Три причины

Антон Пануфник в принципе не особо умеет затыкаться, а пьяный Антон Пануфник может зае… кхм, добесить любого, поэтому он уже второй час доводит Славу. Петренко, которому сегодня вышел черёд тащить Антона с вечеринки, поклялся никогда больше не скидываться с усатыми и бородатыми людьми на «камень-ножницы-бумага» и едва держался, чтобы не залепить Пануфнику скотчем рот. Он бы и залепил, но скотча под рукой не было. Слава еле стянул сопротивляющегося Антона за руку с барной стойки и продолжил тащить до выхода, пока он, полуживой и безумно весёлый, допивал Дайкири и танцевал под чудовищно громкую дискотечную музыку, а потом и под собственное пение. Наконец, позволив Славе дотащить себя до коридора, Пануфник слезно попросился в туалет и двинулся в его сторону, собрав по пути все углы костлявыми боками и едва не заломившись в женский, от чего его спас Слава, вытащив оттуда за ворот рубашки под девчачий визг, и прилежно зажмурившись. Пануфник в приступе пьяной любви потянулся губами к Славиной щеке, но промазал, чмокнув розовеющего Петренко в кончик носа, и ввалился в дверь туалета, откуда быстро вышел, закуривая и игнорируя попытки сокомандника его остановить. Но с «офигительных» пьяных историй Пануфник перебивается на подпевание знакомой песни и поёт, выдавая неплохого качества фристайл хип-хоп: — Заехал под кирпич, хотя не новичок, Кондей вроде включен, но стало вдруг горячо. Слава отмечает про себя, что Антон, будучи почти в хлам, едва ходит, зато танцует точно так же хорошо, как и трезвый, разве что, откровеннее и чуть развратнее. — Славик, знаешь, что самое прекрасное в виски? — продолжает свой бесконечный монолог Пануфник. — После него никогда не бывает плохо. После водки бывает грустно, после вина — скучно, а после виски так классно, хочется в трамвай, кататься по ночной Москве и целоваться. — Этого я тебе не обещаю, — фыркает Слава, жалея, что у Антона нет кнопки с надписью «вкл» и «выкл». — Ты какой-то грустный, — заявляет Антон, спотыкаясь о ступеньку лестницы, ведущей на улицу, и едва успевая схватиться за стену, хотя скорее просто приложиться об неё. — Что у тебя случилось? Слава качает головой, закатывая глаза. Ну круто, нашёл, блин, пьяного психолога. Хотя сейчас ему все равно рассказать некому, поэтому он просто решает выложить все Пануфнику, который на утро вряд ли вспомнит, где он вчера был. — С девушкой расстался. — Ну найди новую, — быстро находит решение Антон, стаскивая с себя рубашку, открывая тело навстречу чуть прохладному ночному июльскому воздуху. — Ты такой простой, ей-богу… — качает головой Петренко, подбирая с асфальта за Пануфником рубашку, выкинутую за ненадобностью. — А зачем усложнять? — пожимает плечами Антон, опираясь о Славино плечо. — Ну, если хочешь, я могу быть твоей новой девушкой. — Что ты там бормочешь, бухой вурдалак? — бубнит Слава, ловя Пануфника на полпути к объятиям асфальта. — Я говорю, что могу стать твоей новой девушкой, — терпеливо и абсолютно серьёзно повторяет Антон. — Поехали на трамвайчике. — Поехали, — вздыхает Слава. А Антон тем временем падает, не рассчитав шаг. Петренко клянёт свою доброту, присаживаясь и нагибаясь, позволяя Пануфнику кое-как и с горем пополам забраться ему на спину и обнять его за шею, распространяя опьяняющий запах виски около Славиного уха. — Мне кажется, ты не очень подходишь на роль моей девушки, — кряхтит Петренко, подтягивая Антона выше за худую задницу. — Почему ты так решил? — выпучивая глаза, осведомляется Пануфник. — Вот, Славик, какой должна быть твоя девушка? — Ну… — тянет Слава, уже не надеясь заткнуть принцессу, удобно сидящую у