house of memories

— Я не хочу умирать, — говорит Тимоти. Он произносит эти слова совсем не так, как сказал бы их Джек, но отчётливая дрожь все равно протягивает Риза вдоль позвоночника, как искристый электрический хлыст. Риз хмурится при мысли, что ещё пару месяцев назад не посмел бы и подумать о том, чтобы поднять руку на Красавчика Джека. Ещё несколько дней назад он не смог бы причинить Джеку боль — даже в ответ, даже тогда, когда тот напрашивался, пользуясь своей бесплотной безнаказанностью. Но прошли считанные часы с момента, когда Риз убил Джека, и пепел на руинах Гелиоса даже не успел остыть — а Риз снова смотрит на лицо, что вонзилось крючковатой иглой в его разум. И не испытывает ни страха, ни сомнений, крепче перехватывая винтовку и целясь прямо между ярких разноцветных глаз, которые смотрят на него с мольбой. Красавчик Джек — хищная, безжалостная голограмма, искусственный интеллект с вкрадчивыми повадками убийцы — тоже стоял на коленях; и после, когда всё уже закончилось, Риз ощутил, как что-то в нём раскололось вдребезги, на осколки такие мелкие, что уже не собрать. И именно сейчас становится предельно ясно: вместе с Джеком ушла и вечная неготовность Риза делать выбор. — Я не хочу умирать, — повторяет Тимоти тише, так тихо, что Риз видит только движение его губ, но не слышит ни слова. И чувствует вдруг — необъяснимо, интуитивно — что не должен так поступать. Только не снова. Осознание всего, что произошло на Гелиосе и после, пронизывает его с макушки до пят, и палец Риза дрожит на спусковом крючке. Он опускает винтовку — медленно-медленно — и может поклясться, что видит, как от облегчения меняется лицо Тимоти (его идеально красивое, ненавистное, желанное, тошнотворно знакомое чёртово лицо). Как разглаживается глубокая складка между тёмными бровями вразлёт, как напряжённо сжатые в нитку губы расслабляются и контур рта вновь обретает точёную, яркую линию. — Оставьте его в покое, — обернувшись к Детям Гелиоса, Риз выговаривает каждое слово уверенно и жёстко, понимая, что не должен проявлять слабость. Эти люди — каждый из них — готовы сейчас разорвать Тимоти на части; кто-то — от ненависти, кто-то — от слепого обожания, в котором провёл последние несколько лет жизни. И Риз был таким же; и он мечтал бы не вырывать из себя Джека, не выкорчёвывать его с корнями, как сорняк, оплётший его синапсы и подчинивший каждую мышцу, каждый нерв. Тот Риз, из прошлой, почти счастливой жизни на Гелиосе скорее мечтал бы стоять перед Джеком на коленях — а не поставить на колени его самого. А теперь и его… двойника. — Вы ведь меня не отпустите? — Тимоти задаёт вопрос без заискивания, просто очень измученно, и Риз бросает на него короткий взгляд напоследок, прежде чем отвернуться и шагнуть в сторону замерших поодаль рабов системы — бывших рабов системы. Застывшей в ожидании толпы, ощерившейся оружием. Риз мог бы даже не марать руки, если бы захотел, чтобы Тимоти навсегда остался лежать здесь, среди обломков той фальшивой звезды, что когда-то приманила и его. Все взгляды сосредоточены на Ризе, и тот должен что-то предпринять — от одного его слова зависит, прольётся ли кровь. Но крови здесь уже пролилось и так слишком много, и бесплодная, выжженная земля Пандоры напоена ей, как дождём. — Никому не трогать его. Заберите оружие и свяжите. Позже я сам с ним потолкую. Риз ненавидит себя за то, что и как говорит. Слова, сухие и ломкие, дробятся на зубах, как стекло, будто рот режут, и он кривится, выталкивая их одно за другим. Он так надеялся, что всё закончилось; но мечта о спокойной жизни без Джека только что испарилась как дым. «Смешная шутка, Джек. Даже после смерти нашёл способ поиздеваться, да?» — Риз одёргивает себя на том, что по привычке обращается к бессменному — воображаемому? — призраку, так прочно поселившемуся у него в голове. Но в ответ — только тишина. Великий Джек упрям и всегда оставляет за собой последнее слово, но из могилы — реальной и виртуальной, из земли и бессчётного потока цифр и пикселей — отозваться не может даже он. *** Вон, Фиона, Саша — все отговаривают Риза от этой затеи. Наперебой убеждают