house of memories

— Слушай, Риз, я… хочу тебе кое-что показать. Только не бойся, ладно? — говорит однажды Тимоти, пока они перетаскивают со склада ящики со старыми документами. Риз ставит одну из коробок на расчищенный стол и открывает; облачко книжной пыли и мельчайших частичек бумаги, истлевшей от времени и хрупкой как паутина, поднимается от стопки атласовских эскизов. Острый запах щекочет ноздри и Риз едва сдерживается, чтобы не чихнуть, поэтому отзывается на вопрос Тимоти с секундной задержкой: — Думаешь, тебе удастся меня испугать? В нормальной ситуации Тимоти отшутился бы, но сейчас он почему-то остаётся очень серьёзен и даже не улыбается. Как будто его секрет — ведь это наверняка секрет? — долго время терзал его и теперь он чувствует себя виноватым из-за того, что не рассказал раньше. Риз поднимает брови вопросительно и разводит руками, безмолвно прося закончить мысль. Тимоти мешкает, как будто не решается осуществить задуманное, а потом тянется к карману поношенной куртки. Риз успевает только подумать в очередной раз о том, что эту самую куртку — большую, не по размеру, явно с чужого плеча — Тимоти наверняка снял с кого-то здесь, на Пандоре. А потом его внимание переключается на предмет, который лежит у Тимоти в ладони и мерцает слабым прерывистым светом. — Что это? Часы? — Риз хмурится, не может определить природу этой странной вещи, беспомощный без своего ЭХО-зрения. Потом вспоминает, где видел что-то подобное раньше, и удивлённо поднимает взгляд на Тимоти: — Такие же были у Джека. — Нет. Да. То есть… дело не в этом, — Тимоти торопится высказаться, чувствуя, как Риз мгновенно напрягся, и повторяет: — Не бойся, хорошо? Он проходится пальцами по широкому боку шестиугольника и тот отзывается короткой вспышкой, прежде чем… — Джек здесь. Настоящий! — Всё верно, безбашенный Джек уже тут! Две голограммы декламируют это почти в унисон, вырастая буквально из ниоткуда по бокам от Тимоти. Одна — зеленоватая, более прозрачная, вторая, оранжево-красная, кажется опасней и ярче. Риз отшатывается так резко, что случайно сталкивает коробку с края стола, она падает и бесценные документы грудой вываливаются на пол; некоторые, возможно, бесповоротно испорчены, но Ризу сейчас не до того, чтобы оценивать потери. Он смотрит на Тимоти — глаза распахнуты широко, зрачки, пульсируя, как чёрные воронки, закрывают радужку — и, когда двойник пытается подойти ближе, защитным жестом вытягивает руку вперёд: — Пока не объяснишь, что это, даже не думай ко мне приближаться. Тимоти делает глубокий шумный вдох — набирает в лёгкие столько воздуха, словно собирается рассказать всё на одном дыхании: — Это боевые… приманки, их сделали для меня по приказу Джека. У них нет самосознания, нет… насколько я понимаю… даже продвинутого искусственного интеллекта. Риз, они не причинят тебе вреда, клянусь. Они… они для того, чтобы защищать меня, но в них нет ничего от Джека, кроме внешности. — Как и в тебе? — Риз, буквально сняв это у него с языка, медленно опускает робо-руку. Он всё ещё разглядывает голограммы с недоверием и вздрагивает от неожиданности, когда одна из них с громким звенящим хлопком исчезает, вырастая тут же на другом месте, чуть поодаль, и громко возвещая «Героя вызывали?». — Да, — Тимоти уверенно кивает, — возможно, даже меньше. Риз… Тот, успокоившись, настороженно наблюдает за одной из голограмм, застывшей на месте; похоже, вне боевого режима она и впрямь совершенно пассивна, отмечает он про себя. Воспоминания о том, как Джек поселился у него в голове, по-прежнему ярки, но два диджитал-Джека, судя по всему, не обладают зачатками свободной воли и терпеливо ждут указаний. — Риз, — настойчиво повторяет Тимоти и подходит ближе, не глядя касаясь модификатора и выключая голограммы, которые пропадают так же внезапно, как и появились. — Я не хотел ничего скрывать от тебя. Извини. Просто