it's a beautiful day

Она сидит, сгорбившись, в тусклом электрическом свете, окрашивающем в северный цвет её восхитительные рыжевато-алые волосы, на объёмной, обшарпанной, чуть тёплой трубе, упирающейся в стену. Неуверенно подойдя ближе, вздрагиваю, осознав, что ошиблась: дело не в освещении, зимняя белизна, растекающаяся по голове Андайн, не могла быть вызвана чем-нибудь настолько слабым, лишённым истинного влияния на людей и монстров. Она поседела. Потух костёр, угасло пламя, и тонкий иней пробирается от корней к концам, холодный, бесчувственный, и по моей коже крадутся мурашки, словно тёмным давящим морозом океанских глубин веет от прежде яркого и яростного, но по-своему доброго, очень искреннего и искристого существа. Я не вижу её лица довольно долго, но когда она поднимает голову, понимаю, что предпочла бы не видеть его никогда – пустого, равнодушного, окаменевшего, как статуя, несущая в себе преддверие любви. Только женщина дышит скорбью. Быть может, даже не по Альфис (ах, Альфис, ну почему, ну что мне с тобой делать, как выйти к счастливому финалу, выстроить мост из ничего и провести по нему других так, чтобы ни один не упал), а по мгновениям, которые они могли бы пережить вместе, по неслучившемуся, по возможностям, от пропажи которых больно, как от потери чего-то материального – руки или ноги. Ни один из её глаз не способен видеть. Её мёртвые руки покрыты прахом, пеплом, они серы, точно она окунула их в Безвременье. Кажется, я претворила в жизнь один из своих снов. (Придёт ли ещё кто-то?) Андайн не замечает меня, когда я прохожу мимо. Прочная верёвка крепко привязана к одной из труб под потолком. Грязная петля. Мягкий мелкий песок, чуть разметавшийся, с отпечатками больших ладоней. Мы ходим по трупам, мы ходим по костям… Осторожно дотрагиваюсь до него, растираю меж пальцами. У него нет запаха, а вкусом он напоминает уголь. Не могу с уверенностью сказать, что я чувствую. Злость как будто прошла, но всё ещё живо раздражение. Стоит отдать должное этой ящерице: напоследок она действительно выпустила жертв экспериментов, хотя те настолько деградировали, что не сумели оценить её щедрости. И она покончила с собой. Несомненно, из-за меня. Альфис умерла из-за меня. Значит ли это, что я её убила? Не могу не понимать, что сам образ мыслей неправилен. Я рассуждаю не о том, я задаю не те вопросы. Чара могла бы поправить меня, но она молчит, и я не обращаюсь к ней, потому что постоянно вспоминаю, что, как бы я ни любила её, для винноглазой девочки я лишь случайный попутчик, даже, наверное, не друг. Кто знает, кем она считает меня, что она обо мне думает, думает ли она обо мне. Я растеряна, я растеряла себя на крутых поворотах странной жизни. Ощущение духовного родства с Королевским учёным усиливается, но я вижу и различия. Я была слишком слаба, в самый последний момент у меня не хватило силы воли прыгнуть в пропасть, только судьба помогла мне; я попала в удивительный мир, достойный того, чтобы существовать в нём, и, пусть не сразу, но обрела собственного Вергилия в лице юной принцессы. А Альфис… сделала всё сама, полностью, да ещё выбрав столь мучительный способ. И она умерла. Совсем. Обратилась в пыль, в светло-серый песок. Её девушка и подруга – лучший тому свидетель. Всё это вызывает двойственные чувства, и эта двойственность, раскол очень раздражает. В любом случае… я получила второй шанс. Хоть и не заслуживала его, хоть я до сих пор его не заслуживаю. Не испытываю к доктору ни жалости, ни уважения, ни симпатии, однако ненависть и презрение к ней уже не так сильны. Как минимум, я дам ей возможность. Я протяну руку помощи. Вряд ли мы подружимся, но не обязательно становиться друзьями со всеми, кого щадишь, кого пытаешься спасти. Зато волосы Андайн снова будут струиться жидким пламенем. ________ Вот так. Отмена. Отрицание смерти. Первое движение: рука скользит в карман, - и я вздыхаю с облегчением. Они тут, со мной. Радость