Девочки

Ино: «У нас кожа тонкая, будто кисея. Сквозь нее можно увидеть воду, когда мы пьем». Они прожили в общежитии около года, прежде чем решили снимать квартиру вместе. Дело было не в том, что Сакура в один прекрасный момент поняла, отчего татуировка оплетает руки Ино и что скрывается под цветами; и не в том, что узнала Ино о Сакуре. Ино всегда знала больше, чем Сакура хотела открыть, больше, чем любой человек хотел открыть, потому ей и было так тяжело общаться с другими. В университете ее считали странной. Странной полагали и Сакуру: какой еще, в самом деле, можно назвать девушку, у которой все в порядке с общением, парни вокруг так и вьются, а она, вместо того, чтобы замутить с кем-то из них, перепивает их на спор. Словом, они нашли друг друга. Ино поняла, что пора говорить о совместном жилище, еще до того, как Сакура узнала о ней все. Ино хорошо помнила тот день: их блок разъехался на каникулы, они остались в комнате вдвоем, и Сакура стояла у открытой двери балкона. Смотрела на голубей — здесь, на седьмом этаже, их хватало. Из одежды на ней были только джинсы. Шрамы ведь нельзя назвать частью костюма. Кофе был с карамелью; сидя на своей кровати, Ино пила его глоток за глотком, едва заметно морщась. Сегодня утром она порезала десны о зубную нить, и у каждого поцелуя был привкус крови; они любили это. Обе. Сакура никогда бы не призналась, но Ино знала и так. Ино помнила, что на руках Сакуры в тот день были технические ожоги: что-то она там начудила во время медицинской практики и едва слышно шипела от боли, когда зарывалась в волосы Ино пальцами. Им обеим было больно сегодня; они любили это. Иначе сквозь костюмы, покрывавшие их обнаженные тела, было не пробиться. Иногда Ино думала, что не только тело ее, но и душа облачена в татуировку поверх кожи — так просто не достучаться. Иногда она думала, что не только тело Сакуры, но и душа покрыта шрамами. Сколько ни вылизывай шрамы — полностью они никогда не исчезнут. Только и остается, что обратить их в фетиш. — Ты в последнее время очень рассеянная, — сказала тогда Ино, отпивая кофе с карамелью. От соприкосновения горячего-сладкого со свежим порезом десны ныли. Неповторимое, мучительное чувство. Сакура молчала. Она не хотела рассказывать, как однажды забыла надеть юбку и все пары просидела в пальто; как легла спать в пятницу вечером и проснулась в воскресенье, с жуткой головной болью; как, однажды очнувшись в чужой квартире, долго не могла понять, где она, как сюда попала и что сейчас — день или ночь. Ей не нужно было рассказывать. Ино знала без того. Слишком хорошо ее знала. — Будем жить вместе, — постановила Ино. Потом было лето. Душное, блаженное, мечтательное. Однажды они с Сакурой пошли к лесному озеру. Там было хорошо; они смеялись и любили друг друга, а потом Сакура лежала на траве, разбросав руки и ноги, похожая на человека Да Винчи — идеальные пропорции… Только тело — женское. Ино не могла на нее насмотреться. Смотреть на Сакуру всегда было приятнее, чем мириться с ее недостатками, достаточно многочисленными. Помимо ослиного упрямства и склонности переть напролом у Сакуры была еще привычка тащить к себе в дом многочисленных «друзей». На праздники их общая квартира заполнялась людьми, знакомыми и не очень. Иногда, просыпаясь от шумных разговоров, Ино не сразу понимала, где находится, и чудом подавляла желание выставить всех чужаков за дверь… или напророчить им что-нибудь особенно мерзкое. Чужаки в основном были мужского пола — экономисты и медики, друзья и однокурсники. Не в меру пили — Сакуру перепить пока не мог никто, — смеялись. Смотрели на Ино так, что даже ей невольно становилось не по себе. Сакура защищала. Отгораживала собой от всего мира; не боялась того, бытового, обыденного, от чего Ино чувствовала себя оторванной. Сакура… С появлением в их квартире Хинаты все изменилось. Сакура перестала нуждаться в ком-то еще. Гулянки прекратились как по волшебству; быт стал радостью, каждый день казался подарком судьбы. Ино знала, что так и