it's a beautiful day

Дыхание сбивается, дрожат беспомощно ладони. Сверху – ясное и искристое от мириад звёзд небо. В городе такого не увидишь, а вот здесь, в горах, где небосвод наваливается всей своей громадной тушей, исчерченной воображаемыми пунктирами созвездий, где жирная белая луна становится солнцем бессонных, где воздух разрежен и чист до головокружения, до восторга, до боли – да, здесь оно по-настоящему волшебно. Вокруг – мшистые камни, мягкие травы, редкие кустарники. Позади остались стайки ядовито-зелёных светлячков, но и без них это место выглядит потрясающим. Но я не смотрю по сторонам. Я не смотрю вверх. Я смотрю вниз, и моё глупое сердце, кажется, вот-вот проломит костяную клетку рёбер, вырвется на волю ониксовокрылой чайкой и никогда-никогда не вернётся к бессердечной своей хозяйке. Внизу – непроглядная тьма. Брось в неё что угодно, и она поглотит это легче и безболезненней, чем тихая озёрная вода. Я пришла сюда, чтобы умереть. Ужасно не хотелось делать это там, в бездарном городке серых пятиэтажек, пыльных деревьев и пошлых людей. Не желаю, чтобы мой труп нашли под утро в девичьей душевой приюта, и ещё меньше мне бы понравилось, прерви кто-нибудь акт самоубийства лицемерием безвкусных слёз и беспощадных уговоров. Другое дело – проститься с жизнью в красивом месте тёплой июньской ночью; да и есть что-то утешительное в мысли о том, что моё обращённое в груду костей и свежего мяса тельце никто не отыщет. Но сейчас я стою над этим провалом, залитым густой темнотой, и сбитый ритм моего дыхания гремит в висках, и трясутся ладони и ноги. Я говорю себе, что секунды боли – ничтожная плата за вечное спокойствие, за чистейшее небытие, но ужас вонзает тонкие острые зубы в мягкий живот, наполняет льдом неродившегося крика глотку, и как бы я хотела выблевать все золотые монеты молчания прямо в пропасть, наполнить её до краёв звоном и шёпотом, но – поздно, поздно. Выбор сделан, решение принято, и откажись я от него теперь, стала бы презирать себя до скончания века, и приятней умереть, чем жить с таким отношением к собственной персоне. Впрочем, отвращение к себе, к этому животному страху уже зарождается в глубине моей души. Я просто не в силах сделать последний шаг. Отхожу назад, разбегаюсь – и замираю на самом краю. Снова. И снова. И снова. Отчаяние – из-за невозможности переступить через себя. Омерзение – из-за призрачных мыслей о том, что не так уж позорно будет вернуться сейчас к остановке, проспать на скамейке до завтра, а первым же утренним автобусом вернуться в приют. Меня начинает тошнить – в прямом смысле, и я уже не знаю даже, из-за горного воздуха это или из-за трагической неспособности к самоуничтожению. Морщусь, касаюсь горла, неловко переступаю с ноги на ногу. Треск. Порода подо мной обрушивается. Из горла вырывается странный сжатый звук, похожий на крик настолько же, насколько прозрачный эмбрион похож на младенца. Я падаю, инстинктивно вытягиваю руки вверх, переворачиваюсь в воздухе, больно ударяюсь головой о камень и успеваю только облегчённо подумать что-то вроде: «Ну надо же, судьба милостива ко мне. Слабость не стала решающим фактором в моей недлинной жизни». _______ Небольшая полянка крупных золотых соцветий, мерцающая пыльца таинственным ореолом витает в воздухе. Чуть приподнимаюсь, с удивлением отмечая, что нет не только боли, но и никаких ран. Если это смерть, то она прекрасна. В сотни раз лучше, чем я её представляла. Сладкий аромат наполняет лёгкие солнцем. Улыбаясь, вновь падаю на спину, откровенно наслаждаясь мягкими прикосновениями лепестков. И только спустя несколько минут (вечностей, цветов, мыслей – кто бы знал, в чём тут измеряют время) понимаю, что я не одна. Она похожа на меня. Или