несколько иного толка, чем у человека, вернувшего себе своё имущество. Скорее, ощущения существа, возвратившегося к своей миссии, выполняющего собственную законную и необходимую работу. Душный влажный воздух. Сырые грязные стены с ползающими мокрицами. Белые, облепленные пухом мотыльки в жёлтом электрическом свете. «И что теперь?» - вопрошает Чара, её голос болезненным звоном отдаётся в моей душе. Что теперь? Разве это не очевидно? - Пойдём отсюда, - говорю; звучит, как просьба. «Рановато, - замечает она, и её карминные губы растягиваются в лукавой улыбке. – Ты же собиралась принять ванну». Гляжу на неё так, как, вероятно, исцелённые смертные взирали на Иисуса. Простейшая фраза, - но мне мерещится, будто это прощение. Будто она прощает меня за то, что я – случайность, нелепое, но неотвратимое событие, а вовсе не человек, каким выгляжу. Быть может, у нас есть шанс? У меня? Стать кем-то для неё? (Ведь она достаточно давно и прочно поселилась в моей душе.) - Будем друзьями? – предлагаю; и мне для этой короткой фразы требуется больше смелости, чем для смерти и возрождения. Винноглазая девочка моргает пару раз, у неё изумлённый вид; отворачивается раздражённо. Это значит нет? «А до этого ты меня другом не считала?» Замираю на месте, поражённая словами, как пулями или стрелами, угодившими в победившее сердце. Что?.. Милосердная тьма, как же тяжело дышать! Она действительно?.. Правда? «Эй! Ты что, ревёшь? – недоверчиво и недоумевающее восклицает она, повернувшись ко мне лицом, и прячет улыбку. – Яд и пламя, и почему меня вечно окружают плаксы?» - Я люблю тебя, - признаюсь, вытирая те несколько слезинок, что успели скатиться по лицу. – Я думала, что если Азриэль… ну… Её лицо чуть темнеет. «Ты действительно думаешь, что я способна дружить только с кем-то одним? Я, может, и вправду слегка интроверт, но не настолько же. Чёрт возьми, я хочу познакомить вас двоих. Учитываю твою любовь к идиотам, Азриэль тебе понравится. А теперь давай в ванную – и валим отсюда. Ты же теперь будешь подлизываться к этой… Королевской учёной?» (Мою любовь к идиотам? Она порой удивительно самокритична.) Морщусь от постановки вопроса. - Не говори так. Я просто постараюсь… «Да-да-да, - благодушно отмахивается она. – Идём уже. Я предпочла бы видеть нашу Альфис в форме серенького песочка, но… если мы говорим о будущем, а не о прошлом, кто знает, может, так будет лучше». - Конечно, так будет лучше, - отзываюсь, пытаясь не отстать от удаляющегося силуэта. – Я сделаю всё, чтобы заполучить свой хэппи энд. Это место чем-то напоминает приютскую душевую – только с ванной. Покрытые плиткой тошнотного цвета стены, грязный кран, из которого сначала течёт ржавая вода… Не самые приятные воспоминания. И всё же, выходя оттуда, ощущаю себя чистой. И физически, и духовно. Замираю в ярко освещённой лаборатории, растерянно глядя по сторонам. Должна ли я остаться и подождать Альфис? Или лучше пока уйти? У неё сейчас свидание (как она смеет, пока все они там… ладно, она уже заплатила свою цену), и вряд ли она будет рада увидеть меня, вернувшись домой. Хоть я и стёрла последние события, нельзя забывать, что наше с ней знакомство было для неё не самым приятным периодом. - Вернёмся завтра? – неуверенно предлагаю Чаре, как будто это её проблемы. «А бедные-несчастные жертвы экспериментов Королевского учёного будут страдать, сокрытые тенью? - ехидно переспрашивает она, но тут же, заметив взволнованное возмущение на моём лице, взмахивает руками, сбавляет тон: - Шучу я, шучу! Хорош рожи строить! Один день ничего не изменит, так что, наверное, лучше и впрямь пока уйти. Тебе ведь есть, чем заняться, не так ли?» Она прищуривается, с улыбкой глядя на меня исподлобья. Вздыхаю. О да, мне есть, чем заняться. Хотя я предпочла бы об этом не думать. Осколки зеркал, скелеты в шкафу… Неужели я действительно должна тратить на это свою бессмертную душу? «Вперёд и с песней!» - мурлычет мне на ухо