5. Поцелуй
4 апреля 2016 г., 23:59
Хованский не успел сориентироваться: всё произошло слишком стремительно и быстро. Земля будто ушла из-под ног, и всё, что он мог чувствовать – только чужая хватка и губы. Он моргнул, что-то неразборчиво промычав, но пальцы только сильнее сжали плечи, не давая даже малейшей возможности вырваться или пошевелиться.
Все мысли сами собой пропали из головы. Остались только страх и недоумение. Хованский передёрнул плечами, предпринимая последнюю попытку предотвратить всё это. Псих не знал, что делать. Он боялся отстраниться и увидеть в чужих глазах ненависть и осуждение. Он боялся ошибиться.
Но отдалился, впиваясь ногтями через рубашку в плечи, и тут же отпрянул, едва их взгляды встретились.
Хован застыл. Он отчаянно пытался осмыслить произошедшее, но не мог, и это раздражало. Он ничего не мог, только смотреть в глаза и не говорить ни слова. Псих сглотнул, прижимая к себе мелко трясущиеся руки. Это волнение было сейчас некстати.
Как знать, может быть, у него начинался приступ.
– Ты чего творишь? – севшим голосом произнёс Юра, разрывая тишину.
Псих попытался отвести взгляд, но не смог. Слишком долго он скрывался от самого себя и прятался за глупыми отговорками. Слишком долго не хотел признавать и видеть очевидного. Но насколько лучше стало от его спонтанного и необдуманного решения?
Хованский стрельнул глазами, коротко моргнув и поджимая губы, и его пронзило насквозь.
– Я… – не хотел, не это имел в виду, себя не контролирую? Псих мог сказать, что угодно, но он не собирался.
– Ты дурной? – чуть громче прохрипел Хован, бегая глазами по его растерянному лицу.
– Нет, я…
Псих криво усмехнулся, чувствуя, что это конец. Вот и всё, ну, он хотя бы попытался. Теперь он мог высказать всё это Хованскому в лицо, ничего не скрывая и не таясь. Лучше это, чем бездействие.
– Это всё ты виноват! – он проглотил застрявшие в горле слова признания, сменяя собственное разочарование гневом и стараясь казаться увереннее. – Ты-ты-ты! Каждый день что-то делал для меня, пытался быть добрым другом, относился со всей этой заботой и пониманием… Ко мне никогда так не относились. Ни к кому никогда так по-дружески не относятся.
На лице Юры проступил злой оскал, и он сорвался вперёд, сделав небольшой шаг, чтобы захлопнуть дверь за спиной разошедшегося Психа.
– Друг? Друг?! – он взметнул брови, чувствуя, как срывается собственный голос, и одёргивая себя, чтобы не ткнуть рукой ночному гостю в грудь. – Вот так ты это называешь? Ты пришёл ко мне домой, чтобы поцеловать меня, а затем назвать это дружбой, так, что ли?!
В ушах шумело, а щёки пылали. Нет, Псих определённо, совершенно точно и безоговорочно сорвался.
– Это ты позвонил мне в полночь и попросил отвезти тебя домой, потому что не знал, кому ещё позвонить! – Псих яростно занёс руку, проводя по затёкшей шее и волосам, ворочая головой и снова заглядывая в глаза Юре. – Это ты заставил меня поверить в то, что мы друзья! И сделал всё возможное, чтобы я перестал видеть в тебе друга!
Они замолчали. Псих почувствовал, как его прибивает к полу, а тело тяжелеет, и чуть тише продолжил, пряча взгляд:
– Прогулка по парку, разговоры по душам… Ты довёл меня до самого дома, чтобы потом развернуться и пойти к себе. Прекратил давить на меня отчётами. Перестал ужасно шутить – или я стал понимать твои шутки. Но если ты имел в виду что-то другое, то…
Он прикусил язык, чувствуя, как липнет к спине рубашка, и тихо вздохнул, не в состоянии унять дрожь в руках.
Прости.
