house of memories

Тимоти поглаживает его по груди, по бокам, медленно и мерно, и Риз, измученный, разомлевший от слишком сильного возбуждения, сам вскидывается навстречу, весь выгибаясь в почти бесстыдном стремлении оказаться ближе. Это уже превратилось в ритуал — прелюдия растягивается надолго, она может не прекращаться и вовсе, пока оба не потеряют терпение окончательно, но момент настаёт только тогда, когда вслух прозвучит первое «пожалуйста». Даже занятия любовью стали в каком-то смысле испытанием, думает Тимоти и не может не отметить, насколько это иронично; но здесь он чувствует себя на удивление в своей тарелке и впервые за долгое время понимает, что никто не оценивает его и ни к чему не принуждает. С Ризом он постепенно обретает уверенность в себе — и как не обрести, когда под его ласками Риз буквально тает, такой горячий, что даже воздух, кажется, дрожит и плавится, липко льнёт к распалённой коже? Ризу ожидание даётся трудно, он вспыхивает сразу, от пары слов, от нескольких прикосновений, всегда жадный до ласки, но Тимоти нарочито нетерпеливо проходится пальцами вдоль его ребер, от глубокого вдоха проступивших под кожей, высвобождается из цепкой хватки, недвусмысленно сводит колени Риза вместе, плотно-плотно, и проталкивается — Тимпожалуйстапожалуйстапожалуйста — таким горячим, таким твёрдым членом между его сомкнутыми бёдрами. Как будто не замечает, что Риз под ним весь извивается, трётся о простыни, выстанывает монотонно и сладко на каждом выдохе. Комната полнится отголосками шумных и рваных стонов, и шёпотом, и шелестом кожи о кожу; когда Риз наконец срывается на громкий, почти жалобный вскрик, умоляя продолжить, Тимоти исполняет его желание. Напоследок — ещё пара сильных медленных толчков, так, что головка члена, влажная от смазки, проходится вдоль промежности Риза, прежде чем весь ствол с оттяжкой, одним долгим сильным движением, проскальзывает по гладкой изнанке его бёдер, оставляя на коже мокрый след. И затем уже Тимоти — щедрый Тимоти, готовый дать Ризу всё, о чём тот только попросит, — по-настоящему входит в него, отпуская его колени, позволяя обнять себя ногами за талию. Ловит его стон, сцеловывает с пересохших губ, по-прежнему не в силах поверить, что именно его Риз так сильно хочет. Риз закрывает глаза, но не затем, чтобы представить Красавчика Джека. Риз закрывает глаза, потому что должен сосредоточиться на самом ощущении, а не на лице Джека. Риз не позволит Джеку украсть ни крупицы того, что Тимоти ему дарит так искренне, ничего не требуя взамен. *** Риза до сих пор преследуют кошмары. И сейчас ему снится, что Джек вернулся, что каким-то невероятным образом снова проник в его системы и душит Риза его собственной робо-рукой — та, словно неживой, враждебный объект, потеряла всякую чувствительность, металлические пальцы сдавливают трахею, и Риз хрипит, едва втягивая воздух широко распахнутым ртом. В груди у него всё горит, а мерцающая синяя голограмма, как мстительный призрак, нависает над ним, наслаждается тем, как он бьётся, словно рыба об лёд, в своей собственной смертельной хватке. Риз жмурится до слёз, выныривает из тёмной липкой трясины, и его всё ещё потряхивает от страха, когда он наконец понимает, что смог вырваться из кошмара. Он не душил себя — это невозможно, он ведь снимает протез на ночь, оставляя его возле кровати, и разве что ощущение фантомной руки может преследовать; просто заснул в неудобной позе, слегка пережав горло краем жёсткой подушки, и бессознательно додумал всё остальное. Но он не один в постели, и за несколько кратких мгновений, которые проходят до осознания, Риз переживает наяву ещё больший кошмар. Красавчик Джек рядом с ним; вот его лицо — без маски и такое живое, как будто голограмма шагнула за ним следом из сна. Сердце Риза сжимается, заходится отчётливым стуком, быстрым-быстрым; кровь так сильно шумит в висках, что он может поклясться, что не один это слышит. Красавчик Джек выдыхает мерно — сейчас он выглядит обманчиво уязвимым, но Риз, охваченный паникой, всё равно отшатывается слишком резко, со сдавленным всхлипом, и только затем понимает, что ненарочно задел Джека. Когда тот открывает глаза, поблёскивающие в мерцающем полусвете, Риз, испуганный, дрожащий, еле сдерживает крик. — Эй, — произносит Джек совсем не по-джековски, тревожно и торопливо, и ловит Риза, пока тот не успел выбраться из постели. Риз барахтается, сражаясь с ним, но «Джек», терпеливо снося пинки и попытки вырваться, обнимает его и прижимает спиной к своей груди: — Всё хорошо, Риз, всё хорошо. Успокаивайся. Он касается сухими тёплыми губами шеи Риза и продолжает шептать это снова и снова — «всё хорошо, всё хорошо» — как заклинание, и его объятия, пусть даже неумолимо крепкие, остаются ласковыми. — Не бойся, Риз. Его больше нет. Ты в безопасности, со мной. Слышишь меня? Всё хорошо. Ризу не сразу удаётся прийти в себя — а когда острый и мучительный, близкий к истерике страх отпускает его, у него уже нет сил на то, чтобы поговорить с Тимоти и извиниться за случившееся. Мало-помалу Риз снова