будет. Ино знала, что Хината — Flamma; пламя помогает соединить несоединяемое, сплавить крепко — на века. Так собирает вокруг себя души умерших последний костер в году; на исходе года родилась Хината, на исходе года пришла к ним — Ино знала, что так и будет. Танец вокруг костра делает пламя сильнее. Пламя объединяет, пламя — часть великой Радости и сама жизнь. Рядом с пламенем легко зародиться новой жизни, и в этом нет ничего грязного или постыдного, это — подарок. Только, познав пламя, Сакура больше не нуждалась в том, чтобы сплавляться с кем-то. Она и так чувствовала себя частью единого целого. Она теперь нуждалась только в пламени. Ей была дана гармония, пускай временная и непрочная, как любая влюбленность; сама Хината от гармонии была далеко. Ее огонь колебался, готовый не то затухнуть, не то начать пожар. Ей нужна была помощь. — Тебе нужно писать свое, — сказала Ино на следующий день после того, как Хината повстречала своего брата. На вечеринке в ее честь Хината держалась хорошо, но гулянка вышла очень скромной. Все рано разошлись, никто не пил на спор, к вящему разочарованию студентов-медиков, и даже курить все теперь бегали на балкон, многозначительно поглядывая на некурящую Хинату. — Писать? — кажется, Хината ее не поняла. — Когда ты читаешь что-то или смотришь, это — чужая жизнь. Когда пишешь что-то — твоя собственная. — Откуда… — Я пишу, — улыбнулась Ино. — Веду дневник. Давай обмениваться для начала бумажными письмами? Только условие: никому не давать их читать. Кроме друг друга. — Хо… хорошо, — Хината кивнула, едва заметно розовея. Сакуре идея не понравилась. Ино знала, что так и будет. Сакура была сильной. Даже слишком. «Они сильны, — писала Ино Хинате. — Они смеются и говорят, что ни во что не верят — ни в гадания, ни в настоящую любовь. А потом они читают романы и смотрят фильмы о настоящей любви, и им становится очень грустно. Потому что в глубине души они верят, как бы ни пытались убедить себя в обратном... Верят в любовь. Глядя в синее небо, украшенное пушистыми белыми облаками, они задумываются, погружаются в мечты... а потом с досадой отводят взгляд. Потому что верить в высшие силы, даже глядя на такое прекрасное небо — глупость из глупостей, как считают они... но ведь они все равно верят. Их презрение к любви — это презрение прежде всего к самим себе. Они презирают себя за то, что верят в это. Их неверие в любовь — это неверие в самих себя... в бунтующую частичку души, которая верит — и в высшие силы, и в высшее чувство. Гадания... Предрассудки, говорят они. Глупости. А потом приходят ко мне и просят гадать им, и возмущаются, что я гадаю «не по правилам». Откуда они могут знать правила, если никогда не интересовались такой, как они говорят, «чушью»? И зачем тогда приходят ко мне? Я не знаю. Я не умею и не люблю гадать, я не умею рассуждать, но не могу жить без этого. Меня ведет интуиция и потребность в... самовыражении?.. Да, кажется, это называется именно так. А когда мои предсказания сбываются, — они не могут не сбываться — я вздыхаю и в очередной раз корю себя за то, что не смолчала. Так было бы лучше для всех... Потому что я предсказываю правду. Всегда. И не приукрашиваю ее — во всяком случае, ту ее часть, которую вижу. Они не верят мне. Сначала. Потом — другое дело». Сама Ино себе верила. Она слышала от Сакуры непроизнесенное: «Перерезанные провода, перерезанные вены — ты не выживешь без меня. Я — твой смысл, знаешь?» Она знала. Иногда ей казалось, будто видит удавку, охватывающую ее шею; будто некоторые, такие же, как она, тоже видят, потому и смотрят с ужасом, встретив ее на улице, и потом сплевывают в сторону. Иногда ей казалось, будто видит пуговки гнойников, усеивающие шею и плечи; они вот-вот прорвутся. Один раз она уже перешагнула грань. Ей удалось вернуться, но часть того, через что она прошла, осталась в ней — навсегда. Потому она и видела больше других. «In Hora Mortis, — писала Ино Хинате, — в смертный час на многое открываются глаза. Иногда я чувствую себя небом, с