его, что кто угодно другой справится. Кто угодно должен взять на себя всё это, только не он, только не после всего, чего Риз уже натерпелся. Но Риз не может с ними согласиться: если кому-то и суждено раз и навсегда разобраться с наследием Джека, то эту честь — это бремя, эту невыносимо тяжёлую ношу — он не отдаст никому. Он чувствует и вину, и страх, и ответственность, хотя такой исход и представить было трудно; сама идея двойника кажется настолько абсурдной, почерпнутой из научной фантастики или мыльной оперы, что всерьёз воспринять её невозможно. Но Риз — «бедняжка Риз, как же ты докатился до жизни такой» — уже имел дело с невозможным. Голограмма Джека, искусственный интеллект, шагнувший в его разум прямиком из лаборатории безумца Накаямы, не мог — не должен был существовать. Разве теперь какой-то двойник может его удивить? Может, но только на миг. На одно краткое мимолётное мгновение, когда Риз, увлечённо рассказывая Фионе о своих планах по восстановлению «Атласа», вдруг замечает краем глаза какое-то смутное волнение, слышит возбуждённый гул голосов неподалёку, среди площадки, расчищенной от останков разрушенного Гелиоса. Чутьё Риза тянет его туда против его же воли, и он, подойдя, проталкиваясь через охваченную волнением толпу, уже знает: сейчас всё пойдёт к чёрту. Дети Гелиоса что-то выкрикивают, окружив съёжившегося на земле человека, кто-то срывает с него потрёпанную куртку, отбирает у него оружие, и Ризу не сразу удаётся утихомирить напуганных, разозлённых людей. И всё-таки они слушаются его. То уважение, что они испытывают к Ризу, заставляет их одуматься, притихнуть, отойти от скорчившегося в пыли тела, и Риз, присев рядом, тянет незнакомца за плечо, заставляя обернуться. А уже в следующую секунду — или две, три, десять секунд спустя (он не осознает течение времени после того, как горячая белоснежная вспышка гнева вдруг охватывает его целиком) — он держит в руках чью-то винтовку и целится в Джека. В… Джека? Удивление, надежда, страх, липкий и стыдный — Риз чувствует всё разом, его внутренности сжимаются, скручиваются в тугой узел, он стискивает зубы так, что проступают желваки, а человек у его ног мягко устало говорит: — Я не хочу умирать. Но на Пандоре — на Гелиосе — да где угодно во всей грёбаной вселенной — ничто никогда не бывает так, как ты хочешь. Риз выучил свой урок. И что-то подсказывает ему, что Тимоти — тоже. *** Они встречаются у статуи Красавчика Джека, обезглавленной и украшенной граффити в честь Риза; у мрачного символа, воздвигнутого в память о том, что Риз хотел бы вычистить из своей памяти навсегда, но с чем ему теперь придётся жить. Он до сих пор не может понять, что испытывает, глядя на изуродованный памятник; не знает, что должен чувствовать, видя своё имя поперёк широкой груди поверженного кумира. Даже сейчас он замирает ненадолго, прежде чем подойти, словно статуя может обрушиться на него, погрести его под своим весом, раздавить — в качестве последнего привета от Джека. Тимоти безоружен, его руки связаны обрывком кабеля; он с благодарностью кивает, когда Риз подносит к его губам фляжку с водой, и припадает к ней так жадно, что кромка зубов стучит по металлу. — Кто ты? — спрашивает его Риз. Без дружелюбия, без любопытства — они оба знают, что это не отвлечённая беседа, а допрос. — Тимоти Лоуренс. Его двойник. Двойник… Джека. Впрочем, это ты видишь и сам, — Тимоти осторожно подбирает слова, и в них нет ни оттенка наглости или хвастовства. — Я стал таким ещё давно, ты про Джека тогда вряд ли даже слышал. Его… его мало кто знал. Я ещё посмеивался про себя — думал, кому он сдался, этот Джек, он птица не того полёта, чтобы заводить себе настоящую живую копию. — Ты не?.. — Нет, это не цифровое обличье. Это действительно теперь моё лицо. То есть… уже несколько лет как моё лицо, — поправляет себя Тимоти, задрав голову и внимательно рассматривая кроваво-яркую надпись на статуе. Он чуть прищуривается — Риз никогда не замечал такого за голограммой Джека — и острота его впавших скул выдаёт и усталость, и голод. У него взлохмаченные, неровно подстриженные волосы, забранные в