it's a beautiful day

Это печальная песня, и, боюсь, когда она окончится, фортепиано будет расстроено. No matter how many times that you told me you wanted to leave. No matter how many breaths that you took you still couldn't breathe. Это про тебя, не так ли? Ты сидишь на крышке пропитанного магией и напряжением инструмента, болтая ногами. Ты с каждым днём становишься всё задумчивей, словно вот-вот исчезнешь, улетишь. Твоё тяжёлое тело давно лежит в земле, и тебе даже не придётся беспокоиться о том, как унести его с собой или как от него избавиться. Юной принцессе повезло больше, чем маленькому принцу. Прежде ты часто твердила о том, что нужно уйти, выбрать другой путь развития, что единственный ангел, в которого верят в этих землях, - ангел смерти. Теперь твои мысли заняты другим, твои глаза всё меньше напоминают мне о крови и мгле. No matter how many nights that you'd lie wide awake To the sound of the poison rain. А это о тебе. С твоим чувством музыки, ты подпеваешь без видимого труда, хоть и слышишь песню впервые. Мы знакомы не больше суток, и ты сказала о ней не больше пары фраз, но и их достаточно. Как долго ты ждала её возвращения? Одиннадцать бессонных ночей, единственная мелодия, срывавшаяся с твоих губ нераспустившимися бутонами белых хризантем. Tell me would you kill to save a life? Tell me would you kill to prove you're right? Нет. Нет, нет, никогда. Люди, монстры, судьба и жизнь могут задавать мне эти вопросы раз за разом, но ответ останется неизменным. No matter how many deaths that I die, I will never forget. Это то, что я обещаю. Я запомню всё – вашу красоту, ваши счастье и улыбки, вашу боль, ваши слёзы, отчаянье и безумие. Если вы не знаете, кому рассказать о своих чувствах, расскажите о них мне. Я пронесу ваши слова через три тысячи золотых цветов, стеклянных стен и дубовых могильных досок. No matter how many lives that I live, I will never regret. Это то, чему я скоро научусь. Я обязательно стану лучше. Не эгоистичное желание оправдаться, а искреннее участие будет диктовать мои действия. Однажды я сумею простить не только их, но и себя. А пока… пока я буду делать то, что в моих силах. Do you really want me dead or alive To torture for my sins? Это то, что мне иногда хочется спросить у него. Do you really want me dead or alive to live a lie? Афора-шахор-лаван. Считалка или заклинание для гадания. Ни имя твоё, ни царствие твоё не упоминается всуе, однако порой я хочу знать, какой ложью ты живёшь, какой ложью живу я. Это огромный секрет, но я частенько убегаю. Прочь от солнечного света – к ночи, к темноте, к смерти. К перешёптывающимся цветам Подземелья. Running away from the light, running away from the light. ________ Прислонившись к прохладному, гладкому и сухому, несмотря на ледяные и звонкие капли дождя, камню, я ощущаю смутное предчувствие тепла. Не любовь, но её возможность, печальный и светлый зов собирателя остывших гнёзд. Тихая хрустальная музыка напоминает бледное лиловатое сияние параллельных зеркал, а свет ненастоящих звёзд, просачивающийся через алую бумагу зонта, - тонкое переплетение мглы, инстинктов и порока. Покачивающаяся в опасной близости с моей многострадальной головой ножка Чары вызывает навязчивое желание стащить с неё аккуратный кожаный ботинок, но я слишком хорошо знаю, что это дохлый номер: моя рука просто пройдёт сквозь неё, а девочка зальётся звонким смехом. «Ну что? – интересуется она, невесомо опустившись на землю. – Готова продолжить наше приключение?» Приподнимаю левую бровь. - В плане? – чем мы, по её мнению, сейчас занимаемся? Она раздражённо вздыхает, но тут же изгибает губы в полуулыбке. «Никогда бы не подумала, что перемотки и Решительность так ужасно влияют на память и сообразительность некоторых людишек. Ладушки, Фриски, я дам тебе подсказку: дом Альфис, - Чара выжидающе глядит на меня, потом, не увидев должной реакции, со свистом выдыхает: - Надо же, как всё плохо. Подсказка номер два: лифт в доме…» Девочка замолкает, услышав приближающиеся шаги и голоса. Очень знакомые… Она командует: «Прячься!» - и я мгновенно оказываюсь позади статуи, укрытая флёром необыкновенной мелодии. Один из монстров шагает широко и