house of memories

…Один допрос растягивается на дюжину, и постепенно Риз учится по-настоящему разговаривать с Тимоти. Вернее, разговаривать с Тимоти, а не с тем, кого по-прежнему видит на его месте. Риз подавляет внутренний голос, умоляющий не задевать едва зажившие раны, и просит Тимоти рассказать всю историю целиком, в мельчайших подробностях — всё о Джеке и о том, что было ещё до Пандоры, до того, как Джек погиб… впервые. Как выясняется, из Тимоти неплохой собеседник; вынужденный постоянно скрываться, он провёл в одиночестве так много времени, что сперва ему сложно долго поддерживать беседу и спустя четверть часа он начинает отвечать односложно и словно неохотно; но мало-помалу «допросы» становятся всё дольше, и они всё менее официальны. Риз не может довериться Тимоти — и ничего не может с собой поделать; проклятый Джек смотрит на него этими глазами, улыбается этим ртом, и Тимоти, запертый внутри своего «контракта», животным чутьём отмечает неприязнь Риза и то и дело замыкается в себе, уходит куда-то глубоко, ощетинившись сарказмом и оттого только сильней напоминая Джека. Это замкнутый круг, и им не сразу удаётся разорвать его. Иногда в груди Риза искрит что-то, как вспышка короткого замыкания, и боль от предательства — и утраты — возвращается; такие дни хуже всего, разговор не ладится, и между Ризом и его собеседником вырастает непроницаемая, глухая стена отчуждения. В такие, плохие, дни комочек электродов и микросхем — всё, что осталось от ЭХО-глаза, от Джека — будто пульсирует горячо, прожигает внутренний карман пиджака Риза, напоминая о себе. Риз так и не набрался решимости разорвать последнюю тонкую нить, что связывала его с тем, с кем он однажды так отчаянно мечтал стоять рядом; но свой секрет он тщательно хранит. Не знает и Тимоти — да и откуда ему знать; но день за днём плетутся новые нити, уже между ним и Ризом, и связываются в узелки, и становятся всё крепче. И Риз, и Тимоти пережили больше, чем способны были вынести без вреда для себя, и эта общая боль объединяет их, становится тем, чем дышат они оба. Новые нити, возникая, притягивают их ближе, связывают воедино; это единственное, что они могут сейчас разделить. Красавчик Джек — краеугольный камень того моста, что они всё это время возводили с разных берегов. Красавчик Джек — и начало, и конец всего; пожалуй, ему это даже польстило бы. Теперь, когда краеугольный камень вынут, хрупкая конструкция дрожит, угрожает обрушиться, и Риз с Тимоти буквально цепляются друг за друга, чувствуя, что земля уходит у них из-под ног. *** — И сколько это будет продолжаться? — однажды спрашивает Риз, и Тимоти непонимающе хмурится и качает головой. — Что именно? — Ты же не можешь остаться таким навсегда. — Модулятор голоса протянет ещё лет двадцать, может, тридцать, — Тимоти водит пальцами по своей трахее, слепо и едва касаясь кожи; он и сам точно не знает, как всё это работает, а заумные объяснения тогда не казались ему такими уж важными. Модулятор до сих пор причиняет дискомфорт, как и предупреждал доктор Аутон, но спустя многие месяцы он уже почти перестал это замечать. — Лицо… да, оно навсегда. С ним уже ничего не поделать. Риз сосредоточенно постукивает пальцами робо-руки по столешнице, обдумывая услышанное, а потом его взгляд светлеет и он улыбается: — Так давай это изменим. Давай вернём всё как было. Он ждёт, что Тимоти сразу согласится, примет эту идею за единственно верную — ведь кто-то же должен был ему наконец это предложить! — но не встречает той реакции, что ожидал. Тимоти жмурится и трёт виски, как если бы прогонял подступающую мигрень, и скупо говорит: — Знаешь, я ведь уже почти забыл, как