хвост; серебристая, седая прядь, выкрашенная «по образу и подобию оригинала», отросла на несколько дюймов, обнажив рыжевато-каштановые корни. Чем дольше Риз смотрит на него, тем заметней становятся мелкие отличия, каждое превращается в аргумент в защиту двойника. Несложно представить, каково пришлось Тимоти; то, что он не пытается спрятать лицо, уже, наверное, стоит считать храбростью. — Я-то считал, что вся эта программа… интервью, да и операция… Что последствия будут лёгкой прогулкой, — он улыбается, но в этом нет ни радости, ни облегчения. — Мне нужны были деньги, понимаешь? А оно… вот как вышло. Риз не знает, что на это ответить; простота, с которой Тимоти признаётся ему в содеянном, ошеломляет — и, вместе с тем, оправдывает его. У Риза нет ни единой причины испытывать такую острую, мучительную неприязнь к своему странному собеседнику, но всё же он отворачивается, лишь бы не смотреть на Тимоти. Его голоса и без того хватает с лихвой. — Пожалуй, ты прав. Все мы в итоге оказались совсем не там, где ожидали, да? Риз ненадолго замолкает, прежде чем после очередной паузы неожиданно спросить, бросив на Тимоти нерешительный взгляд: — Я слышал про «Дворец удовольствий» в Перспективе. Не знал, что Джек его всё-таки построил. На лице Тимоти написано полное непонимание; секундой спустя оно сменяется злостью, и красивые черты искажает неприятная гримаса: — Так вот что ты подумал? Решил, что я был шлюхой Джека, да? Продавался в его… борделе, по сотне баксов за час и по слитку эридия на чай? Думаешь, я ради такого пошёл бы на это?! Он поднимает онемевшие, связанные руки и тычет в свою щёку несколько раз, так сильно, что кончики пальцев белеют. Эта внезапная вспышка ярости пугает Риза, и он невольно делает полшага назад, сразу же мысленно отвешивая себе пощёчину. Нельзя давать двойнику увидеть, что он боится; нельзя давать Джеку ни единого шанса вновь пробраться в его голову. В этом Риз абсолютно убеждён. — Извини, — говорит он негромко, сглатывая неприятный осадок, оставшийся после бездумно сказанных слов. Потом добавляет, тоже тихо и даже застенчиво: — Вы с Джеком?.. — Нет. Никогда, — голос Тимоти звучит на удивление равнодушно. — Для меня всё это было просто работой. Я стал вроде как солдатом Джека, должен был рано или поздно за него погибнуть — так он, наверное, считал. Ну, а теперь я здесь, и мой контракт, — он сжимает кожу на своей щеке, и она алеет от грубого щипка, — мой контракт действителен, пока я жив, только вот мой босс уже мёртв. Спасибо тебе за это. Риз не может определить, что слышит — не то едкость, не то искреннюю благодарность — но не решается уточнить. И взамен спрашивает только: — А маска? Почему ты не носишь маску, как… он? — Серьёзно? Ты спрашиваешь меня? Я уже в маске, — отзывается Тимоти резко, но тон его смягчается почти сразу. — Тогда он не носил её, она просто… не была ему нужна. Риз пытается представить себе тогдашнего Джека — Красавчика Джека с живым, настоящим лицом — но не может; не может и вообразить, зачем ему было прятаться за маской. — А потом? Тимоти не сразу отвечает на вопрос, морщится напряжённо, словно не может сосредоточиться и ухватить вёрткую мысль. Потом медленно говорит: — Тогда Джек был героем. И он знал, что однажды превратится в символ. Так что, думаю, он просто не мог позволить кому-то увидеть его шрамы. Риз хочет что-то сказать, но спотыкается на полуслове и умолкает. Тимоти не обманывает его, Риз это чувствует; поверить, что Красавчик Джек когда-то вёл себя по-другому, что его изуродовало, что он скрывал своё настоящее лицо, почти невозможно, но Риз решает принять это как данность. Сейчас у него есть только два варианта: позволить Тимоти остаться — или сжечь этот хлипкий мостик между собой и прошлым. Риз смелый. Риз делает выбор. Остаётся только надеяться, что этот выбор — правильный. — Расскажи мне всё. У Тимоти тоже вдоволь шрамов — гораздо больше, чем у самого Джека, пусть и не таких страшных. Но Риз пока не знает об этом, Риз смотрит на него широко открытыми глазами, с отвращением и восторгом разглядывая лицо того Джека — героя Джека — и Тимоти не пытается отвернуться.