Девочки

Хината: «Каждое утро мы отдергиваем шторы. Мы впускаем в свою жизнь день. И все блага мира» — Она ведь не просто так, — сказала Ино. — На все есть причина. — Какая? — Хината встрепенулась. Она спрашивала не только о вчерашней ночи, но Ино это уже знала. С Ино было легко. Ей можно было рассказать о своих страхах. Хината помнила, как после памятной постановки пьесы увидела однажды двух девушек на ступенях университета по пути с третьего этажа. Они стояли совсем близко, почти целовались, и Хината протерла глаза. На какое-то мгновение она увидела вместо этих девушек Ино и Сакуру. И почувствовала что-то… странное. Зависть? Ревность… Она не могла сказать точно. Она помнила еще, как зубы Сакуры влажно блестели в полумраке; Хината тогда вздрогнула и отодвинулась. Ей почудились металлические коронки, железный оскал. Вгрызется — не вырвешься, под маской молоденькой девушки — лицо старухи… «Я боюсь, что ты… вырвешь мне сердце. Я боюсь, ты отравишься им. Я не знаю, что чувствую к тебе и как это назвать; я хочу сделать тебя сильнее, влить в тебя свою силу, ровную и спокойную, как озерные воды; ты сильна и без меня, только уверенности тебе не хватает, завершенности — так же, как мне не хватает этой твоей силы. Может, если бы мы были вместе… Еще ближе. Еще». Они стали ближе; когда снег сошел, Сакура пригласила Хинату на прогулку в лес, и та согласилась. В лесу было хорошо. Свежо и одновременно упоительно-уютно. Деревья дышали теплом, в их ветвях щебетали напуганные птицы, видевшие когда-то, должно быть, самых настоящих шиноби, стремительно проносившихся мимо и так же быстро исчезавших… Насекомое, классифицировать которое не представлялось возможным, сидело на листе, греясь под редкими лучами солнца. Первое насекомое, должно быть… — Давай помогу, — Сакура протянула руку, улыбнулась так, что, казалось, вот-вот засмеется. Хината улыбнулась в ответ, сжимая жесткую, сильную ладонь; перебраться через корягу было совсем несложно, а спрыгнуть после — еще проще, но… как это, оказывается, бывает весело, когда — с кем-то. …— Ты уверена, что хочешь знать? — Ино смотрела на Хинату; бездонные глаза. Ино знала слишком многое. Вечная девушка, нередко босая, в черной домотканой одежде, она танцевала сквозь века, мимо нее проносились столетья, мимо нее проходили люди. Некоторые — чтобы обратиться за советом, некоторые — с тем, чтобы ненадолго присоединиться к ее танцу. Только всех их забрали взмахи мечей времени; а она осталась. Потерянная, одинокая, отрешенная, разучившаяся доверять. «Как я могу дружить с тобой, если, когда я позову тебя на следующий день, ты уже присоединишься к Вечности? Как я могу любить тебя, если, когда я проснусь завтра, тебя не будет рядом?» Хината не углублялась в такие мысли. Хината знала точно — надо жить, пока живется, и любить, пока любится. Завтра уже может быть поздно; такова жизнь. Может, потому Ино, которая в древние времена наверняка была бы жрицей, а в современности только по собственной прихоти не стала гламурной девушкой «с обложки», и сошлась с Хинатой так легко. Как известно, противоположности притягиваются… — Да. Я… я хочу знать о Сакуре как можно больше, — сказала Хината. — Ты любишь ее, — отозвалась Ино. — Я… — Хината не могла и слова сказать. Она никогда не думала об этом… так. …Да, был день и собственная рука, показавшаяся вдруг невероятно белой и тонкой в чужих жестких пальцах; была ночь — и терпкий поцелуй со вкусом вишневого шейкера; дрожь где-то в самых глубинах естества, жар и сладость — похожее чувство возникает, когда, вымотавшись до предела, наконец добираешься до кровати и с блаженной улыбкой погружаешься в ее нежные объятия, зная, что впереди еще целая ночь — много, так много времени… — Любишь, — сказала Ино. — Потому что ей под силу повернуть вспять само Время. Вернуть память о прошлых инкарнациях. Ино восхищала Хинату. Казалось, она знала ответ на любой вопрос; для Ино не было границ, она не делала различий между мужчинами и женщинами. Ее третий глаз видел слишком далеко, чтобы ставить между людьми какие-либо барьеры. Любовь