выглядел… раньше. И, мгновением спустя: — Я не хочу проходить через всё это снова. Риз сразу понимает, что его собеседник имеет в виду не операцию, не тот момент, когда швы, отойдя от наркоза, неприятно ноют, а всё тело одолевает невероятная слабость. Это Риз тоже пережил — ещё одна болезненная ниточка, что связывает его с Тимоти — но тут имеется в виду что-то совсем другое. И он не в силах упрекать Тимоти в отказе. Как вообще можно винить того, чью личность уже однажды перекроили? В глубине души Риз всё же надеется, что Тимоти остался самим собой даже под множеством слоёв, которые намертво приросли к нему, образовали вокруг его настоящего «я» плотный кокон, чешуйка за чешуйкой, и скрыли его под заносчивостью и бахвальством Джека, под жёсткостью, которую ему пришлось воспитать в себе, чтобы выжить, под недоверием, под усталостью. Риз не решается спросить, сколько раз жизнь Тимоти оказывалась под угрозой из-за его внешности, но знает: это было не единожды. Порой словно что-то переклинивает в голове Тимоти и он начинает разговаривать совсем… по-другому. Комментирует свои действия со стороны. Смеётся чужим смехом. Произносит что-нибудь вроде «молодец, Джек» или «Джеку это понравится», как будто бы мгновенно и полностью забывая о том, что Джека больше нет. Он продолжает играть привычную роль даже несмотря на то, что в этом уже давно нет нужды; в такие моменты Ризу страшно находиться рядом. У него волосы встают дыбом, когда он видит, как губы Тимоти — недоверчивого, но безобидного Тимоти — вдруг расплываются в кривой, жестокой полуухмылке. И Риз непроизвольно весь подбирается и ждёт, что вот-вот услышит: «ну что, скучал по мне, тыковка?». Сперва Риз не знает, как подступиться к Тимоти, как помочь ему выбраться из бездонной ямы, на дне которой погребено его собственное «я». По счастью, Тимоти сохранил рассудок — ни Элпис, ни Пандора, ни даже сам Красавчик Джек не смогли исказить его безвозвратно — и у него не развилось раздвоение личности. И Риз начинает постепенно соскабливать Джека с Тимоти, слой за слоем счищает фальшивую позолоту, обнажая мягкое, живое, настоящее. Тимоти больно; он растерян, он пытается защищаться, но Риз каждый раз терпеливо поправляет его, словно заново учит говорить за себя, от первого лица, от своего собственного имени, и не даёт соскальзывать обратно в бездну чужих желаний и чужого влияния. Кажется, это помогает и самому Ризу — занимает все его мысли и почти всё его время, не давая отвлекаться на собственные страхи и воспоминания; и так «допросы» незаметно становятся сеансами психотерапии для обоих. *** Новая жизнь вокруг неизбежно прорастает из обломков старой, время идёт, а Риз продолжает видеться с Тимоти. Тот уже давно не пленник — Дети Гелиоса сторонятся его, как чумного, но защита Риза и сила привычки заставляют их перебарывать открытую злость и просто игнорировать Тимоти. Того это устраивает; будни в «новом Гелиосе» почти ничем не отличаются от дней, что он провёл, блуждая по ледяным долинам Элписа и унылым пустошам Пандоры. Разве что тут безопасней и не приходится убивать ради пропитания; а ещё здесь есть Риз, и Риз возвращается к нему снова и снова, поддерживая уже сложившийся ритуал. Они не могут обозначить то, что происходит между ними; это не похоже на дружбу. Скорее уж, немое со_гласие, со_чувствие, со_переживание. Никто не способен к ним подступиться — даже Вон не знает, как поговорить с Ризом и как его поддержать; а у Тимоти тут вообще нет друзей. Оба изранены, измучены, покрыты шрамами изнутри и снаружи; и оттого один понимает другого с полуслова — инстинктивно, на зверином уровне. И то же самое, должно быть, их так неумолимо сводит — как взрывная