я похожа на неё – с какой стороны зеркала посмотреть. Только волосы у неё светлее на пару тонов. Только свитер её зелёный с единственной жёлтой полосой, напоминающей отчего-то растущие вокруг необыкновенные растения. Только на щеках её играет мягкий румянец, чем я никогда не могла похвастаться. Только глаза её идеального винного цвета – цвета вина, и вины, и порока. Только её губы изогнуты в арлекинской улыбке, а я не могу вспомнить, когда в последний раз смеялась. И всё же, хотя это выражение лица похоже на перманентно приклеенную маску, уголки моего рта вдруг вздрагивают, и я тоже улыбаюсь. Это приятно. Очень, очень, очень. - Приветик, - говорит она. Её голос чист и звонок. – Я Чара. «Чара», - повторяю я про себя, смакуя это имя. Чародейское, колдовское, тёмное, огненное, лавовое и сладко-солёное, как кровь пополам с черешневым соком. В нём – смутная багряная сила, в нём – обещание радости и восторга. - Фриск, - представляюсь в ответ. И тут же, бестактно нарушая сложившуюся на десяток мгновений иллюзию полного взаимопонимания, вопрошаю: - Я умерла? Она хихикает, прикрывает лицо ладошкой, откидывается назад и разражается настоящим хохотом, словно это лучшая шутка, которую она слышала за последние несколько тысячелетий. Я, заражаясь её весельем, начинаю тоже посмеиваться, уже не надеясь на ответ, но она отзывается, причём совсем не так, как я ожидала. - А ты бы хотела? И глядит с неподдельным интересом; так, словно это чертовски важно – хочу я умереть или нет. Так, как никто никогда на меня не смотрел. - Да, - выдаю, почти не задумавшись, и готовлюсь объяснять, почему, и нести всякую чушь, которую обычно несут люди, когда их спрашивают, откуда у них взялась идея о самоубийстве. Но она не спрашивает об этом. Она наклоняется ко мне так близко, что расстояние между нашими глазами – не больше пяти сантиметров, и я мгновенно смущаюсь и хочу отползти подальше, но Чара не позволяет. Она говорит: - Что, если бы я предложила тебе кое-что получше? - Но что может быть лучше смерти? Я начинаю чувствовать себя потерянно, глядя в безвозвратную темноту её зрачков. Это похоже на ощущение, испытанное мною перед падением в пропасть, но сейчас нет паники, нет отчаяния, нет отвращения. Концентрированная пустота медленно и неотвратимо наполняет меня изнутри. - Я подарю тебе забвение, Фриск, - произносит Чара, и её звонкий певучий голос эхом разносится в моей опустевшей голове. – Я подарю тебе покой. Это будет как бесконечный сон, как лучший из снов. Не останется ни мыслей, ни боли. Ты будешь чувствовать себя в безопасности. И я буду рядом с тобой, чтобы защитить тебя от всего. Сколько пожелаешь. - Звучит как описание рая, - замечаю я. - Это значит да? – хихикает она довольно. - Это значит да. Я закрываю глаза. - Чара. Девочка вопросительно хмыкает. - У меня кружится голова. - Не бойся, - говорит она и гладит меня по щеке. – Просто доверься мне, Фриск. Скоро ты перестанешь чувствовать. Скоро из твоей жизни исчезнет всё бесполезное. Ты ведь этого хотела, правда? Я улыбаюсь. Я чувствую себя почти счастливой. Кем бы она ни была и чего бы она ни хотела, она действительно меня понимает. - Да, - тихо шепчу. – Да, да, да. _______ Это место похоже на то, в котором мы были совсем недавно, только здесь виден проход куда-то, и оно кажется более материальным. Страшная тупая боль отдаётся в затылке. Недовольно подношу к голове руку… нет, не так. Моё тело движется само по себе. Я всё ещё чувствую его. И я знаю, что, стоит мне только захотеть, я без труда могу перехватить контроль, и это ощущение уберегает меня от паники. Но есть что-то ещё. Какая-то защищённость, словно я облечена в незримую непробиваемую броню, и ничто не может мне навредить. Не