для Ино оставалась прежде всего духовной материей, тогда как Сакура понимала ее иначе. — Что случилось? — спросила Хината. — С ней ведь что-то произошло. До того, как мы встретились. — С нами всеми что-то произошло, — отозвалась Ино негромко. Протянула Хинате руки ладонями вверх: — Вот, посмотри. Хината взяла руки Ино в свои и какое-то время вглядывалась в завитки цветочной татуировки, ничего, кроме них, не видя. Потом она поняла. Страшные продольные шрамы, умело замаскированные цветами, покрывали внутреннюю сторону рук Ино. — Я пыталась перерезать себе вены, — сказала та задумчиво, заметив потрясенный вид Хинаты. — Пыталась умереть. И мне это отчасти удалось. С этих пор я и вижу… больше, чем другие. С этих пор я не жива и не мертва. — Ты… Извини, — Хината опустила взгляд. — Тебе не за что извиняться. Ты — Flamma. Живая. Ты принесла жизнь в наш дом. Мы с Сакурой медленно разрушали себя, мы обе не могли выжить в одиночку. Я — после отчасти удавшегося самоубийства, когда начались видения. Сакура — после того, как ее избили и изнасиловали. Она два месяца провела в больнице. Поэтому у нее так много шрамов. Поэтому она лучшая по самообороне… И стала почти мастером спорта. У нее всегда была склонность… — Я… — Хината не знала, что сказать. Собственные проблемы показались ей ничем. Мелочью. — Мы с ней сошлись, как два инвалида, два зверя, решившие залечить друг другу раны, — Ино улыбалась с удивительным, потусторонним почти спокойствием. — Вместе было лучше, чем по отдельности. Но мы обе слишком привыкли страдать. Долго мы бы все равно не протянули. Нам была нужна жизнь. Ты сумела пробиться к нам сквозь все шрамы, неважно, на телах или на душах. Благодаря тебе… Сакура теперь обрела свою гармонию. Она… знает, что ее есть кому защитить. Оградить от самых худших кошмаров. Поэтому она больше не будет бояться. Думаю, в прошлых жизнях мы не боялись, — Ино прикрыла глаза, — в прошлых жизнях мы были сильнее… Хината подумала, что она плохо выглядит. ********* Хината: «Мы — куноичи. А куноичи бывают жестоки». Хината нашла Ино у университета. Та, как и ожидалось, должна была забрать ворох бумаг для того, чтобы перевестись за границу — ей, первой студентке на потоке, такая роскошь была доступна. Едва ли не впервые прогуляв большую часть пар, Хината подгадала кстати: вернись она домой как положено, увидела бы прощальную записку Ино, когда та уже летела бы в самолете. — Я прочитала… твое письмо, — Хината остановилась рядом с заметившей ее Ино. Она не могла отдышаться. — Я… Ино смотрела на нее внимательно и печально. — Если бы я знала, я… Мы с Сакурой, — выдохнула Хината. — Ты всегда мне нравилась, и я… нас бы не было. Это нечестно по отношению к тебе. — Все честно, — Ино покачала головой. На ее ресницах не таял снег. — Это судьба. Я знала, что будет так, еще до момента, когда встретила тебя. Потому и… Замолчала. Встретила взглядом снежный взгляд Хинаты; застыла. «Просто люблю». — Знаешь, — после затянувшейся паузы сказала Ино, — возможно, мы больше никогда не увидимся. — «Возможно»?.. — Хината грустно улыбнулась. — Ты ведь провидица. Ты должна знать наверняка. — Но я не хочу знать, — Ино покачала головой. — Этого — не хочу. Она казалась такой потерянной и одинокой, что Хината не выдержала. Подошла к Ино вплотную, взяла в горсти молочно-белое — будто снег — лицо и прижалась губами к холодным губам, отогревая их, постепенно углубляя поцелуй. Этот поцелуй был крепким, не невинным, настоящим — и одновременно не нес ни тени страсти, оставаясь дружеским. Не более того. Только Сакуре, застывшей в двух метрах от девушек, показалось совсем не так. ...