Хованский понизил голос:
– Что ж, значит, я друг, который во всём виноват, – протянул он, злобно стискивая зубы и пытаясь казаться спокойным, после чего продолжил: – А ты не догадываешься, почему я всё это делал, а?
– В каком смысле? – уставился на него Псих.
– Знаешь, почему я тогда позвонил тебе? – стараясь не сорваться на крик, усмехнулся Юра. – Ты же понимаешь своим крошечным куском мозга, что я мог набрать кого-нибудь другого? Почему помогал на работе? Почему вместо короткого выбрал длинный путь, а, Псих?
Он отшатнулся в сторону, отрицательно махнув головой и не понимая: почему? Так глупо он себя никогда не чувствовал. Псих не мог понять, что от него хотят услышать, потому что ответа он не знал и не мог даже догадаться.
Хованский раздражённо ступил вперёд, вцепляясь рукой и сминая заботливо выглаженный матерью ещё неделю назад галстук. Вот и всё. Псих зажмурился, готовясь принять чужой удар.
– Какой же ты непроходимо тупой, – процедил сквозь зубы Юра, прежде чем потянуть галстук на себя и заставить Психа неловко дёрнуться, нагнувшись.
Он тут же почувствовал, как что-то влажное коснулось губ, и замер, едва распахнул глаза. Они навалились на входную дверь, но это было не так важно. Хованский сжал галстук, что побелели костяшки пальцев, и прильнул, целуя его.
Мысли застучали в голове. Целует. С какой стати? Почему? Псих едва заметно дёрнулся, даже не пытаясь вырваться, и вдруг замер, боясь пошевелиться.
То есть все эти намекающие вопросы, внимание, жесты он понимал правильно? Он не двинулся головой. Он не зря сорвался из дома и нагрянул к Хованскому, чтобы высказать всё, что скопилось внутри. Или Хован сам всё это время…
К чёрту, мелькнула в голове мысль. Псих потянулся руками, судорожно обхватывая его за талию и притягивая к себе. Пальцы зашарили по спине, путаясь в ткани, и он понял, как это хорошо, что он может навалиться спиной на дверь. Так они хотя бы не упадут, потому что ноги, кажется, его уже не держали.
Хованский потянулся руками, не разрывая поцелуй, к петле, развязывая галстук и кидая тот на пол, после чего принялся возиться с пуговицами рубашки. Что-то внутри Психа ухнуло, совершив кульбит. Но он был уверен в том, что ему абсолютно точно не хочется прекращать.
Поздно останавливаться, когда уже перешёл черту.
Псих оттолкнулся от двери, сокращая оставшийся между ними намёк на расстояние и забираясь взмокшими ладонями под ткань рубашки. Хован заметно вздрогнул от его прикосновения, но не отпрянул. Они запутались. В себе и во всём этом. Тем приятней им было найти столь желанный обоими ответ.
Двери в квартире Хованского были одинаковыми, массивными и выполненными из светлого дерева. Здесь можно было с лёгкостью заблудиться, и Псих не знал, куда им идти, увлечённо поддаваясь влиянию момента. Благо, Хованский этим не страдал, утаскивая его на себя и утыкаясь спиной в дверь.
Он потянул ручку вниз, и как только та щёлкнула, они влетели в спальню, спешно скидывая с себя одежду.
Бортик кровати уткнулся Хованскому в ноги. Он оторвался, жадно вдыхая, резко опустился на одеяло и потянул Психа за воротник рубашки следом за собой, откидываясь. В заплывших глазах немного прояснилось, и он моргнул, вглядываясь в чужое лицо под ним. Он не думал, к чему это всё идёт. Он вообще никогда не задумывался о подобном. Кто вообще мог помыслить, что он и Хованский когда-нибудь…
Тёплые ладони притянули его за лицо. Псих покорно прикрыл глаза, подаваясь навстречу, придерживая Хована за бёдра. Он мог дотронуться до него, ничего не боясь, не ожидая резкого удара или неловкой шутки. Ему хотелось коснуться Хованского, провести ладонью по выгнувшейся спине, выдохнуть ему в лицо, разорвав поцелуй.