винноглазая девочка, и я со стоном прикусываю губу и бреду к выходу из лаборатории. Он прячется в землю, но я успеваю его заметить. Жёлтая молния лепестков, поспешность, расстроенное, даже напуганное лицо. Альфис когда-то вколола ему Решительность… Что произошло? Он выглядел изменившимся. Немножко, но психопаты никогда не меняются без особых причин. Чара глядит в ту же сторону, на место, где мгновение назад мелькнул цветок. Тяжёлый гранитный взгляд. Неловкая попытка дотронуться до её ладони оканчивается провалом, но она оборачивается. Я молчу, хотя мне есть, что сказать, а она говорит, но я вижу, как трудно ей даются слова: «Думаю, сегодня ты с делами справишься и без меня, да? Я… не стану мешать, - она делает долгую паузу, потом, уперев взор в растрескавшуюся от жара землю Хотлэнда, добавляет: - Я вернусь. Вы когда-нибудь обязательно должны познакомиться. Я вернусь сегодня вечером или… завтра утром. Честно». Кого она пытается убедить? Впрочем, я уже достаточно наивна, чтобы поверить. Слегка улыбаюсь. - Я знаю. Мы однажды непременно встретимся, поговорим по душам и будем дружить. И ты вернёшься сегодня или завтра, или когда-нибудь, а я подожду и займусь пока своими чепуховыми делами». Её напряжённое фарфоровое лицо расслабляется, она выдыхает, и нежная полуулыбка изгибает её губы. Она исчезает, быстро, беззвучно, и это лучше и безболезненней, чем если бы она медленно уходила. Разумеется, я иду пешком. Дурная мысль навестить Лодочника хоть и соблазнительна, но слишком рискованна – настолько, что от неё всё тело холодеет, но сердце бьётся чаще. Прохожу через Водопад, очень осторожно и незаметно пробегая через улицу, ведущую в дом Андайн, на удивление тёмный и пустой. Вперёд-вперёд, моя душа уходит в пятки, я касаюсь ею земли, смешанной с прахом, с костями и мертвецами, прорастающей могильными травами, перехожу на бег иногда, но тут же срываюсь на простой быстрый шаг. Почему-то хочется петь, но романтический настрой пропадает, как только я вспоминаю, куда иду. Наверное, я зря решила поговорить с ним, но есть смысл объясниться – просто чтобы потом спокойно спать, не боясь, что белый костяной бамбук прорастёт через сердце. Подземелье кажется таким маленьким, если никуда не сворачивать. Мороз особенно сильно обжигает распаренное после ходьбы, облачённое в пропитанную влагой одежду тело, гонит вперёд, хотя и разум, и душа – всё кричит, что нужно замедлиться, что только безумцы спешат навстречу гибели. Утрирую. Ну и что? Мне страшно и страшно холодно, и я подбегаю к знакомому деревянному, но очень тёплому и уютному домику и молюсь, чтобы дверь открыл Папайрус, хоть и знаю, что это только продлит мои мучения. Уж лучше сразу – в пекло, в ледяную воду, прямиком в ад, не давая себе возможности передумать, сбежать, отказаться от себя и своих побуждений. Тук-тук. Тук-тук-тук. Не заперто, хоть никто и не отзывается. Осторожно приоткрываю дверь и вхожу. Тепло быстро разливается по телу, от кончиков пальцев – к локтям и коленям, к плечам, к груди. Жмурюсь, и в ушах – мягкий мурчащий звук. Где же они? Конечно, оба брата легко исчезают в разных местах: один патрулирует вход в Сноудин и тренируется, второй… «присматривает» за происходящим, наблюдает, протирает штаны у Гриллби и время от времени убивает падающих человеческих детей вроде меня. Но они склонны возвращаться сюда. Вроде бы. Разуваюсь, ступаю босыми ногами по нагретому деревянному полу, прохожу на кухню. Мда, из кофе тут только дурная растворимая гадость… выбирать не приходится. Не без удовольствия выпиваю чашку дымящегося напитка, обжигая горло и пальцы, закусываю окаменевшей приторной конфеткой, завалявшейся на одной из полок. Никто не пришёл. Всё в порядке, но меня это чуть-чуть пугает. Слишком свежи воспоминания. Серый-серый пепел, время, разрубленное ножом… Медленно, стараясь не издавать звуков, крадусь вверх по лестнице. Теперь направо. Из-под двери вырываются языки