уверенно, хоть и несколько замедленно – ради его спутника. Второй – торопливо, мелко и неловко. Я бы узнала их, даже если бы не могла слышать. - Так у тебя точно всё в порядке? – уточняет Андайн; у неё странный голос, в котором смешались напряжение, забота и неуверенность. Трудно поверить, что это всё та же глава Королевской гвардии. – Чего хотела эта девчонка? - Эм… да ничего, я думаю… наверное, просто познакомиться, хе-хе. - Чёрт возьми, тогда почему ты так расстроилась из-за неё? Если всё нормально… - Да! Точно. Всё нормально, - поспешно заверяет Альфис, как будто жалеет, что завела этот разговор. – Я просто… просто замечательная музыка, правда? - Хах? Ну да, это моя любимая мелодия, - слегка сконфуженно соглашается женщина. – То есть! Шутка! Я хотела сказать, она… слишком мягкая для меня. Было бы круто, если бы вместо зонтика нужно было б вставить в руку этой махины громадный меч, и играл бы военный марш! - Эээ… хе-хе… да, ты права. Кстати об этом… почему бы нам сегодня не досмотреть «Цветочную воительницу»? Я… я забыла флэшку с «Мяу-Мяу»… - О да, чёрт возьми! «Я, Ханако, цветочная воительница, уничтожу зло со всей своей решительностью… и очарованием»! Йи-хаа! – она поднимает один из камней, лежащих подле статуи, и запускает его в стену. Треск. Альфис неуверенно посмеивается, вновь начиная семенить, чтобы не отстать от подруги (девушки?) слишком сильно. «Можешь выходить», - оповещает Чара со странным удовлетворением в голосе, хотя по удаляющемуся звуку шагов я бы и сама догадалась это сделать. - И чем же ты так довольна? – вопрошаю, выйдя на свет и начиная следовать за Чарой, движущейся в направлении дома Королевского учёного. У неё какая-то странная походка: она то пружинит ногами, едва не подпрыгивая при каждом шаге, то вдруг замедляется; и когда она оборачивается, чтобы ответить, я вижу, как отчаянно горит её взгляд, как возбуждённо она облизывает губы. «А ты не догадываешься? Альфис, судя по всему, не появится до вечера, а может, и до завтрашнего утра! Мы сможем тщательно всё осмотреть…» - Честно говоря, - признаюсь, - у меня не самое приятное чувство насчёт того лифта. «У меня тоже, - кивает она. – И именно поэтому мы не можем просто забыть о нём. Согласна?» Конечно, согласна. «На самом деле, здорово, что люди на поверхности всё ещё слушают 30 seconds to Mars», - замечает она, пока мы, неотрывно глядя в клубящуюся темноту под нами, бредём по деревянному мостику над пропастью. - Это классика, - киваю, улыбнувшись и вспомнив наш утренний концерт с Шайрен. – Хотя в моде сейчас группы вроде Syphon или Cassandra's lullaby. «Впервые слышу». - Ещё бы! Насколько я помню, их основали в начале шестидесятых. Но марсиане круче, честно тебе говорю. Мы стоим в окружении электрических вещей. Здесь всё как будто под напряжением. Провода, пронизывающие это здание, вольфрамовые нити в жёлтых лампах… мы. Чара. Она словно светится, стоит неестественно прямо, карминные губы сжаты в полоску, щёки и глаза полыхают; и если я решусь до неё дотронуться, если я только решусь, неминуемо посыплются сиреневые, голубые и алые искры, между нами протянутся молнии, сплетающиеся в полотно, облако постоянного тока, и мы сможем вместе всё что угодно. Мы – вдвоём – сможем всё. Но вместо того чтобы пытаться коснуться её призрачного тела, я подхожу к нужной нам двери, пытаюсь открыть её и, разрушая мгновенно возникшее волшебство, разочарованно произношу: - Заперто! Ума не приложу, как нам туда проникнуть. «Ты могла бы разбить стекло, узнать всё, что там находится, а потом вернуться к сохранению…» - с меланхолической улыбкой на губах тянет девочка. - Очень смешно, - бурчу я. Между прочим, я давненько не сохранялась. Я… довольно давно не умирала. Как странно. «Кажется, монстры к тебе попривыкли, - в сторону говорит она, потом вновь поворачивается ко мне и с восхитительной арлекинской ухмылкой заявляет: - Ладно уж, я подскажу. На значок нажми». Удивлённо гляжу на неё, потом всё-таки аккуратно жму на вывеску ванной. Беззвучно разъезжаются двери. - Магия! «Всего лишь капелька внимательности и знаний, детка», - самодовольно отзывается Чара. Наше воодушевление быстро сходит на нет. Полумрак. Сырость. Неприятный