Сакура еще услышала, как Хината, оторвавшись от губ Ино, но не выпуская ее из тесных объятий, попросила «Останься», но ответ не разобрала. Слишком быстро она удалялась от двух самых близких для нее людей. Сакура сама не знала, куда шла. Ноги несли ее все дальше и дальше; «Солнце крикнуло бы мне в спину — беглец!», но нет тут солнца, и нет для меня дня. Ночные воды отражают мое лицо, а из ран струится гной, и на сей раз я не могу излечить себя, будь хоть сто раз опытным медиком. Есть такие раны, которые под силу излечить только тем, кто рядом…» Сакура остановилась у какой-то трассы, потому что в кармане у нее затрепыхался мобильный телефон. СМС от Хинаты: «Сакура, когда ты будешь дома? Целую». Сакура посмотрела на телефон — и зашвырнула его к чертям собачьим. Только чудом ей удалось удержать длинный крик. Словно насмехаясь, мобильник упал неподалеку, на обледенелый асфальт — и развалился на несколько составляющих. Крышка, аккумулятор, корпус. Можно собирать и пользоваться заново. Ты просто погорячилась, ведь так, Сакура? Но дешевая патетика нынче не в моде, а человек привыкает ко всему — иди, подбери так удачно упавший телефон и начни все сначала. Только теперь не допускай всяких глупостей, не впускай никого в свое сердце — ни души, Ино не в счет. Ино — не для тех, кто живет, у нее давно выстыла кровь, но Хината... …Нежные пальчики Хинаты едва уловимыми касаниями ласкают место соединения двух долек лежавшего на тарелке мандарина; завороженная этой процедурой, Сакура невольно облизывает губы. …У Хинаты дырка на бедре, на извечных капроновых колготках; я могла разорвать ей колготки вот так, думает Сакура. Хината носит джинсы с почти прозрачной фиолетовой блузой; я хотела бы ласкать рукой ее белоснежную грудь и наблюдать, как пульсируют жилки под тонкой кожей, думает Сакура. Сакура рисует на запотевшем оконном стекле, и первая капля скатывается по нему, будто слезинка. …Как она пьет — медленно, аккуратно; иногда блестящая капелька жидкости скатывается из уголка губ, и Хината, смущаясь своей неловкости, отворачивается, чтобы ее вытереть. Как она ест рожок сладкого мороженого, поднося к губам и обводя кончиком розового языка; как, замерзнув сырой ночью, греет пальцы о чашку с горячим чаем и дышит на руки. Как она дышит — свежестью, радостью, жизнью. Хината. Сакура посмотрела на отброшенный телефон. Хмыкнула. Развернулась к дороге спиной и углубилась в каменные джунгли. Корпус мобильника, оставленного позади, жалобно хрустнул под колесами ночной попутки. «Когда тебе будет казаться, что все вокруг — ложь, доверься бумаге». Воспоминание пришло, когда Сакура наконец добралась до дома. Оно и не могло не прийти — при виде прощальной записки на самом видном месте. Не такой, какие оставляют самоубийцы. Ино и не была самоубийцей; она писала о том, что переводится за границу. Что не хочет мешать. «Мне было очень весело с вами, девочки. Я люблю вас обеих. Будьте счастливы. Вы сможете. Я знаю. Я в вас верю». «Знаешь, у меня и для тебя есть письмо. Но обещай мне, что откроешь его не раньше чем после моей смерти». Кажется, Сакура знала, что в том письме. И это было неправильно. Ино была нужна ей. Нужна Хинате. Ино не должна была уезжать. Ино: «…Но в глубине души мы — все те же девочки, верящие в чудо…» «Мы встретились в аэропорту, и вместе они убедили меня остаться. Я не ожидала этого. Я была удивлена. Потрясена. Я поняла, уже в который раз, что люблю их. А они замерли друг напротив друга, и им не нужно было ничего — ни слов, ни крика, ни оправданий. Мир вокруг них вращался, будто сумасшедший, а они стояли, объединенные тем, прочнее чего нет на свете, что не дробится на составляющие и всегда имеет одну лишь цель, — взглядом. Потом Сакура улыбнулась. Она знала, как знала и я: сейчас она сделает шаг навстречу Хинате, и та тоже шагнет вперед; это будет одновременно, и обоюдно, и неотвратимо, словно жизнь или смерть; а потом они окажутся совсем близко — и объединятся, постепенно, но неизбежно, как зима и весна, осень и лето, как небо и земля во время дождя — не разорвать. Сначала — руки, пальцы к пальцам, ладони к ладоням; затем — тела в тесном, нерасторжимом объятии; потом и губы, неразделимо, будто черное и белое, а потом… Сейчас. Я бы хотела рассказать о том, что произошло дальше, но теперь, когда пришла весна и Сакура с Хинатой зовут меня по имени, боюсь, на это не останется времени. Мы все приходим в середине фильма и уходим в середине фильма, и я не хочу знать, что будет потом. Я ничего не боюсь».