это ли испытывает ребёнок, пока находится в чреве матери? «Ты не напугана», - слышу я чуть любопытный голос Чары в голове, и спустя секунду понимаю, что тоже могу так – говорить, не размыкая уст. По крайней мере, с ней. «Совсем нет. Но мне больно». Она тихонько смеётся. «Ничего-ничего. Дай мне… пару часов, и моё обещание будет исполнено». Такое краткое время и прежде не имело для меня особого значения, а уж теперь и подавно, так что я не возражаю. Расслабляюсь, стараясь отвлечься от ноющего раненого затылка, разглядываю своими-чужими глазами это странное место. Так смотрят фильм или театральную постановку: по большому счёту, происходящее по ту сторону экрана или сцены тебя не касается. И то, что я вижу после, только усиливает это ощущение. Говорящий цветок с большими жёлтыми лепестками… На миг я ощущаю себя Алисой. В сущности, всё верно, разве нет? Упала в яму, а тут оказалось нечто вроде сказочного мира. Вместо курящей кальян гусеницы – цветочек-психопат по имени Флауи. Мне почему-то кажется, что мы с ним были знакомы когда-то, но вскоре я понимаю, что это не так. Это Чара знала его. Она посмеивается внутренне, уворачиваясь от белых пулек. «Он тебя не узнал?» - интересуюсь, когда пушистое белое существо с рогами и мелодичным голосом «спасает» нас от нехорошего цветка. Отчего-то я уверена, что Чара не нуждается ни в какой помощи. «О, у него ещё будет шанс исправить свою ошибку», - отзывается девочка, и, думается мне, она имеет в виду нечто большее, чем то, о чём я спрашивала. Ториэль мила до тошноты, и я инстинктивно начинаю искать подвох. Никто не может быть таким хорошим. Люди, кажущиеся безгрешными, грешат больше других. Ториэль называет нас «дитя моё», и мы одновременно недоверчиво фыркаем. Ториэль расстраивается, когда Чара палкой портит манекен, выпуская наружу соломенные внутренности. Ториэль переводит нас за руку через опасную головоломку. Она раздражает. «Сколько эмоций», - хихикает девочка, когда мы остаёмся одни. «Милый ангел, спасающий упавших в Подземелье детей… Тебя она не бесит?» «Она не из тех редких людей, которые могут заставить меня что-то почувствовать. Думаю, ты скоро поймёшь». И скоро я действительно понимаю. Чара одним ударом убивает огромную жабу, осмелившуюся приблизиться. Крылья напуганного мотылька хрустят под её (моими?) пальцами. Она наступает на ещё одно говорящее растение, превращая его в неприглядную овощную кашу. С каждым разом я вижу меньше. Я слышу меньше. Я меньше чувствую. И я не могу сказать, что мне это не нравится. Это приятно. Мягкий багровый туман окружает меня, наполняет меня изнутри. В нём пропадает мир. В нём звуки обращаются вдохновенной тишиной. Нет больше ни полян золотых цветов, ни Руин. И меня тоже нет. От меня остаётся только смутный голос, напоминающий эхо, и сгусток энергии. Душа? Быть может. Не знала, что она у меня есть. Вот, что она имела в виду. Это покой. Забвение. Ощущение безопасности, защищённости. Тишина. Я позволяю себе раствориться, развоплотиться, рассеяться в багровой мгле. Я теряю чувство времени. Я теряю чувство. И ещё одно. И ещё. И ещё. «Тебе нравится?» - вопрошает со всех сторон звонкий голос. «Да, - звучу я. – Да, да, да». _______ И всё же иногда я слышу голоса, прорывающиеся сквозь кровавый туман. Они всегда отвратительно живые и яркие. В самый первый раз прозвучали слова Ториэль. Она, кажется, разочарована в нас, а я снова испытываю раздражение, и мне это неприятно. «Тише, тише, - успокаивающе нашёптывает Чара. - Больше ты её не услышишь». Я знаю, что это означает. И перед возвращением к забвению я чувствую мрачное удовлетворение. «Каждый может быть прекрасным человеком, если попытается!» Забавный юношеский голос нарушает моё небытие. Это так