запах застоявшейся воды. Оглушительное в полной тишине гудение блёклых ламп, вокруг которых летают странные белые мотыльки, внушающие неясный страх. Сглатываю. Здесь точно что-то есть. «Идём», - без выражения говорит Чара, шагая вперёд. Молча следую за ней. Иду едва ли не на цыпочках, и всё равно каждый шаг гулким эхом разносится по длинному коридору. Мне следовало сохраниться перед этим, но… лучше поздно, чем никогда. Это место совершенно точно не прибавляет мне Решительности, так что сосредоточиться довольно сложно. Удивительно, как далеко располагается предыдущая стеклянная стена. Я сильнее чувствую ветер. Чёрная ветреная пустота. «Поторопись», - лишившийся звона голос. Это моя вина, что он стал таким? Слепо следую указанию и открываю глаза. Продолжаем идти. Развилка. - Направо пойдешь — жену найдёшь, налево — коня потеряешь, прямо — сам пропадёшь, - фыркаю. В такой ситуации это почему-то даже не смешно звучит, но Чара всё равно усмехается в ответ. «Пойдём искать жену?» - Пуркуа бы не па, - пожимаю плечами. – Хотя, учитывая, что я и так чертовски потерянный и потерявшийся человек, можно было б и напролом. «Ты не понимаешь, - строго и задумчиво проговаривает девочка. – Потеряться и пропасть – совершенно разные вещи, Фриск. Не спеши». Как будто это не она вечно меня подгоняет и подстёгивает. Мы идём направо, тяжёлые металлические двери с пойманным электрическим красным огоньком медленно раздвигаются перед нами. Я думаю: это так похоже на внутренний мир Альфис. Скрывающийся за аккуратненьким милым фасадом зловонный полумрак; ползающие по стенам мокрицы; нервные жёлтые лампы… Да, мне нельзя судить по обложке, мне вообще нельзя судить, не я судья в этой истории, но – когда подобные места прятали свет, добро и любовь? Девять обычных кроватей, застеленных пыльными розовыми покрывалами. Стрелки сломанных часов, рассорившись, бродят в разных направлениях. Искусственные растения. Пустая собачья миска (помнится, наверху у Альфис стоял громадный полупустой пакет корма). Белые мотыльки вокруг жёлтых ламп… Один из них медленно присаживается на мою щёку, расправляет крылья. Пушистое, щекочущее прикосновение сменяется резкой сосущей болью. «Фриск?» - высокий, головокружительный звон. Как много здесь этих бабочек. Как легки их поцелуи. Они съедают мои глаза, терзают губы и шею. Страшно до них дотрагиваться. Открываю рот для крика; один из них впивается в язык. «Фриск!» Я тебя слышу, но мотыльки уже забивают мне рот и глотку, и тихий стон – это всё, что я могу из себя выдавить, чувствуя, что падаю. ________ Я уже отвыкла приходить в себя здесь, чувствовать ветер, выдувающий пыль из внутренностей, играющий на флейте аорты. Как быстро привыкаешь к хорошему! Откуда вообще в подземной лаборатории такие существа? Впрочем… на самом деле, мне следовало бы удивляться, если бы там не оказалось ничего опасного или подозрительного. - Что это было? Чара лежит рядышком, закинув ладони за голову и глядя вверх, хотя здесь нет особой разницы, куда смотреть. Особенно живая, особенно человечная. Человеческая. Именно так она могла выглядеть при жизни, валяясь в Водопадах с одним из её добрых друзей и рассматривая мерцающие камни-звёзды в вышине. - Глупый вопрос, - фыркает она, закрывая глаза. Ну да, ей-то откуда знать. Можно просто пойти назад, вернутся к последнему сохранению, и она наверняка последует за мной. Осторожно присаживаюсь. В этом месте я могу до неё дотронуться. Прикосновение к её волосам напоминает флёр тихого, нежного ночного дождя. Прохладные. - У тебя было много друзей? – срывается с моих губ против воли. Неминуемо краснею. Ещё более глупый вопрос. Надеюсь, она хотя бы не разозлится. – То есть, я хотела сказать… С каким облегчением я слышу лёгкий смешок. Это очень странно, но она даже отвечает: - Пока я была жива, я была знакома со многими обитателями Подземелья, но, думаю, у меня был только один настоящий друг. - О. И… каким он был? Девочка долго молчит, кусая губы. - Жизнерадостным. Игривым. Беззаботным. Ребёнком, в лучшем смысле этого слова. Он был оптимистом, всегда верил в мир, любовь, в лучшее будущее – в отличие от меня. Кажется, именно это нас и погубило. - Разница