проваливается в сон — на этот раз без сновидений — а ладонь Тимоти бережно проходится по его плечу, усмиряя глухую боль там, где пустое гнездо для протеза продолжает чувствовать отсутствующую руку, сведённую мнимой судорогой напряжения. …У Тимоти мягкие, ласковые губы. Осторожные руки с чуткими пальцами. И он никогда не причинит Ризу боли. У Тимоти доброе сердце, постепенно начинающее оттаивать, хотя он и боится предательства. Он — не Джек; и это главное, что Риз должен помнить, главное, что помогает им поддерживать хрупкое равновесие. Ночь почти на исходе; до утра осталось всего несколько часов. Когда наконец взойдёт солнце, станет легче; они оба это знают. Утром призрак Джека всегда исчезает, оставляя их в покое. *** У них с собой не так уж много припасов и вещей, но делить всё на двоих оказывается удивительно просто. К тому же Кассий, с радостью принявший их в биокуполе, помог им обустроиться. (С тех пор он появлялся всего раз или два — Риз всё пытается понять, из-за того ли это, что доктор сам по себе избегает частого общения, или же просто чувствует: между ними с Тимоти что-то происходит, что-то настолько тонкое, что сейчас в это нельзя вмешиваться никому). Кассий показал им — на случай, если надоест ужинать консервированным мясом скагов (пыльные банки с маркировкой «Атласа» на этикетке рядами выстроены на полках в кладовой) — безопасную часть сада. Ту, где можно без труда добыть что-нибудь из свежей пищи. Растения, над которыми Кассий работал здесь, плодоносят обильно и разнообразно — ни Риз, ни Тимоти и представить раньше ничего подобного не могли. Риз видел овощи разве что в сэндвичах из офисной столовой, и они казались пластиковыми и не имели ни выраженного запаха, ни вкуса; Тимоти повезло больше — его мама любила и умела готовить — но и для него экзотические фрукты в новинку. Питахайя, мангостины, прометейские персики — сперва Кассий разъяснил, что из этого стоит есть и в каком виде, а затем оставил их самих исследовать сад. — Иногда я скучаю по встроенному ЭХО, — говорит задумчиво Риз, срывая с низкой пружинистой ветки мелкие желтые плоды один за другим и ссыпая их в подставленные пригоршни Тимоти. — Было так удобно, знаешь, посмотрел на что-то — и вот тебе всё, что нужно об этом знать. Блага цивилизации, как-никак. — У тебя хотя бы было время, чтобы что-то рассматривать, — отвечает Тимоти, украдкой забрасывая один из крохотных персиков в рот и тщательно разжевывая неподатливую губчатую мякоть, невероятно сочную для такого маленького и невзрачного с виду плода. — Я вот большую часть времени проводил, то убегая от кого-то, то, наоборот, догоняя. Или что-нибудь взрывая. Сам понимаешь, тут не до фруктов. Обобрав верхнюю ветку одного куста, Риз перемещается к другому. — У Кассия должны были остаться хоть какие-то книги, правда? Или, может, хотя бы его собственные заметки, — размышляя вслух, он ненароком сжимает очередной персик слишком крепко и пальцы робо-руки давят гладкую мякоть в кашицу. Опомнившись, Риз смотрит на свою ладонь, не понимая, как это произошло, но Тимоти уже тянет его руку к себе, собирает сладкую мякоть языком, слизывает медовый, густой сок. Риз не чувствует прикосновений, но невольно возбуждается от самой возможности наблюдать; Тимоти не пытается быть соблазнительным — он не умеет этого и не любит притворяться, что умеет, — но Риз всё равно не сводит с него глаз. А потом говорит негромким, неожиданно охрипшим голосом: — Не хочешь пойти поискать? — Мы же не знаем, где все они мо— — Тшшш, — произносит Риз многозначительно, накрывая металлической ладонью чужой рот. — Пойдем поищем, Тимоти. Они не находят в саду никаких бумаг, но взамен случайно набредают на полянку среди сияющих деревьев, и трава густая, и душистая, и светится перламутровым блеском, и Риз, опускаясь, тянет Тимоти за руку; они тонут в переливчатом мерцании, и слова теряют всякий смысл, обесцениваются — остаются лишь прикосновения, и ласки, и немой разговор пальцев и губ. Риз слышит свои стоны будто бы со стороны, обнимает Тимоти крепче, пока тот движется в нём, неожиданно требовательно, и осознание окутывает его с ног до головы, пронизывает каждую частичку его разума. И Риз растворяется в этом ощущении, не позволяет себе бояться. Когда Тимоти, кончив, замирает, прижавшись губами к его шее и выдыхая часто и жарко, пока приходит в себя, Риз гладит его по волосам, и смотрит вверх, туда, где цветущие ветви деревьев сплетаются и покачиваются над ними, сливаясь в зыбкое марево. Так хорошо ему не было ещё никогда. И он не позволит ни единой душе — ни живой, ни мёртвой — забрать это у него. Он произносит то, что вызревает у него во рту, в горле, на языке. Складывает губы, беззвучно обрамляя слог за слогом. Тимоти, хоть и не может ничего услышать, поднимает голову и смотрит внимательно — но Риз только улыбается уголками рта: — Отдыхай. Но раздробленное, бесшумное я лю блю те бя ос тань ся со мной по-прежнему подрагивает в воздухе, эфемерное, как плавники (лепестки?) здешних флуоресцентных медуз, проплывающих над ними сверкающей стаей.