Он вцепился путающимися пальцами в молнию чужих брюк, с резким звуком расстёгивая её и спуская скользящими ладонями штаны вниз, пока не откинул ненужную одежду в сторону, к валяющейся на полу рубашке. Псих коснулся его паха, и Хованский мгновенно отреагировал, выгнувшись в спине и зашипев.
Сколько в этом было противоречия. Но он не был против. Подаваясь бёдрами навстречу, забывая обо всём, о чём следовало бы помнить – кого это волновало?
Псих рвано выдохнул, скользя поцелуями по шее и раздвигая ноги. Он упёрся коленями Юре в бёдра и несдержанно провёл по ним руками, совершенно беспорядочно, стремясь коснуться его везде.
Хован перехватил его запястье, тихо простонав, и отстранился от лица Психа, чтобы в следующий момент обхватить влажными от слюны губами его пальцы и двинуть головой навстречу. Тот проследил взглядом за тянущейся от губ полупрозрачной ниточкой и прикусил мочку уха, спускаясь ладонью между ног Юры. Подрагивающие пальцы тронули головку, он сделал пару осторожных движений и горячо выдохнул.
Ночь обещала подзатянуться: никто не был к ней готов.
Но ощущение горящей кожи, рука, сжимающая волосы на загривке, тихое, умоляющее нашёптывание – определённо, они того стоили.
* * *
Псих проснулся с тихим стоном, с трудом продирая глаза. Тело немного ломило. Он резко сел на кровати, обеспокоенно оглядываясь по сторонам и понимая, что находится не у себя дома. Взгляд остановился на смятой простыне; место рядом с ним пустовало. Словно по мановению волшебной палочки в голове вспыхнули воспоминания, и он устало зарылся в волосы, чувствуя, как стремительно краснеют щёки. Сколько же он вчера сделал и наговорил. Псих медленно спустил ноги с кровати, неуверенно поднимаясь и ощущая лёгкое головокружение. Из окна открывался вид на пустующую улицу – он оглянулся: на часах мигала половина восьмого утра – и только редкие прохожие осмеливались рассечь лужи, ступив в них. Ему нужно было уходить? Бежать отсюда и не оглядываться, чтобы брызги летели в стороны, а потом жаловаться Доку на то, как его бесит дождь и мокрая погода? Псих прислонился лбом к запотевшему стеклу, глубоко вздыхая. Он не хотел уходить. Ровно настолько, насколько хотел остаться. И как бы бредово это сейчас ни звучало, но это было правда так. Интересно, куда ретировался Хованский – как-никак, квартира-то его. Псих вышел в коридор, наспех надев рубашку. Тут и правда можно было заблудиться, впрочем, у него была подсказка: приоткрытая дверь, откуда выбивалась едва заметная полоска света. Он рвано сглотнул, толкая её, и очутился в просторной комнате. Взглянул налево: пусто, диван, телевизор, всякие мелочи; направо… Хованский в задумчивости оторвался от лицезрения пустого стакана за барной стойкой и молча поднял на него взгляд. Его губы тронула едва заметная усмешка, глаза сощурились. – Проснулся? – Как видишь, – негромко ответил Псих, замявшись, прежде чем направиться к бару, растянувшемуся на всю стену, и сесть на стул. Он неловко положил локти на стойку, не зная, куда деть неловкость, себя и руки. Их с Хованским взгляды встретились, и Псих поспешил уставиться на столешницу, сглотнув. Глаза застыли на плетёной подставке для бутылок с вином, где, разумеется, не было ни вина, ни бутылок, ни чего-то, заслуживающего такого пристального внимания. – Мы вчера… – Переспали, – подпихнув рукой стакан по гладкой поверхности в его сторону, Юра дождался, пока тот остановится, ударившись о его ладонь. – Ты даже признался мне в любви. Кстати, крайне неумело: даже этого не сказал. Он метнул взгляд диким зверем и уставился на знакомую неоткрытую бутылку пива, рядом с которой