во взглядах? – переспрашиваю, не уверенная, что правильно поняла последнее предложение. Чара распахивает глаза и изумлённо моргает пару раз. Её голос звучит сильнее, чем обычно. - Я… не смотрела на это с такой точки зрения. На самом деле, я имела в виду его ненужный пацифизм, - она умолкает на несколько мгновений, глядя в сторону, потом резко приподнимается на локте, притягивает меня ближе за ворот свитера (дышать становится труднее), и её неожиданно серьёзные глаза оказываются всего в паре дюймов от моих. Я кожей ощущаю её чуть тёплое дыхание. Она произносит с ледяной ртутной злостью: - Знаешь, иногда мне интересно, чего стоит твоё нежелание убивать. Если бы я не рассказала тебе, сколько стоит убийство, что бы ты сделала? Здесь, где не действуют грёбаные человеческие законы, - сколько праха и смерти ты оставила бы за своей спиной? – клубящаяся дымная тьма в глубине её зрачков гипнотизирует, у меня слезятся глаза. Чара как будто слегка успокаивается, немного расслабляет руку, держащую мою кофту, но не спешит отодвигаться. – Не думай, что я ненавижу тебя или презираю, или что-то в этом роде. Это нормально. Иногда убийство необходимо. Иногда оно – самозащита, иногда – проявление гуманности. Я считаю, есть случаи, в которых следует пожертвовать несколькими жизнями. Но… мне просто интересно. Сейчас. Ты избегаешь убийств только из-за меня? Ну, может, ещё из-за того, что в прошлый раз некоторые монстры перед смертью показали свои лучшие стороны. Только из-за этого? Из-за страха и стыда? Я молчу, и через некоторое время она отпускает меня, ложится и отворачивается. Здесь, в заповедной тишине… У меня нет ответа на её вопрос, я судорожно, лихорадочно перебираю слова, как неумелый игрок в бисер, у которого все до единой ассоциации – личные, непонятные остальному миру. - Да, - наконец, выдыхаю. Девочка хмыкает, не оборачиваясь, и я продолжаю: - Это мои основные причины. Я чувствую, что чем-то бесконечно обязана всем монстрам, поэтому не имею права даже думать о том, чтобы уничтожить кого-то из них. Да, я тоже считаю, что некоторые убийства могут быть оправданы. Но… ты ведь так и не задала вопрос, на который больше всего хотела бы узнать ответ, не так ли? – она шумно вздыхает. – То есть, да, я так считаю, но я не идеальна. Я никогда не была хорошим человеком, хоть и пытаюсь последнюю пару недель. Но совсем не факт, что моё мнение – правильное. Так что, хоть я и не знаю, что именно произошло между вами, но если твой друг отказался убивать, пусть и для благой цели, это не значит, что он… - замолкаю, пытаясь подобрать нужное слово, - предал тебя. Возможно, он просто был лучше меня. Может, даже лучше тебя. Этот недолгий разговор вымотал меня – и Чару, судя по всему, тоже. Но я рада, что спросила у неё и что ответила, не солгав. Порой рядом с ней больно находиться, но у меня возникает ощущение, что, принимая на себя удары её дурного настроения и печальных мыслей, я усиливаю нашу связь, увеличиваю шансы того, что она будет со мной, когда ей будет весело и хорошо. Может, это всего лишь иллюзия. Она медленно поднимается, потягивается, зажмурившись, и я следую её примеру. - Хорошо, что мы поговорили, - изрекает она, и я начинаю кашлять от удивления, но она не обращает внимания. – В лабораториях я постоянно чувствую, что исчезаю, как будто меня нет. Старая привычка. Теперь я как будто даже существую. Как думаешь, я энергетический вампир или просто демон? - Ха! Губу закатай. Ты просто милое домашнее привидение. Она опасно прищуривается, а я, не дожидаясь появления доказательств её демонической природы, убегаю, разбиваюсь о стену стеклянного света, возвращающую назад, в реальный мир. В один из реальных миров. ________ Это было… очень спонтанно. Пока я отмахивалась от вездесущих мотыльков, осколок больно уколол бедро, и я подумала, что стоит пока что достать их, чтобы не мешали. Мотыльки витают над ними, словно я их уже не интересую, мерцают искрами в бледном лиловом свете. Их становится всё больше и больше, зеркал уже почти не видно, и из них, как снеговик из снежинок, вырастает нечто. Какой-то странный монстр, одновременно знакомый и бесконечно чужой. Оно напоминает мне обитателей безвременья. У