прохладного рыжего пламени, довольно приятного на ощупь. Раз уж никого нет, почему бы мне не попробовать? Это же не преступление. Конечно, пользы от любопытства такого рода мало, но… Касаюсь ручки. Чёрт! Не поворачивается. Что же там такое? Немного обидно, хотя, в сущности, совсем не плохо. Пожимаю плечами, разворачиваюсь. Скрип. Ручка поворачивается в лучших традициях хоррора, сглатываю, виолончелево пропев, открывается дверь. А за ней – тьма, густая и ветреная, точно в проёме расположился портал, переносящий прямиком в измерение стеклянных стен и золотых цветов. Очередной парадокс? Или так и задумано? Но кем? Для чего? Никак не решаюсь шагнуть. Если это очередная шутка Безвременья, я предпочту не иметь к ней никакого отношения. Лучше бы мне уйти. Но меня уже затягивает внутрь, ветры сплетаются в ураган, в старую круговерть, и у меня не остаётся шансов на сопротивление. Закрываю глаза. Куда? За что? Грех жён Синей Бороды не может быть оправдан? Я здесь. Физически, как человек, обхитривший колесо Сансары, сумевший возродиться, не умерев. Какая странная шутка. Вот мои стены, свет, отлитый в стекло, и сквозь него видна поляна золотых цветов, и призрак их аромата танцует на лоне ветров. Но что произошло? Похоже, теперь я смогу вернуться только к последнему сохранению, снова – в лабораторию. Неужто совсем нет выбора? Беспомощно оглядываюсь. Подстава. Настоящая подстава. - Кого ищешь, мелкая? – насмешливый, как будто довольный, переполненный нотками нашкодившего дьяволёнка голос, знакомый, точно вечная земля под ногами, для которой были созданы люди, точно море, которое я никогда не видела, но могу без труда представить солёный запах, безграничный простор, ярость и тишину волн, отчаянные крики ониксовокрылых чаек. Душа разрывается между испугом и раздражением: это он, подлец, всё устроил! Но ведь и я виновата, и оправдываться сейчас буду тоже я, а вовсе не он, как бы мне ни хотелось узреть столь нереальную ситуацию. - Санс, - выдыхаю с чувством, но не знаю, как продолжить. - Он самый, - скелет отвешивает шутовской поклон и присаживается на тёмную мягкую твердь, по-турецки переплетя ноги. Опускаюсь подле него. – Так чего это тебя потянуло в мою комнату, детёныш? - Тебя искала. Хотела поговорить. Честный откровенный ответ. Не больно-то в моём духе. Шутовство потихоньку пропадает из его голоса и взгляда, он уже не смотрит на меня. - Ну да. Для этого я и придумал эту шутку с проходом: чтобы мы могли поговорить наедине. Как тебе? Твоя подружка ещё с нами? Сердце на миг замирает. Он в самом деле устроил это, только чтобы разлучить на время нас с Чарой? И оно вправду могло сработать? - Она ушла, ещё когда мы были в Хотлэнде. Обещала вернуться сегодня вечером или завтра, - мой голос сух и холоден, как химический лёд. - Оу. Так значит, я зря напрягался? Это как-то… совсем несанседливо. На редкость идиотская шутка, хоть она и приятней, чем предыдущая, с комнатой. Кажется, я впервые испытываю раздражение по этому поводу. Скелет, не вынимая рук из карманов большой голубой куртки, предлагает сказать уже то, ради чего я пришла. Спокойное выражение черепа, которое можно трактовать как грустное или весёлое. Неуместные, нелепые и невинные (прямая противоположность «винной» Чаре) розовые тапочки. Здесь, в ветреной тьме, на фоне стеклянных стен и далёкой, недостижимой полянки золотых цветов, он создаёт слегка пугающее, но скорее печальное, тоскливое, едва ли не безнадёжное впечатление. Рассказать то, ради чего я пришла. Исповедь? Неужели я снова должна этим заниматься? Однажды я уже выложила ему, как на духу, все до единого обстоятельства моей прежней жизни. И теперь это должно повториться? Нет, ни к чему. Но поверит ли он мне, если я о чём-то умолчу? Чёрт. Это в любом случае будет напоминать покаяние без раскаяния (потому что его у меня вправду нет, и я не хочу что-то изображать). Опускаюсь вниз, присаживаюсь по-турецки; Санс остаётся стоять, и