не знал, как рассказать раньше. — Всё в порядке, — Риз колеблется долю секунды, прежде чем положить руку Тимоти на плечо и слегка сжать пальцы. — Что-то подсказывает мне, что я не был бы в восторге. Непонятная ситуация, знаешь ли, когда к тебе на вечеринку сперва заваливается ещё-один-Джек, а потом заодно и двух приятелей приводит. Он до сих пор белый от испуга, но на щеках уже проступает румянец; Тимоти, убедившись, что Риз пришёл в себя, берёт его за руку — но не для того, чтобы сплести с ним пальцы. — Думаю, будет лучше, если это пока останется у тебя, правда? Риз смотрит на модификатор долго и внимательно, но он — просто вещь, просто объект («чип Накаямы тоже казался безобидным, да?», шепчет ехидный голосок в голове). Нет, не просто вещь, одёргивает он себя. Тимоти доверился ему, в то время как сам он… Стыд пронизывает Риза до костей, но он сохраняет молчание. И убирает фальшивые «часы» во внутренний карман пиджака — туда же, где лежит маленький клубочек искусственных нервов, тлеющий уголёк, оставшийся от яростного пламени. *** В биокуполе всякое чувство времени стирается. Здесь, в замкнутом изолированном пространстве, день перетекает в ночь так незаметно, что счёт суткам вести просто не удаётся. Риз никогда прежде не жил вот так — без чёткого графика, без необходимости просыпаться на работу каждое утро ровно в шесть тридцать, без совещаний по субботам и внезапных брифингов; на Гелиосе опоздание приравнивалось если и не к смертному приговору, то к отметке в досье «потенциального смертника». Дисциплина в «Гиперионе» и при Джеке была по-драконовски жестокой; но иногда, будучи в хорошем настроении, Джек прощал подчинённым мелкие огрехи. С другой стороны, порой он в ярости выбрасывал из шлюза и за меньшее. После смерти Джека, впрочем, всё странным образом стало ещё хуже, и Риз, как помощник Хендерсона и — по меньшей мере, в его собственных мечтах — наследник трона, рано или поздно, принял правила игры, не позволяя себе отступать от них. Здесь же он с изумлением понял, что ему гораздо лучше работается по ночам. Если, конечно, ночи в биокуполе вообще можно считать таковыми — даже в тёмное время суток лунный свет деревьев, огромных грибов и летучих медуз постоянно заливает все комнаты призрачным сиянием, и во всём заброшенном центре нет единого помещения — не считая, может, лаборатории и складов, — где действительно требовался бы искусственный свет. Риз пользуется этим и, перебравшись ближе к окну, чтобы не тревожить спящего Тимоти, порой до самого утра сортирует черновые эскизы, отбирая те, с которыми можно будет попробовать поработать, и иногда набрасывает свои. Дни и ночи сливаются в целые недели, Риз, сперва отмечавший их, потерял всяческое желание следить за временем. Это и не нужно — тут их быт стал напоминать настоящую сказку. С экзотическими декорациями в виде сада и великолепной подпольной библиотеки «Атласа». Тимоти был так счастлив, узнав об её существовании, что следующие несколько дней Риз носил ему туда еду, пока тот наконец не утолил свою долго подавляемую жажду чтения и не выбрался с охапкой книжек на свет божий. Теперь он время от времени он читает Ризу на ночь. В «Атласе» всегда большое внимание уделяли мифам, и Риз задрёмывает под причудливые истории про древних титанов и Стражей; про Олимп, золотую планету, и сотни божеств с давно забытыми именами. Конечно, если после дневных дел у них с Тимоти не находится сил на другие, даже более приятные вещи. Так и проходит время: в чтении, и разговорах, и работе над эскизами, и занятиях любовью; Риз начинает забывать о том, что за пределами купола остался большой и враждебный мир, место в котором им только предстоит отвоевать. Пока что он пользуется блаженной передышкой и берёт от нее всё. Он знает: нужный момент настанет только тогда, когда они оба наберутся сил и будут готовы. Может быть, на этот раз