волна сингулярной гранаты, тянет навстречу, не позволяя воспротивиться, лишая всяческой воли. Оттого же и возникает неясный, сперва едва различимый порыв, смутное желание зализывать друг другу раны. Сжиматься в один плотный и жаркий клубок. Сплетаться руками и ногами, и долгие часы проводить вот так вот вместе. Это — зарождающаяся, невысказанная потребность помочь. И то, что однажды они прямо посреди разговора замолкают одновременно и неловко, и кто-то первым несмело находит губы другого в поцелуе, который нутром желают оба, — не случайность, а неизбежность. Они не пытаются объяснить происходящее и придумать рамки, к которым можно будет всё привести; Риз, прикрыв глаза, не представляет на месте Тимоти настоящего Джека. Боль честнее желания — именно боль подталкивает их навстречу, и тем искренней их прикосновения. Оба знают, что не вынесут ещё одного предательства, и отчасти поэтому обмениваются осторожными ласками вместо слов, делят горячее и рваное дыхание, пока Риз, зажмурившись, шарит ладонями по груди Тимоти, по его плечам, и чувствует в ответ, что его подхватывают, тянут ближе, вовлекают в более полноценный и требовательный поцелуй. Пожалуй, они выбрали не самое удачное место — сюда, на оружейный склад, зайти может кто угодно. Но в полумраке, между полок и ящиков, пропитавшихся кисловатым запахом металла, в облачке пыли, взметнувшейся в широком косом луче, пробивающемся сквозь щель в досках, они целуются впервые — и на мгновение забывают обо всём остальном. Как дети, преодолевшие страх неизвестности, они льнут к друг другу, угловато, пока толком не понимая, как притереться, как сделать так, чтобы сложиться воедино, и Риз, когда они наконец разрывают поцелуй, решается открыть глаза — и встречает взгляд Тимоти, внимательный и тревожный. Красавчик Джек наверняка никогда ни на кого не смотрел так — и Риз, на мгновение обомлев, неуверенно проводит костяшками пальцев живой руки по щеке Тимоти, как будто хочет стереть эти чужие, лживые черты; и только самый дальний уголок его разума подначивает, дразнит нахально, высмеивает то, каким причудливым образом сбылась его давняя фантазия. Ничего не меняется, словно по волшебству, но это и не сказка; Тимоти чуть поворачивает голову и прихватывает ссаженные, сухие костяшки чужих пальцев, не целуя, а лишь смыкая губы, и почему-то по-прежнему не отпускает Риза, держит его крепко, но осторожно. И это не значит: «ты принадлежишь мне». Это просьба: «пожалуйста, не уходи». Риз остаётся — не может не остаться — и в груди у него щемит от противоречивого нагромождения эмоций. Он подаётся навстречу, и горячее неровное дыхание Тимоти щекочет его шею; Риз прижимается кончиком носа к чужой щеке, скользит еле уловимым касанием вдоль скулы двойника к виску, вдыхает запах его волос — ещё одна маленькая деталь, наверняка принадлежащая только самому Тимоти, — и чуть улыбается, чувствуя ответную ласку пальцев, лёгших на его затылок. Им некуда спешить, никто не прогонит их, не растащит в стороны, как раненых зверей, приткнувшихся друг к другу в поисках утешения. По нервным окончаниям, пронизывающим кожу, пробегает ток, покалывает, заставляет соприкасаться, тереться, делиться теплом — ещё несмело, но уже нетерпеливо. …У Тимоти обветренные, потрескавшиеся губы. Шершавые руки, натруженные оружием. Сердце, зачерствевшее от одиночества, сомнений и всего, через что ему пришлось пройти. Но он — не Джек; и это главное, что Риз успел понять. И впервые за долгое время оба наконец-то чувствуют себя на своём месте. Даже если они и не одни на тысячу миль вокруг, то, по меньшей мере, наедине хотя бы сейчас. А со всем остальным они найдут способ справиться.