я гляжу на него рассеянно снизу вверх. - Не понимаю, чего ты от меня ждал, - признаюсь, неловко поведя плечами; он смотрит мимо меня. – Я не хороший человек, никогда таким не была, я только пытаюсь быть кем-то подобным в последнее время. Я плохая, говорила ведь уже. Я сорвалась. - Сорвалась? – вырывается у него с какой-то горьковато-презрительной насмешкой. Охрипший от волнения голос. - Точно. Я ходила по лаборатории – по её настоящей лаборатории. И я была в ярости. Ты не можешь не знать, о чём я говорю. Она обрекла их всех на столь жалкое существование, и при этом умудрялась ходить на свидания и задротить худшие порождения аниме-культуры. Мне было очень противно – мне всё ещё очень, очень противно, неприятно, мерзко, когда я вспоминаю об этом, о её лице, интонации, выражении… - со стоном закрываю ладонями глаза, склонив голову, зарываюсь пальцами в волосы. - Вот как. - Да, - выдавливаю не без труда. – Наверное, это именно то, что ты чувствуешь, глядя на меня, - он задумчиво фыркает. – И я сорвалась. Я сказала ей, что желаю её смерти, что мир будет лучше, если она сдохнет, - или я только подумала об этом? Неважно, вряд ли скелета это заинтересует. – А потом я сбежала, уснула, проснулась, а она уже повесилась. Такие дела. - Такие дела, - медленно повторяет он, не глядя на меня, постепенно поворачивается и, наконец, всматривается в моё снова открытое лицо с высоты небольшого роста. – Тогда зачем ты это стёрла? Почему не оставила всё, как было, если даже не грустила, видя её прах? - Разве не очевидно? Я не собираюсь отказываться от хэппи эндинга из-за какой-то ящерицы, - ледяной спокойный тон; мне не стыдно, мне плевать, плевать. – И Андайн… я не хочу, чтобы она потеряла себя. Мы разглядываем друг друга бесконечно долго. Пытаюсь найти в нём какие-то утешительные эмоции, зародыш понимания или прощения, или – ну чёрт с ним – хотя бы презрение, отвращение, злость. Но ничего нет, и даже спасительные тени не помогают, не придают особенного, ясного выражения. Ищет ли он что-то во мне? Хорошее или плохое? В какой мысли силится утвердиться? Санс вздыхает, как-то очень по-стариковски, безнадёжно и понимающе, мол, «дура ты, конечно, но что ж поделаешь, чем бы дитя не тешилось, лишь бы потом лишних горестей и трупов не возникало». - Не ответишь на несколько вопросов? – без особой надежды, но и без робости прошу, не прерывая зрительного контакта. - Звучит страшновато, мелкая, - признаётся он, наигранно поёжившись. – Ну давай. Сглатываю. Как мне спросить его о том, что интересует меня больше всего? Все формулировки, крутящиеся в моей дурной голове, слишком наивны и бестолковы. - Те дети… - он чуть напрягается. – Не считая Чары, до меня в Подземелье упало ещё шесть детей, не так ли? - Ага. Милые нерешительные детишки. - Ты убил их? – быстро проговариваю и облизываю губы. Отворачиваюсь. Не хочу сейчас встречаться с ним взглядом. Молчание становится особенно тягостным. - Наш король Пушистик попросил меня отвести их к нему на чай. И как верный подданный, я не мог не подчиниться, - с попыткой веселости в голосе отзывается скелет. Ну да. Он не убивал их своими руками. - Ох, - выдыхаю, всё ещё не осмеливаясь на него посмотреть. – И что же спасло меня от прогулки до королевского замка? Только Ториэль? Он молчит бесконечно долго, и я начинаю мёрзнуть, вперив взор в ветреную тьму этого места. Меня, кажется, продувает насквозь. - Послушай, малыш, - тихо произносит Санс, - зачем ты об этом спрашиваешь? О чём ты… Я не позволяю ему закончить. - Я представляю себя на их месте. Я ведь тоже, знаешь ли, умирала в Королевском дворце, - в мой голос просачивается отчаянная ядовитость. – И я хочу знать. Чувствуешь ли ты хоть что-то из-за этого? Я не судья. Не я судья. Мне просто интересно. На самом деле, хоть самую малость, неужели это тебя не трогает? Тебе совсем плевать? Каждый раз, умирая, я думаю об этом. Такой эгоизм. Ведь по большому счёту, никого