него несколько голосов, но оно не говорит ничего такого, что необходимо сказать. Хотя оно и издаёт звуки, они не сильно отличаются от молчания. - Ква-ква. - Наконец-то кто-то принёс ещё… - Здесь их целых три. Теперь они наши. - Ква. - Оно отдало их нам. - Такие яркие, свежие, они сияют, как душа праведника. - Наше безжалостное будущее становится всё ярче и ярче. Птица не обращает на меня внимания, перекликаясь тремя разными голосами. Её страшный чёрный глаз с зияющей дырой зрачка часто щёлкает, как затвор фотоаппарата. На таких крыльях нельзя летать. И даже её ноги… она спотыкается, унося в клюве и уродливом подобии пальцев мои бесценные осколки зеркала. «Что ты стоишь?! – восклицает Чара, обернувшись ко мне. – Идём за ней!» Мне не очень нравится перспектива сдохнуть ещё раз, о чём я и заявляю, но девочка быстро убеждает меня в том, что это существо, чем бы оно ни было, уже потеряло интерес ко мне. Проклятое, осквернённое золото (корона! чем вы себя запятнали?), зловонный холодный пар, туманом, флёром окутывающий все помещения лаборатории, смягчающий углы. Белые пушинки мотыльков. Зеркала. Королевство кривых зеркал, и простых зеркал, зеркал в дорогих резных рамах, небьющихся зеркал из пластика, зеркал чёрных и прозрачных, зеркал-проходов, зеркал-порталов. Длинный стол с тусклыми, пыльными золотыми цветами, изъеденными тлёй, многие из них завяли, поникли, другие – неестественно раскрытые, серые, словно грязь застыла на них и только каркас из неё помогает им сохранять форму. Сухая, серая земля в горшках. Обыкновенные зеркала почти полностью покрывают левую стену комнаты до очередного прохода. Туман, размывающий очертания птицы, замершей в углу, окружённой светло-серыми в дурном освещении бабочками, охраняющей звонкую кучу сияющих лиловатых осколков. Похоже на гнездо или алтарь. Яд и пламя, сколько же их тут! Уж точно больше десяти. Они буквально притягивают к себе, хоть и очевидно, что это неправильно. Такая вещь должна отпугивать. Наверное, с другими людьми (монстрами) так и происходит, и только психи вроде меня или этой жуткой птицы могут испытывать не имеющее ничего общего с разумом влечение к ним – одновременно с ледяным страхом, стягивающим в тугой комок внутренности. Если меня снова затянет… Если бы только я могла их забрать!.. Шаг, другой, третий… Костяные крылья предупреждающе хлопают, разлетаются стайками мотыльки. - Уходи, уходи, уходи, - говорит она на разных голосах. – Уходи, это теперь наше, моё, моё, моё! Она нагибается, и в расширившейся чёрной дыре зрачка я вижу душу, обращённую против тела и медленно отступаю. - Ничего не выйдет, - мрачно сообщаю Чаре, вернувшись в комнату с кроватями и аккуратно присев на краешек одной из них. – Я просто потеряла все чёртовы осколки, которые у меня были. Стрелки часов сходятся и расходятся, кружась в разные стороны, но, по существу, не двигаясь. Их движение лишено и смысла, и размаха. Кто-то фальшиво напевает «Will the circle be unbroken». Выцветший мир. Сумасшедшие стрелки часов. Надпись над входом в могильный склеп: Ни одно из писем не было прочитано. Если я сейчас засну, то буду спать вечность. Какой ложью ты живёшь? Монохром. Он сделал бы то же самое для меня. «Пойдём дальше», - издалека звенящий голос феи. Я часто-часто моргаю, тру виски, качаю головой, пытаясь вытряхнуть из неё неуместные фразы. Чужие слова. «Фриск?» - Да, пойдём. Снова направо? «Нет, на этот раз давай терять коня». - Жаль, что у меня нет коней. «Может, именно поэтому ты не можешь сделать нужный ход». Мы поворачиваемся спиной к особенно густым облакам холодного пара с подозрительными лепестками, летающими в нём. - Чара, это ванная, - с восторгом говорю я, заглянув в дверной проём. – Это настоящая ванная. Девочка оборачивается на меня с непониманием. «И?» - Я хочу помыться. В настоящей ванной. «Что?! Сейчас?! Фриск, нет!» Облом. Не то что бы я всерьёз собиралась вотпрямщас залезть в неё и насладиться, но… - Ладно, ладно. Но пообещай, что мы сюда ещё вернёмся. Она устало вздыхает, драматично прикладывает ладонь ко лбу. «Милосердная тьма… обещаю, обещаю. Теперь идём». Огромная машина из какого-то необычного серого, но отливающего красным