стояла такая же, только опустошённая. Сколько времени прошло, а он до сих пор её не выпил. Что-то внутри жалостливо сжалось. Для кого бы он ни покупал эту вторую бутылку, Псих не ручался за то, что выпьет её, но хотел быть им. Он поднял голову, обхватывая себя за плечи, скорее инстинктивно пытаясь защититься и оградить себя, чем по-настоящему этого желая. Он подумал, что было бы, не найди он Хованского с утра в квартире. Что, если бы того здесь не оказалось? Мало ли, вышел, а может, скрылся по делам, деликатно намекая на дверь. Он бы ушёл или остался ждать? А если ушёл, то скрылся бы из его жизни? Или они списали всё на случай и влияние момента? Он не знал. Но ему и не хотелось знать, ведь он был здесь, а Хован сидел напротив, смотря на него в упор. И никто из них не собирался скоропостижно покидать квартиру. Это успокаивало. – А я вот, – Юра усмехнулся, придвигаясь и приближая своё лицо к его, обескураженному и удивлённому, – тебя люблю. Он наклонился ближе, легко касаясь губ Психа – даже не столько целуя, сколько трогая его, убеждаясь, что всё это реальное и не вымысел, что оно не растворится дымкой в его руках и никуда не исчезнет, а Псих не уйдёт прямо сейчас, сделав вид, что забыл всё, что было ночью. – Это даже пугает: ты же совсем поехавший. Даже сказать нормально этого не можешь, а я тут распинаюсь, хотя кто, по идее, должен. Он хмыкнул, неуверенно, будто сомневаясь в каждом сказанном им слове, и посмотрел застывшему без слов Психу в глаза. Тот впился в рубашку подрагивающими пальцами, не отводя взгляд. Только не сейчас. Он никогда не видел так много сразу: усталость и продавленные мешки под глазами, которые свидетельствовали о том, что кто-то всю ночь не спал, признательность и забота, неловкость и неподдельная искренность. Хованский рассмеялся. – Так и не скажешь этого? – отворачивая голову и не смея убрать собственных рук со стойки, спросил Юра. Он услышал эту нужду в его голосе. Что-то отчаянное и утомлённое. У него даже не было сил говорить из-за проведённых в молчании нескольких часов наедине с собой в компании чистого стакана, но он делал это, потому что им нужно было поговорить. Псих нуждался в этой капле спокойствия слишком сильно, и Хован это понимал. Пришло время отплатить ему услугой за услугу. Он сглотнул, накрывая чужую руку, лежащую неподалёку, своей и подаваясь вперёд. Стойка неудобно уткнулась в рёбра, но он это проигнорировал. Его волновала лишь эта усталая фигура напротив и больше ничего. Хованский приоткрыл губы, ловя и стремясь запомнить его поцелуй. Что за чёрт, поймал он себя на мысли. Слишком долго он сдерживался и пытался наладить эти дурацкие отношения, а всё решилось само собой, несмотря на то, каких усилий стоило ему держать пьяный язык за зубами и рассуждать о дружбе, в то время как хотелось совсем иного. Стоили ли все старания и усилия полученного результата? – Как же ты меня бесишь, – произнёс с придыханием Псих ему в губы, путаясь пальцами в кудрявых волосах и разрывая продолжительный поцелуй, чтобы потом прильнуть вновь, протолкнув через силу воздух в лёгкие. Не самое красноречивое признание в его жизни, подумалось Хованскому. Но, впрочем, и так сойдёт. Ведь, в конце концов, он словно прошёл все круги Ада, столько времени путаясь и петляя в них, и эти слова были спасением из его личного котла. Пусть даже от чёрта, превосходящего в гневе самого Дьявола. Руки опустились на шею, сминая волосы на затылке. Не самое красноречивое, но самое страстное признание, по всей видимости. Псих запустил пятерню в спутавшиеся кудри, прикрывая глаза и не думая останавливаться. Определённо.