это не волнует. Ведь я просто случайность, и все, в конце концов, забудут обо мне, даже Ториэль, даже Папайрус. На мою бедную голову опускается костяная длань, как-то совсем неосторожно, в отличие от того раза, в Водопаде, слёту зарывается в чистые волосы и доходит до уязвимой шеи. - Послушай, мелкая… - А ещё, - облизав губы, с лихорадочностью душевнобольного продолжаю я, - ещё мне неприятно, что только я делюсь, чуть ли не душу свою приношу на блюдечке с каёмочкой, и это классно, правда, это офигенно, что я могу так сделать, но мне грустно, что всё это… безответно. Безнадёжно, как… ай! Запоздало понимаю, что этот мерзавец ударил меня в лоб собственной головой, и это тем более больно, что его черепушка не смягчена кожей и волосами. Ослепнув от неожиданности, не сразу понимаю, что он сидит на одном уровне со мной, в опасной близости, и костяные пальцы – рядом с мочками моих ушей, в нежном месте, где голова соединяется с шеей. - За что? – задохнувшись не то от возмущения, не то от необъяснимого сладостного чувства, заполнившего конечности плавленым золотом, вопрошаю я. - Не перебивай старших, - с очевидным удовольствием требует Санс. - Никого я не перебиваю! – восклицаю, сделав лёгкую, исключительно формальную попытку вывернуться из холодных жёстких рук, отчего они сжимаются только сильнее, почти угрожающе сдавливая моё птичье горло. – Совсем наоборот, я даже вернулась во времени, чтобы ненароком перебитые восстали из мёртвых! - Вот и умница. А теперь закрой рот и слушай, - в его спокойном голосе трещат костяные нотки, и мне остаётся только подчиниться. – Как по-твоему, я похож на кого-то хорошего? Хорошего? Санс? Мне никогда и в голову не пришёл бы такой вопрос. Я просто не привыкла над этим задумываться. - Скорее, правильного, - неуверенно отзываюсь. Но и это не совсем правда. Вполне возможно, я, с моим бестолковым мышлением, в какой-то момент противопоставила его себе. И если тогда, в золотом зале, когда пели птицы, цвели цветы, разбивались души и тела, - если тогда я была «плохой», «неправильной», то скелет становился правильным и хорошим. Так ли это? Что делает его лучше меня? Он защищал… разве? Он никому не пришёл на помощь. Проводил к мистеру Смерти шестерых (семерых? восьмерых?) детей. Однако он остановил меня. Важно ли, из каких побуждений, каким образом? Тогда меня это не волновало, тогда всё, что имело значение: я должна была остановиться, вернуться назад, обмануть мир и время, стерев со страниц реальности свои грехи. А теперь… теперь пора задуматься о его способах и стремлениях. Ведь если наши с ним цели не совпадают, если на самом деле вся его «правильность» иллюзорна, моя доверчивость, готовность слушать и слушаться могут сыграть злую шутку. (Мне придётся убить его?) В его глазницах – спокойная, таинственная тьма, то самое, что я хотела почувствовать кожей. Неясно, улыбается он или это обыкновенное выражение черепа. Костяные длани не спешат исчезнуть с моей шеи, перестать давить. (Я умру?) Он как будто посмеивается, едва слышно. (Что со мной произойдёт, если я умру здесь?) (Забавно и странно, но я не могу испытать страх.) - Вот видишь, - удовлетворённо, но слегка горестно замечает он. – Ты уже начинаешь что-то понимать, не так ли? Никто не идеален. Я – тем более. Всё, что делает меня судьёй, - это хорошая память. Я не ангел-хранитель этого места, я, чёрт возьми, даже ничего не сделал в тот раз, чтобы спасти Папса. И знаешь что? Я ни на грош не верю всяким аномалиям. Но в этот раз я готов рискнуть и довериться. Не слепо, разумеется. Но даже так, это дорогого стоит. Впервые он как будто откровенен, как будто честен. Аж дух захватывает (или он просто ещё сильнее сдавил моё горло?). Стоило бы отнестись с пониманием и благодарностью, но… яд и пламя, а сам-то он как отреагировал на эту душевную обнажёнку? Упрямо поджимаю губы, но тут же растягиваю их в улыбке. - Значит, мне уже можно залезть в эту милую черепушку?