металла. Напоминает… череп, птичью голову и муравья. Странное, жуткое сооружение. Оно могло бы появиться на выставке модернистского искусства. Чаре как будто больно на неё смотреть. Она перестаёт дышать. Конечно, ей не нужен кислород, и всё же раньше она дышала, пусть и по привычке. Бесконечно долго глядит в одну из глазниц машины, потом опускает голову так, что я не вижу её лица. Я должна что-то сказать, отвлечь, утешить, но меня отвлекает чей-то скрежещущий смешок. Это существо и похоже на птицу, и отличается от неё. Словно кто-то скрестил несколько монстров и выкрасил получившееся в цвета безвременья. - Добро пожаловать в мой личный ад, - голос монстра, похожего на ядовитый цветок, скрипит вначале, но потом становится подозрительно знакомым. Я слышала его совсем недавно. По моей спине ползут мурашки, когда нечто сгибается в шутовском поклоне передо мной. А секундой позже откуда-то со дна живота поднимается волна ледяной ярости. Её сестра. Одиннадцать ночей, единственная мелодия, бутоны белых хризантем, которым не суждено распуститься. И Альфис. Имеет. К этому. Отношение. Что она с ней сделала? И не только с ней. Сколько монстров пропало? Украденные, обратившиеся в прах судьбы, души. Разве ты делала не то же самое? Лишь масштабы были больше. Как минимум, я никого не обрекала на такое существование. Смерть – даже она милосердней. Оправдания, оправдания. Напеваю самую первую мелодию, услышанную от Шайрен, когда мы с ней только-только встретились. Уродливый цветок замирает, моргает исчезающими время от времени глазами – и присоединяется ко мне. Хотя такие глаза не могут менять выражение, мне кажется, что в них мелькает сожаление. - Ты не должна знать эту песню. Оно словно растеряно. Потеряно. Пропало. Удаляющийся силуэт. Должна ли я пойти за ним? Мотаю головой, но Чары нет рядом. Куда она успела?.. Ох. О боги. Какие знакомые голоса. Мне хочется плакать, комок встаёт в горле. Но слёзы, конечно, не льются. Слёзы – они для сильных. Ториэль? Мама? Но с кем она говорит? На экране почти ничего не видно. - А кто?.. «Асгор», - сухо отвечает Чара, и я почти физически ощущаю её горькую злость, смешивающуюся с тем, что чувствую я, и застывающую в воздухе, делая атмосферу совершенно невыносимой. Асгор. Я даже не могу как следует удивиться. Король Подземелья? Они говорили, как муж с женой. У них был ребёнок? «Следующую», - нетерпеливо приказывает винноглазая девочка, когда запись заканчивается. На миг я ощущаю раздражение, но тут же выполняю её требование. И едва не роняю пульт. Чара?! Голос детский. Она была там, с этим… Чёрт, кажется, телевизор сломан. Запоздало понимаю, что эти шумы и помехи – не в устройстве, а у меня в голове. Снова?! Да вы шутите. Почему эти приступы возвращаются сейчас? Я потеряла все осколки. Или они как-то защищали меня от контакта? Звучит сомнительно. Умудряюсь справиться с этим, не привлекая внимания Чары. Да, сейчас нужно сосредоточиться на другом. Мы смотрим их все – одну за другой, и на последней меня начинает тошнить. Зачем. Они. Включили. Камеру. Когда. Она. Умирала. Быть может, она к тому времени уже была мертва. Так зачем они, чёрт возьми, включили грёбаную камеру?! - Чара? – мой голос охрип от волнения. Я не вижу её лица. Мне кажется, я уже догадалась обо всём. Но я хочу… подтверждение. Как бы эгоистично это ни было. «Его звали Азриэль, - говорит она без выражения, не поворачиваясь ко мне, разглядывая грязный кафельный пол. – Он был принцем этой страны, и именно он нашёл меня, когда я упала. Он был первым существом, которое я увидела после падения, у меня было несколько переломов… Они вылечили меня. Это была очень крутая семья, и я… я думала, что стала её частью. Быть может, они тоже так считали, хоть мои отношения с Асгором и были несколько натянутыми. И разумеется, мы с моим лучшим другом собирались всех освободить, - её голос становится неуместно ядовитым. – Я отравилась золотыми цветами и умерла, он поглотил мою душу. Странное чувство. Мы оба могли управлять телом, это зависело только от нашего желания двигаться. Это немного похоже на то, что я чувствовала с тобой… в тот раз. Просто смешно, насколько похожими вышли ситуации, - она и впрямь