которого содрали кожу; иногда думаю, что вся моя жизнь — гнойная рана, ведущая к болезненной смерти. Но потом я смотрю вперед — и вижу пламя. Тогда я вспоминаю, что жизнь бесконечна и безгранична, а смерть придумали люди. Мы все приходим в середине фильма и уходим в середине фильма. Мы не знаем ни прошлого своего, ни будущего, не помним о предыдущих жизнях и не можем представить даже то, что ждет нас в жизни этой». Она отдавала Хинате тонкие страницы, иногда залитые кофе, и запрещала Сакуре читать их. Хината писала ответы. Она, возможно, не понимала, но Ино и не стремилась к пониманию. Ее принимали, этого было достаточно. «Если ты не можешь засмеяться, когда попал в беду, значит, ты либо умер, либо хотел бы умереть, — писала Хината. — Верный способ почистить чайник от накипи — позволить ей сгореть, а потом вычистить… Рис всегда нужно промывать, прежде чем сварить. Не забудь, пожалуйста». Обычные бытовые советы, простые истины, но они расцветали под рукой Хинаты. От них хотелось жить. А на улице была зима, и лед пах шоколадом. В январе студенты-филологи решили ставить пьесу. Нашлись и актеры, и организаторы, и интерпретаторы, а вот режиссера, он же общий руководитель, не было как назло. Ино знала, что на эту роль будут уламывать хоть кого-нибудь. Ино знала, что Хината согласится. Пьеса была постмодернистской, естественно. Ставили «Саломею» Уайльда. В процессе работы над постановкой Хинате в голову пришла мысль найти кого-то, знающего латынь, и поставить читать на латыни за кулисами. Ино знала, что «кем-то, знающим латынь», окажется она — и что ей придется согласиться. Ради Хинаты. Ради Сакуры. «Если бы я отделила мясо от костей — смогла бы я тебе помочь?» Ради Сакуры и Хинаты. На пьесу пришло человек пятьдесят. Для любительской постановки — ого-го какое достижение. Билеты стоили не так уж мало. Половина денег должна была пойти в благотворительный фонд. — Зачем ты заплатила, — качала головой Хината, когда Сакура пришла посмотреть на ее первую пьесу и поддержать выступление Ино. — Могла и так пройти… — Но это же твоя первая пьеса, — возразила Сакура резонно. — Я не так уж много сделала… Хината скромничала. Ино знала, что она, поначалу режиссер скорее для вида, проявила себя как превосходный и талантливый руководитель. Они всегда так, люди, которые — Flamma. Они умеют объединять и создавать новое. Из Хинаты и управляющий семейным бизнесом вышел бы прекрасный, зря она отказалась. А такие, как Ино, знают слишком много. Поэтому только разрушают. — Ты молодец, — сказала и Сакура. Потом поправила ремень, выбившийся из джинсов Хинаты, бросила беглый взгляд на полную грудь, прикрытую футболкой с коротким рукавом: — Удачи. Хината, волнующаяся из-за пьесы, ни на что не обратила внимания. В отличие от Ино. «Все красивое завораживает... и вызывает желание растоптать его. Уничтожить. Потому что только тогда она обретает силу и смысл, красота. Если никто не хочет уничтожить ее — значит, в ней нет смысла». Ино читала монотонную латынь, слово за словом, не понимая, борясь с соблазном подтолкнуть. Любую из них. «У меня руки чешутся прикрепить нити к этим марионеткам». Нет. Она зареклась ломать чужие жизни, тем более что речь шла о жизнях дорогих для нее людей. Пьеса провалилась. Не то чтобы совсем, но особенного успеха не было. Следующие постановки не состоялись, зато человек, видоизменявший по заданию Хинаты сценарий, подбросил ей работу. Хината начала писать сценарии для рекламных роликов. Это занимало у нее не особенно много времени, зато обеспечило стабильный и очень неплохой доход. Не чета подработке на кафедре. После памятной пьесы учеба начала раздражать Хинату. Мешать. Казаться чем-то чужеродным и ненужным; Ино, видя это, загадочно улыбалась, Сакура подбивала прогуливать пары и смотрела тепло, но странно. Ино знала, что это значит. «Мы сидим рядом, и я боюсь говорить с ней, не могу найти общей темы для разговора, и вижу, как она мучительно краснеет, коря себя за то, в чем не виновата. Она считает, что неинтересна