всё получится. Нет, не так: на этот раз всё получится, никаких «может быть». *** Риз, решив передохнуть, прижимается затылком к обшитой металлом раме окна и рассеянно смотрит перед собой. Сосредотачивается в полумраке на большой фигурке манеки-неко со светящимися фонариками глаз, которая покачивает лапкой, мерно, как маятник; её Тимоти увидел у Кассия — и сказал, что скучает по своей кошке; после оживленного и долгого обмена печальными историями, манеки-неко словно по волшебству появилась на столе в той комнате, которую Риз окрестил спальней — за неимением лучших вариантов — и с тех пор золотистыми глазами наблюдает за Ризом, когда тот засиживается за чертежами до самого рассвета. Какое-то время Риз смотрит на неё, словно ждёт, что мультяшная кошка оживёт, но та остаётся неподвижной — только белая лапка качается туда-сюда, тик-ток, тик-ток, — потом, поднявшись, чтобы размяться, отворачивается к окну. Сверкающие медузы сплетаются плавниками в воздухе, танцуют, похожие на огромные мягкие цветы; Риз, щурясь, глядит выше, представляя на месте свода купола, там, над деревьями, очертания огромной Н — фальшивой и прекрасной звезды. Но уже не может вообразить, как она точно выглядела, и в попытке вспомнить рисует её контур пальцем на толстом стекле. Риз вздрагивает, когда его обнимают со спины — Тимоти, проснувшись, подошёл к нему бесшумно, прижался горячими губами к шее, прямо под линией роста волос. Риз уже долго не стригся, и аккуратно уложенная причёска осталась где-то в прошлом, вместе с рабочим графиком и пластиковыми овощами в сэндвичах; теперь растрёпанные прядки щекочут его шею, уши, виски — и Тимоти приглаживает их, осторожно, стараясь не задевать лишний раз ещё не совсем зажившую рану на месте порта. — Опять ты не спишь, — голос Тимоти звучит ласково, без упрёка; Риз знает, что это искренняя забота, а не попытка подстроить его под условные рамки. Тимоти сам по себе такой: заботливый, чуткий, всегда знает, где нужно остановиться, и умеет по-настоящему слушать; Риз понимает, что любит его — нет, пожалуй, понимание пришло даже позже, чем само чувство. Риз ещё не говорил ему об этом; долго вынашивал это в себе, придумывал, как сформулировать — получалось всегда что угодно другое, от «ты молодец» до «спасибо, что поехал со мной», что-то осколочное, отрывочное, но не цельное — нет, цельное никогда. Риз очень хочет это исправить, но не знает, как сказать нужные слова как-то по-другому. И произносит их такими, какие они есть: — Я люблю тебя, Тимоти Лоуренс. Вот так вот просто — без привязки к разговору, без предпосылок, без предупреждения. И слышит, как звук едва слышно звенит в наступившей тишине. Обернувшись, Риз видит, как меняется лицо Тимоти. Как расширяются его зрачки — от страха? От неожиданности? От облегчения? Как он, выбитый из колеи, захлебнувшийся вдохом, открывает рот, чтобы что-то ответить. И тогда Риз приходит ему — и себе — на помощь. Прижимает тёплые пальцы к его губам: — Ты говорил, модулятор протянет ещё лет двадцать, может, тридцать? Тимоти, лишённый возможности говорить, только кивает, и Риз улыбается ему: — Значит, подумай пока — и прибереги слова на потом, хорошо? Я хочу услышать, как ты сам мне это скажешь. — Но двадцать лет, Риз, — мягко протестует Тимоти, чуть отстранившись и поцеловав его пальцы. — Ты ведь понимаешь, что это довольно долго? Риз снова отворачивается к огромному окну, и сад «Атласа», словно на ладони, лежит перед ним, простираясь фантастическим, сказочным царством на сотни ярдов вокруг. Здесь они сотворят свой новый мир — здесь поймают за хвост феникса, восставшего из пепла, и построят всё заново. — Ничего, — отзывается Риз тихо. Повторяет одними губами, шёпотом, эхом: «ничего». Тимоти крепче прижимает его к себе, благодарный, взволнованный; и Риз говорит, не то ему, не то самому себе: — Всё только начинается. Некуда спешить.