посмеивается. – Мы выбрались на поверхность и пошли в Венсалф, нам нужно было шесть душ. Убить всего шестерых людей из миллиардов… такое ли это преступление? Но в последний момент он струсил. Забрал обратно в Подземелье моё тело – как будто оно что-то значило! – и сбежал, хотя эти люди, которых он не позволил мне даже ударить, стреляли в него, задели не то вилами, не то лопатой, а может, и тем, и другим. Солнце было таким ярким. Когда мы вернулись, от нас почти ничего не осталось. И моя душа, и его были уничтожены, а его тело, в котором мы оба какое-то время обитали, рассыпалось». Она замолкает, словно ей трудно говорить или больше нечего сказать, подходит к стеллажам с кассетами, разглядывая их. Вспоминаю, что она уже упоминала это имя: ещё один ребёнок, для которого Ториэль вязала полосатые свитера. Девочка вдруг начинает хохотать, а когда я окликаю её, всё ещё посмеиваясь, поясняет: «А теперь я превратилась в это, а мой лучший друг – в цветок! – и снова заливается смехом. – Ты можешь себе это представить? От нас же ничего не осталось, ничего! Наши тела, наши души – всё уничтожено! Так как мы можем быть живы? Что мы вообще такое?! Мы давно перестали походить даже на самих себя». Последнее предложение она просто шепчет, и я замечаю, что её хохот превратился в плач. Слёзы – для сильных. Для Чары и её лучшего друга. Не для меня. Даже сейчас, когда все мои внутренности скручены, трудно дышать, а звуки неумолимо разлагаются на шумы, мои глаза, наполненные речным золотом, остаются сухими. Мне так хочется сказать: у тебя есть я; я рядом, я тебя спасу, я тебя не оставлю. Но возможно, что для неё это ничего не значит. Мне хочется спросить: а что насчёт меня? не претендую на звание лучшего, но считаешь ли ты меня другом? Но я не смею. Слишком страшно услышать очередную насмешку, или отказ, или даже молчание. Наверное, по той же самой причине я не дотрагивалась до неё, когда казалось, что это подарит мгновения удивительной близости, не обнимала, когда казалось, что она это стерпит, не признавалась в привязанности, нежности, которую к ней испытываю, когда это было уместно. Я совершенно определённо не ближе всех для неё. Я не хочу даже пытаться занять место кого-то другого. И я не хочу чувствовать, как меня отталкивают. «Эй, - безрадостно произносит она почти нормальным голосом через несколько бесконечных неловких минут, указывая на что-то. – Глянь-ка, тут, похоже, дневник Альфис». И вправду. Среди кассет стоит одна толстенькая, неаккуратная записная книжка. Сейчас посмотрим, насколько тщательно наш Королевский учёный ведёт дневник. «Открывай уже!» - поторапливает меня девочка. Я открываю. Такое ощущение, словно всё это написала курица лапой. Во всех смыслах. Злость и отвращение нарастают с каждой страницей, хотя разбирать текст очень сложно. Курица. Впрочем, быть может, ящерицы пишут не лучше. И с мозгами у них так же плохо. Как насчёт элементарной научной этики? Чёрт подери, она должна была делать что угодно, но не прививать чёртову Решительность всем сразу! Неужели нельзя было проделать это с одним из них и посмотреть на результат? Да, несколько падших, вероятно, умерли бы из-за задержки. Но даже смерть лучше, чем то, что с ними стало. Ртутное море закипает внутри меня. Как насчёт того, чтобы выпустить их на волю, как только провал стал очевиден? Это именно то, что она должна была сделать. По крайней мере, это не позволило бы им, пусть и слившимся, деградировать до такой степени. Сейчас они похожи на помесь безмозглых животных с обитателями безвременья. И разумеется, Решительность, которую Флауи неоткуда было взять, ему вколола именно она. Умница. Она пишет, что амальгаметы хорошо реагировали на осколки зеркала, связанного с предыдущим Королевским учёным. Они их привлекают. Ещё бы они их не привлекали! Не удивлюсь, если окажется, что у таких существ связь с безвременьем ещё сильнее, чем у меня, а тормоза почти отсутствуют. Голова кружится, и я хватаюсь за одну из полок. Воздуха так мало… его разреженность невыносима. Не могу понять, жарко здесь или холодно. Чара молчит. Почему? Роняю дневник на пол. В ушах стучит, просачиваются помехи. Как больно. Наверное, из-за этого я не