же гадко, как если бы меня разбудили посреди ночи. Я заставляю себя успокоиться, но спустя несколько мгновений до меня доносится ещё одна фраза. «Я верю в тебя!» «Чара…» - тихо, но настойчиво зову я. «Уже!» - весело восклицает она. Мои мысли исчезают вместе с эмоциями. «Ты… тебе стоит стараться сильнее!» В этот миг происходит что-то необычное. Конечно, всё, что происходит со мной с момента падения, в той или иной мере необычно, но сейчас… Туман вдруг становится немного реже, и я вижу тёмные очертания тоннеля, слышу приглушённый шум водопада. Тело пронзает боль, но тут же пропадает. «Упс! – выдаёт Чара, прежде чем я успею что-нибудь спросить. – Извини, кажется, я её малость недооценила». «Недооценила? Что произошло?» Моё изумление перевешивает недовольство. «Нас убили. Твоему желанию всё-таки суждено было сбыться!» «Правда, не совсем в той форме, в какой хотелось бы», - фыркаю я. «Ну-ну, не спеши жаловаться. Обещаю, этого не повторится. Ты ведь мне доверяешь, правда?» «Да, - легко отвечаю я. – Да, да, да». «Если ты думаешь, что я оставлю надежду, ты ошибаешься… она уже позвонила Асгору и сказала поглотить шесть человеческих душ. И с этой силой… этот мир будет жить». На сей раз в голосе женщины плещется не отвага, а боль и надежда умирающего. Моё багровое забвение возвращается очень быстро. «Прекрасный день на дворе. Птички поют, цветочки цветут… В такие дни дети вроде тебя должны гореть в аду». Я успеваю подумать, что это не очень похоже на то, что я обычно слышу, когда голоса живых пробиваются сквозь туман; а несколько секунд спустя меня накрывает волна агонии, чтобы тут же схлынуть. Сквозь поредевший туман видно золото длинного коридора с колоннами. И это раздражает. «Чара…» «Не думала, что этот ленивый клоун на что-то способен», - отзывается она, и в её обычно звенящем равнодушным весельем голосе ощущаются нотки злости. Я пытаюсь отстраниться, пытаюсь уснуть снова, но звуки становятся только громче. Всё-таки открываю глаза, смотрю сквозь мглистую багряную пелену. Смешной и страшный скелет в дурацкой голубой куртке и домашних тапках. Его вид меня не удивляет; было бы глупо изумляться чему-то подобному после всего. Он говорит, что скоро всё закончится. Что это наша вина. Что мы не можем понять, каково это – знать, что однажды, без всякого предупреждения, всё будет стёрто. Он говорит… Сначала я думаю, что он слишком много говорит. Первые раза три. Чара молчит, и я буквально чувствую её злость и странное чёрное удовольствие. С каждой смертью и возрождением ощущения становятся чётче, эмоции – ярче, мысли – глубже. Я вспоминаю, словно пытаюсь вернуться назад, когда все эти люди – монстры – что-то кричали мне. Теперь я понимаю, что они пытались достучаться именно до меня. Почему-то, пока я думаю об этом, мне больно. Не так, как когда тебе ломают руку или вонзают нож под ключицу, а как-то совсем иначе. Я так давно не испытывала ничего подобного, что сейчас, окончательно проснувшись, даже не раздражена. По чести сказать, я никогда не была хорошим человеком. Я могла бы оправдываться тяжкой приютской жизнью, отсутствием любящих родителей, друзей и наставников, но… В конечном счёте, у меня не было никого такого лишь по одной причине: я всегда всех отталкивала. Мне всегда было плевать на других, я никого не считала достойным того, чтобы обратить на него внимание. Мне всегда было проще одной. Не знаю, почему я так легко открылась Чаре. Предполагаемых причин достаточно: потерянность после неслучившейся смерти, или её смутная схожесть со мной, или то, что она никогда не говорила глупостей и пошлостей и не задавала дурацких вопросов. В любом случае, она первый человек – первое существо, приблизившееся ко мне настолько. Я никогда