него на спине, — например, умная. — По первому критерию я подхожу, — заявляет Антон, гордо выпятив грудь, но едва удерживает равновесие и ещё сильнее обхватывает Славину грудь. Петренко сдавленно кашляет, ослабляя слишком крепкую для принцессы хватку и вновь подтягивая Пануфника. Антон лезет в карман, вытягивая зажигалку из кармана и зажимая пухлыми губами кончик сигареты, закуривает прямо у Славы над ухом, наполняя легкие густым серебристым дымом и выпуская его, пошло и развратно вытягивая губы трубочкой. — У меня, если ты не знал, золотая медаль. — Не знал. — Будешь знать, — улыбается Антон, нагибаясь к ниже, осторожно вынимая сигарету и протягивая кончик к Славиным губам. Петренко коротко качает головой, плотно сжимая губы, на что Пануфник коротко ухмыляется и спрашивает: — Никогда не пробовал? Слава снова качает головой, чуть смущенно розовея. — Что, Славик, мама не разрешает? — шепчет Антон, прикусывая мочку Славиного уха. И Слава на удивление легко поддаётся «на слабо», обхватывая губами тонкий кончик и смело делая затяжку. Слишком смело, поэтому немедленно закашливается, вынуждая Пануфника коротко хихикнуть и зачитать: — Десятый класс — она курит первый раз… — Иди в жопу, — обиженно фыркает Слава, откашливаясь. — Ты умеешь ругаться? — притворно ошарашенно прикрывает Антон рот рукой. — А скажи ещё что-нибудь, я на диктофон запишу! — Дурак, — недовольно отвечает Слава. — Сейчас сам пойдёшь. — Потенциальных девушек надо носить на руках, — заявляет Антон, многозначительно поднимая вверх палец. — Так какая там ещё должна быть твоя новая девушка? — Красивая, — фыркает Петренко, поправляя на себе Антона. — Пф, ну тут я точно подхожу, — улыбается Антон, перегибаясь через Славино плечо и щекоча подбородок горячим дыханием. Слава никогда не разглядывал Антона так близко, как сейчас, когда снимал его с себя на лавочку остановки. У Антона необычный разрез глаз, темные, резко очерченные губы и острые чёткие скулы. Петренко садится рядом, пытаясь отдышаться после километра с грузом на спине. Трамвай подъезжает неспешно, пыхтя и тарахтя. Трамваи всегда ассоциировались с детством, были намного романтичнее своих безусых потомков с обыкновенными колёсами. Двери-гармошка приветливо распахиваются, ожидая в своё чрево единственных пассажиров. — Понеси меня на ручках, — ноет Антон, не отпуская Славину шею и заставляя того страдальчески закатить глаза, подхватывая шестидесятикилограммовую принцессу. Но ей нужно отдать должное — при своём росте в метр-восемьдесят два это очень хороший результат. Слава заносит Антона в трамвай, молча радуясь, что турникет сломан, и усаживая его королевскую задницу на сидение. Сам он садится рядом, но Пануфника такой порядок вещей не очень-то устраивает, и он юрко выворачивается и плюхается Славе на колени, спрашивая: — Ну и какой последний критерий твоей девушки? — Она должна меня любить, — бросает Слава, по привычке уже поправляя сползающего с коленей Антона. — Тогда я точно тебе подхожу, — едва слышно шепчет Пануфник парню в губы, спешно сокращая расстояние до нуля. Слава немного ошарашен, но не поддаться не может, только позволяет Антону делать все то, что он пожелает — запускать длинные пальцы в темные пряди, тянуть за веревочку на толстовке, неудобно ерзать на коленях, прижиматься ближе и целовать, целовать, целовать. На часах два тридцать ночи, и алкогольные мечты Антона исполнились как-то сами собой: и трамвай, и ночная Москва, и поцелуи. «Водитель» загадочно улыбается, закручивая ещё больше и без того экстравагантные усы и оглаживая бороду. На остановке блестит вывеска: трамваи после часа ночи не ходят.