слышу мелких шажков у меня за спиной. Но короткий изумлённый вскрик пробивает пелену, окутывающую меня. Медленно разворачиваюсь, не отпуская опоры. А вот и она. Точно, у неё же было свидание с Андайн… Она может ходить на свидания. Пока все они. Сидят. Здесь. Мне есть, что ей сказать. Ей, кажется, тоже, но я не обращаю внимания на её торопливый лепет, искажённое страхом выражение морды. Отталкиваюсь от стеллажей и стараюсь не слишком сильно качаться. Мы с ней примерно одного роста. Маленькие мутные глазки так близко. Она не должна была вернуться до вечера; мы с Чарой, судя по всему, слишком много времени потратили, разбирая грёбаный дневник. Несколько часов. Мне есть, что ей сказать. Но я говорю только: - Ты их выпустишь, - у меня получается более или менее спокойный голос. Госпожа Королевский учёный медленно пятится, и я хватаю её за ворот халата и повторяю: - Ты их выпустишь. - Д-да. Д-д-да, к-к-конечно, - трясясь и заикаясь ещё больше обычного, произносит она. Я хочу убить её. - Как же я хочу, чтобы ты сдохла, - выдыхаю, отпуская её и проходя в коридор. Теперь – к лифту, никуда не сворачивая. Плевать на осколки. Потом придумаю, как их добыть. Плевать. Шумы. Как помехи в телефонной связи. Пыль, заигравшая на виниловых пластинках, шорохи, чей-то шёпот. Я ничего не могу разобрать. Пора уходить отсюда. Я слишком долго пробыла в этом грязном месте. Шайрен… - Чара, - зову, не поднимая глаз от пола, чтобы не упасть. Она появляется, показывает своё присутствие, но молчит. Что ж. Я тоже не настроена на разговоры. Глаза слипаются. Господи, как жарко. Чёртов Хотлэнд. Чёртова лаборатория. Удивительно, что я, почти ничего не видя, умудряюсь не упасть с узенького деревянного мостика. До Водопада уже не дохожу, упав на землю и не найдя в себе сил подняться. Ползу к какому-то киоску. Кажется, скелет здесь раньше продавал хот-доги… Прячусь в его неутешительную тень и закрываю глаза. ________ Всё серое. Шумы, помехи… Но это место как будто изменилось. Пульсирует. Сдавливает. Больно. Эти существа похожи на мозги. Расплывающиеся, серые, но как будто замшевые, шершавые, как ссохшаяся плоть. Всего лишь подражание. Или? Пошли с нами. Идём. Будет весело. Пульсация. Я в чьём-то победившем сердце… Хорошо. (Лорка соврал.) (Это багряное тонет в сером.) Совсем ненадолго. Выдержи это. И это. Выдержи всё. Зачем ты отдала их? Возвращайся. Или функционируй. Собирай, чтобы они могли вернуться, или возвращайся сама. Функции должны выполняться. Мы дышим ложью, ибо слово произнесённое есть ложь. Что ты сказала? Молчи. Идём с нами. Ты пойдёшь с нами? Нет. Нет. (Но есть ли какая-то разница?) ________ Как жарко. Всё такое яркое. Хотя я, кажется, в тени. Это ведь тень? А это?.. Вздрагиваю, узнав скелета, стоящего в опасной близости под сенью киоска. Чара – мрачнее мрачного – сидит тут же, раздражённо болтая ногами. За ночь я вся вспотела. Так и не скажешь, отчего именно. Осторожно поднимаюсь, прислушиваясь к ощущениям. Прокашливаюсь, вытираю рукой лицо. Похоже, от ночи, проведённой в такой жаре, у меня выскочила пара прыщей. Хотя это последнее, о чём следует волноваться. А ещё тело ломит. - Доброе утро, Санс, - выдавливаю, голос звучит странно. Ох, он же… те дети… - Доброе? – он скашивает сверкнувшие чем-то непонятным глаза. – По тебе и не скажешь, что оно доброе, мелкая. Впрочем, не только для тебя оно такое тяжёлое. Он совсем не шутит, хотя тон как будто обычный. Как странно. - Да? – тупо переспрашиваю. - Ага, - его жёсткие пальцы звонко барабанят по дереву. – Андайн, например, уже часа два убивается. - Андайн? – это совсем сбивает меня с толку. С ней-то что не так? - Они с Альф были довольно дружны, знаешь ли. - Альф? – почему он называет её имя так, словно они были друзьями? Его белые зрачки растворяются в черноте глазниц. - Как думаешь, каково это? Найти своего любимого друга болтающимся на виселице? Он исчезает с оглушительным хлопком, и вакуум, образовавшийся на месте, где он секунду назад стоял, резко притягивает моё тело. Это напоминает мне только одно: битву в другой временной линии, где он убивал нас с Чарой раз за разом, где он и сам запросто мог умереть. До меня поздно доходит смысл его слов.