мне, что теперь мы соперницы… Но это не так. Секунду мы смотрим друг другу в глаза, и мне кажется, что вот сейчас она меня поцелует, и, кажется, я не против. Она говорит, чтобы я соблюдала технику безопасности. Она часто так говорит, и обычно я не против. Все превозмочь может только любовь, которая штурмовала горы и побывала на дне…» — Знаешь, — сказала однажды Ино Сакуре, — у меня и для тебя есть письмо. Но, — погрозила пальцем, — обещай мне, что откроешь его не раньше, чем после моей смерти. Вместо ответа Сакура стукнула ее ложкой по лбу — они как раз помогали Хинате с ужином. Сакура: «Мы — девочки с острыми зубками» — Вообще охуела уже? — кричал мужик сверху. — Гнида! — ответствовала его женушка, и наверху что-то громко бухало. «Соседи выясняют отношения», — блаженно подумала Сакура. Она была пьяна и счастлива, и совсем не хотела завтрашнего… нет, постойте-ка, уже сегодняшнего… дня. Для будильника ее желания не имели ровным счетом никакого значения: он сработал ровно в то время, на которое был заведен. Сакура заглушила будильник единственным точным ударом — и тут же села в кровати. Следовало бежать на занятия. Вообще-то, Сакура считала себя неплохим человеком. Но с утра в понедельник всегда все не так. Еще поднимаясь, она ушиблась о шкаф, стоявший рядом с ее узкой кроватью, — сексодром Ино с когтистыми лапами занимал слишком много места, пришлось сдвинуть свою койку в угол. Хината так вообще спала на диване в прихожей. На голове вздулась огромная выпуклая шишка. Шипя и еле сдерживая слезы обиды, Сакура потерла башку. Все вдруг показалось таким бессмысленным. Потом она чуть не зарычала, увидев в себя в зеркало. Чуть выше верхней губы красовалась красноречивая царапина. «Вот и целуйся с вампирами после этого», — уныло подумала Сакура. Впрочем, Ино вампиром не была — всего лишь предсказательницей, а целоваться им, по-хорошему, следовало прекратить. Одно дело — зализать раны друг друга, но теперь их раны остались в прошлом. Шрамы Ино были скрыты под татуировкой, шрамы Сакуры ничуть ее не беспокоили. Нужно было подумать о Хинате. Рано или поздно ее подростковый бунт закончится, ей надоест писать рекламные ролики и учить свою головоломную литературу, она вернется в лоно семьи… Чем меньше она будет шокирована до того момента, тем лучше. Что она подумает, если хоть раз увидит Ино и Сакуру вдвоем? С тех пор, как Хината поселилась у них, они редко прикасались друг к другу и ни разу не оставались вместе на всю ночь… если не считать Рождества. Сакура не помнила, что случилось на Рождество. Одно она знала: тогда-то все и началось. Сакура помнила, как тем вечером они с Ино начали все же наводить порядок на кухне, уронили сковородку и разбудили Хинату; как Хината, поднявшись, прошмыгнула в душ — от похмелья она не мучилась, потому что пила меньше, но о вчерашнем тоже ничего не помнила. А потом Хината в ванной вскрикнула, и Сакура подхватилась с места. — Она просто воду холодную сначала включила! — фраза Ино достигла сознания Сакуры с запозданием, когда она уже дернула на себя дверь ванной, державшуюся на ненадежном крючке. — Э… Сакура? — с легким недоумением спросила Хината. Она стояла в душе, стыдливо прикрывая грудь руками, и пахло от нее магнолиями. Капельки воды скатывались по округлым плечам и подтянутому животу — к темному треугольнику волос на лобке; Сакура впервые видела так близко обнаженное тело девушки, которая не была Ино. Но Ино не в счет; она, холодная и совершенная, даже не слышавшая о слове «смущение», не воспринималась живой. В отличие от Хинаты. — Извини, — неловко пробормотала Сакура, прикрывая дверь на полотенце. — Я… за тебя испугалась. Ино из кухни смотрела понимающе. — Когда тебе будет казаться, что все вокруг — ложь, — сказала она затем монотонно, нараспев, — доверься бумаге. Сакура не поняла, что она имеет в виду. Сакура сосредоточенно шмыгнула носом. Да, вот тогда-то все и началось, и Ино поняла, не могла она не понять, а сегодня все не слава Богу, вон и вытертое место на рукаве