплый орган. Плавные движения вверх-вниз заставляли закрывать глаза от удовольствия, а касания большим пальцем головки — во всю издавать стоны. В голове брюнет представлял себе Чимина, с которым было психологически комфортно. Представлял, как тот сидит у него на коленях, сильно вжимаясь в чужие бедра, как целует горячими губами шею, и кусает, оставляя красные отметины. Ему это нравилось так сильно, что его движение рукой были слишком резкими, а стоны громкими. Он знает какие на вкус губы его рыжего мальчика, да, именного его, они сладкие. И вот когда на лбу появилась испарина, и дышать стало тяжело, он наконец кончает и падает спиной на пол. После этого он пойдет в ванну и будет там проливать свои никому ненужные слёзы.***
— Ты куда собрался? — мать готовила завтрак на кухне и чуть не уронила сковородку, когда увидела спускающегося по лестнице сына. — Не волнуйся, я скоро приду, — он помахал маме, как будто и ничего не произошло. Идя в ближайший цветочный магазин, Хосок включает песни, которые, по его мнению, подходили в данный момент. Погода была прекрасная, ни жарко, ни холодно. Лёгкий ветер развевал волосы и футболку. — Можно мне четыре красные розы? — зайдя в маленький магазинчик, Хосок обратился к женщине средних лет и невысокого роста. — Конечно, дорогой, — она не стала задавать лишних вопросов, потому что прекрасно знала, зачем покупают чётное количество цветов. Впервые за долгое время Чон решился прийти сюда с того дня, как похоронили Чимина. Он бродит по кладбищу, ищя могилу, и через пятнадцать минут он наконец-то её находит. Могила Чимина была убранной. Вокруг росли нарциссы, а рядом — молодое деревце, только Хосок так и не понял какое. Он положил цветы на сырую землю и присел рядом. — Я скучаю, — тихо себе под нос говорил брюнет. — Прости, что тогда отвернулся от тебя, — в глазах защипало, и покатились слёзы. — Чимин, я такой придурок. Если бы я мог всё исправить… я люблю тебя, — давящая боль не давала что-то сказать еще, да и уже и не нужно.***
— Ты правда в школу? — в этот раз мать Хосока чуть не уронила чашку с кофе. — Да, люблю тебя, — он подошёл к женщине и поцеловал её в щеку. Он никогда не проявлял таких порывов любви, да и мать тоже.***
Чона не было в школе около двух с половиной месяцев, от чего многие даже и забыли о его существовании. Учителя и учащиеся оборачивались, когда он проходил мимо. Но ему было без разницы, потому что он пришёл сюда не на учёбу. Отсидев несколько уроков, он окинул взглядом ребят в классе и взяв сумку вышел из него. Всё было таким пустым и безразличным для него в этот момент. Он был словно тень, которую по сути никто не должен был замечать, но почему-то всё было наоборот. Дождавшись звонка на урок, чтобы весь это сброд разошёлся по классам, он пошёл в то самое место, которое снилось ему в кошмарах. Сев на пол у той самой стены, он взял чёрную ручку и аккуратно написал на запястье «Пак Чимин». Достав из рюкзака таблетки, украденные у матери из шкафчика в спальне, он вытряхнул из баночки ровно двенадцать штук. Это были сильные обезболивающие, которые при большом количестве вызывают остановку сердца. Закинув все в рот и быстро проглотив, ему оставалось только ждать. Он устал мучить себя этой виной, устал от боли, которая никогда не уйдет, устал от слёз и истерик, он просто устал.***
— Он умер от неразделённой любви, — выдал кто-то из толпы, собравшейся около туалета и наблюдающей за тем, как врачи устанавливали время смерти. И вправду ведь от неразделённой, делить ведь её было не с кем.