не была хорошим человеком. Наверное, это просто не моё. И всё же… «Каждый может, если постарается», хах? Я ведь пожелала умереть именно потому, что считала окружающий мир слишком скучным, серым и пошлым. Потому что не видела ничего, что можно было бы сделать. Потому что всё казалось мне по большому счёту бессмысленным, а «мелкий счёт» меня не интересовал. Потому что не было никаких настоящих чудес, одни ярмарочные фокусы для обедневших душой. Я не задумывалась об этом прежде, но разве этот мир не предлагал мне даром всё, чего я хотела, всё, чего мне недоставало? Может быть, мне и впрямь стоило бы предпринять хоть одну попытку? Снежно-лазурная агония вновь стирает нас, обращая тело в пепел. Я сбилась со счёта: это девятнадцатый раз или двадцать третий? Скелет в голубой куртке уже ждёт нас. Как обычно. Всё начинается, как заученный танец с мелкими вариациями; каждый знает свою роль, свой набор необходимых движений, а малейшая ошибка стоит жизни. Я ясно – слишком ясно – ощущаю, что Чаре надоело. Что ей уже не весело. Что она хочет просто уничтожить его и закончить всё как можно скорее. Он говорит: «Дружба – это действительно здорово, правда?» Он говорит: «Просто брось этот нож, и моя работа станет намного проще». Чара исполняется злой насмешки. А я думаю: «Может ли самый отвратительный человек стать хорошим, если постарается?» Перехватить контроль оказывается намного сложнее, чем я ожидала. Пребывание в кровавом забвении обошлось мне дорого. Я знаю, что Чара, даже если она вправду заботилась обо мне когда-то, не позволит мне так просто принимать решения. «Что ты творишь? – её звонкий голос обращается шипением. – Я почти закончила! Ещё немного, и…» «Достаточно, - говорю я. – Мне это больше не нравится». Она замолкает на миг, чтобы обдать меня тёмной и страшной силой, от которой по спине ползут мурашки. Или это наши грехи? «Ты же не думаешь, - тихо, до жути тихо шепчет она, - что я стану просить у тебя разрешение?» Ощущение контроля над своим телом, почти забытое, кажется чем-то по-настоящему приятным. Я знаю, что не удержу её надолго, только не теперь, но всё же… сверкающий в золотом свете нож со звоном падает на пол. Я делаю шаг вперёд. И ещё. И ещё. Распахиваю руки и с ужасом понимаю, что не смогу больше выдержать, что непрестанно увеличивающееся сопротивление винноглазой девочки сломит меня, что она свернёт шею этому ленивому клоуну. …будь распят на кресте распахнувшихся рук! забывай. забывайся. терзайся и падай. сердце вырвалось… Кости прорастают сквозь меня белым бамбуком, не позволяя шевельнуться, навредить, сбежать от смерти. Смешно. Судя по всему, этот скелет с Чарой довольно похожи. Отчего-то я рада, что он сумел предать первым. «Если ты на самом деле мой друг… то ты не вернёшься». Сомневаюсь, что мы подружимся с этим парнем. Но я не возвращаюсь. Время, остановись. Замри. Вот непроглядная тьма – она теперь не только внизу, она везде, и лишь с одной стороны – череда стен стеклянного света. Откуда-то я знаю, что это. Те самые стены, которые удерживают от возвращения к самому началу после каждой смерти. Их создала Чара – наверняка с помощью моей силы. «Я не позволю тебе», - весело и нервно изрекает девочка, её лицо расплывается, точно размытое едкими чернилами. Она направляется ко мне – слишком медленно. Время, идём. Нам пора назад – к началу. Стены рушатся со светлым стеклянным звоном, опадают тающими осколками одна за другой, пока не остаётся только чёрный ветреный путь к полянке золотых цветов, окружённых ореолом мерцающей пыльцы. «Как ты смеешь так поступать после всего, что я для тебя сделала?!» Я не растрачиваюсь на ответы. Я закрываю глаза. Мягкие листья щекочут шею и скулы. Я открываю глаза. Время, вперёд.