плаща, отороченного искусственным мехом, виднеется. Довольно-таки неприятное открытие. След от карандаша, которым Ино отбеливала ногти, остался на стареньком черном кошельке, который они по очереди использовали, когда покупали продукты; Сакура укоризненно вздохнула. Сегодня была ее очередь идти в магазин — она уходила раньше всех и раньше всех должна была вернуться. После того, как сводный брат Хинаты предпринял напрасную попытку ее вернуть, Сакура поняла сама. С тех пор она начала провожать Хинату взглядом, как раньше провожала Ино, любовно прослеживая взглядом линию ее трусиков. «Я могу удовольствоваться меньшим; Хината не такая. Она — боец, а я — скиталец. У меня нет ничего своего, поэтому я и тянусь к ней, заранее зная, что не решусь прикоснуться. Умение любить что-либо — уникально. Что уж говорить про кого-либо. Бог — женщина, и Она любит всех… Но это мало утешает». С Ино Сакура часто чувствовала себя дуэньей при молодой красотке. Она и впрямь не обладала утонченной красотой подруги, зато глаза ее всегда горели ровным и сильным огнем; живой нефрит с невидимыми прожилками. Женщины были слабее. Мужчины — тоже. Ухаживавший за Сакурой Наруто годился разве что для того, чтобы таскать его на спине и демонстрировать таким образом свою выдающуюся силу. Сакура не боялась мужчин — они боялись ее; Сакура избегала близости с мужчинами и мечтала о близости с женщинами, прекрасно понимая, что ее мечты, скорее всего, таковыми и останутся. Если не считать Ино, которая не женщина в полном смысле этого слова, не пламя жизни; которая не от мира сего. …Вечером выяснилось, что Сакура еще и не все продукты купила. День выдался определенно неудачный; да и Ино в своем гадальческом салоне задерживалась. Впору было начать волноваться. — Я сейчас еще раз в магазин сбегаю, — пообещала Сакура. Хината глядела на нее почти виновато. Сакура направилась в прихожую, и тогда Хината побежала за ней, на ходу снимая фартук: — Подожди, я с тобой! Взгляд Сакуры привычно упал на ноги Хинаты. Она до сих пор носила капроновые колготки. Как у нее ноги не чешутся?.. Сакура не стала отказываться от компании. И зря — потому что на обратном пути к ним пристала группа не особенно трезвых мужчин. — Девчонки, поразвлечься не хотите? А, не хотите? — «кавалеры» проявляли излишнюю настойчивость; один из них уже потянулся, чтобы схватить Сакуру за рукав. Сакура отпрянула, сжавшись от ужаса. В сознании промелькнули позабытые почти воспоминания. …Больно. Сакура прикусила губу, чтобы не показать этого. Ни жестом, ни единым движением. Нечего их радовать. Больно. То, что поначалу казалось терпимым, превращалось в клинок, шурующий в распотрошенных внутренностях. Боль стала настолько жгучей, что Сакура принялась задыхаться; на лбу и над верхней губой выступил лихорадочный пот. Смех. — А она втянулась. Тусклый свет фонаря напротив. Оборванная ночная бабочка, вьющаяся вокруг; а соседний фонарь не работает. Наверное, разбит. Боль растет. Отвлечься — не получается. Слишком больно. «Еслибыямогларазорватьихуничтожитьонинеимеютправанажизнь» Теперь все тело было — боль; Сакура тщетно сжимала кулаки. Бабочка рядом с фонарем, темно-серое ночное небо, приглушенные смешки, отдаленные слова. А потом — сгустки крови, почти черные; отсутствие цвета; разорванные мышцы, обескровленная плоть… «Уничтожить» — Щас я вам... — начала Сакура, но Хината неожиданно встала между ней и нежелательными ухажерами. Сакура не видела выражения лица подруги и потом очень жалела об этом. Зато она прекрасно слышала ее слова. — Нет, — тихо, но твердо сказала Хината. — Уйдите, пожалуйста. И тогда Сакура поняла, что нашла силу, превосходящую ее собственную. Она все еще дрожала, когда они вернулись домой, и Хината, вместо того, чтобы вернуться к приготовлению ужина, обнимала ее, утешая. Какое-то время они сидели рядом на кровати в абсолютной тишине, прислушиваясь к биению сердец друг друга, а когда их сердца начали биться в едином ритме, Сакура повернулась к Хинате — и встретила губами ее теплые губы.