Пять самых неловких ситуаций и все вытекающие последствия

Из врагов в друзей, а из друзей во влюбленных – вот это, буквально, мой любимый путь. Я никогда не устану смотреть, как два персонажа, ненавидящих друг друга, ориентировочно начнут дружить, после чего это будет развиваться в чувства к друг другу и влюбленность. Это мучительное клише, и я хочу видеть это везде. ©

Сеанс психотерапии был нужен ему как никогда. Псих тяжело вздохнул, минуя лестницу: после болезни слабость ещё осталась. Ему хотелось поскорее очутиться в кабинете у Дока: попросить у него в кои-то веки совета или помощи, в которых он так отчаянно нуждался, или просто удостовериться в том, что он нормальный. Псих сосредоточился, считая пройденные ступени: один, два, три, четыре – всё, что угодно, лишь бы не думать о занимающих его голову вот уже больше недели мыслях. С того самого момента, как он встретился с Хованским в магазине, а затем они пошли, прогуливаясь, вместе и… Что? Псих остановился, зажмуриваясь, отгоняя назойливые образы прочь, и впился рукой в перила. Можно просто сосчитать до десяти, как Док и учил, и он сразу же успокоится. Один, два… нет. Нет. – Хован, я… – он закашлялся в трубку, не веря своему осипшему голосу и путаясь в репликах, будто не зная, что сказать; как сказать. – Заболел. Ни слова о том, что он на самом деле хотел узнать, предполагая реакцию. Было бы глупо об этом спрашивать, не так ли? Если бы хотел, Юра сам ему это рассказал, ведь они друзья: он сам говорил. Друзья же? – Да кому ты больной сдался? Отчёты всё равно сделаны. Отлёживайся. Голос проехался по ушам. Псих молча стерпел, прикусывая язык, чтобы не спросить о том, что правда его беспокоило, и шумно задышал в трубку. Тишина угнетала. Он никогда не думал, что может быть так тяжело выкинуть из головы настолько бредовую мысль, как эта. Он и правда больной. На голову. – Псих, ты там жив? – спросил едва обеспокоенно Хован, не подавая вида, словно это было в порядке вещей. – Ага, – он еле нашарил на дисплее кнопку и сбросил вызов, а после убито пробормотал: – И какого чёрта это вообще было? – кажется, и сам не до конца понимая, о чём он спрашивает: нелепом разговоре или обо всём, что произошло до него. Псих прислонился к стене, скатываясь. Что-то внутри кричало, столь очевидное, билось о стенки сознания и раздирало его надвое. Что-то, о чём он не хотел думать и признавать. Он наконец дошёл до спасительной двери, опустил ладонь, поворачивая ручку, и тут же удивлённо замер, смотря на удобно раскинувшегося на кушетке посетителя. Хованский не менее удивлённо сел, откладывая схваченную с полки наугад книгу по психологии, и вопросительно посмотрел на него. – А ты что здесь делаешь? – севшим голосом пробормотал Псих, из последних сил сохраняя исчезающее на глазах спокойствие. Ноздри предупреждающе расширились. Он сжал в кулаки руки, как мантру повторяя в голове надоевший ему счёт. – Это я у тебя спросить должен, – отозвался застанный врасплох Хован, приподнимаясь на локтях. – Док сказал, что сеанса может не быть. У него какой-то форс-мажор, я не особо вникал. Он опаздывает. Невротик попятился, прислоняясь к двери, и Юра обеспокоенно окликнул его: – Эй, ты как? – Да нормально, – повернул голову в сторону он, усиленно избегая взгляда Хованского. – Что-то непохоже. – Я сказал, всё нормально! – раздражённо выкрикнул Псих и стиснул зубы, чувствуя, что находится на грани. Он провёл большим пальцем по наряжённой ладони, сжатой в кулак, и выдохнул, успокаиваясь. – Нормально. Бывало и хуже, в любом случае. Подошёл к стеллажу, ощущая на себе пристальный взгляд Юры, и передёрнул плечами, стараясь от него отмахнуться. Казалось, тронь его пальцем – Псих бы взорвался, сметая книги с полок, хватаясь за голову и крича. Но он был на пределе: бессонные ночи давали о себе знать, хотя, казалось, с той самой вылазки они должны были прекратиться. Сначала всё так и было. А потом Псих пришёл к неутешительному выводу, что чувствует что-то, чего не должен, по отношению к Юре, и спокойствие сразу же улетучилось, вылетело в трубу и приказало долго жить. Он понял это не сразу. Осознание подобралось совсем неожиданно, в одну из ночей, когда он смотрел в потолок и старался не думать о неразрешённом. На самом деле, Хованский много чего для него сделал. В сознании сразу же всплыла картина, как он передал половину отправленных по факсу документов коллеге в то время, когда Псих был просто неспособен справиться с навалившейся на него работой. Недосып и первые признаки депрессии исчезли спустя некоторое время, но как давно это было и почему он никогда не задумывался об этом раньше? Почему Хованский вообще делал для него что-то подобное, если тогда он даже не задумывался о том, что они друзья? Псих заходил по кабинету, пытаясь прогнать мешающие мысли. Друзья. Ох, если бы! Это начало преследовать его в тот самый день, когда он слёг с температурой дома. Он размышлял много и долго, пока не понял, наверное, самое потаённое и страшное. Даже подумать об этом было сложно, какое уж там произнести. Но он… влюбился? Псих схватился за голову, громко выдыхая и забывая, что он в комнате не один. – Если будешь с таким упоением топтаться по кабинету, проломишь пол и провалишься в самое пекло ада, – вкрадчиво произнёс Хованский с лёгкой полуулыбкой, пытаясь спрятать за ней своё волнение и какое-то удивление; по спине пробежал холодок и приятные мурашки, и Психу стало жутко от самого себя. – Хотя, не спорю, с таким психозом жизнь уже давно ад. Он попытался рассмеяться, но выдавил лишь ухмылку, прищурившись и вздыхая. – Сядешь ты уже наконец или как? Псих нервно сглотнул, медленно направляясь к Ховану. Тот неотрывно проследил за его движениями, пока истерик не оказался так близко, что для того, чтобы видеть глаза, нужно было лишь задрать голову, и отвернулся, исследуя задумчивым взглядом книги. Псих замер, переминаясь с ноги на ногу, прежде чем опуститься в докторское кресло. Он не знал, что тут может быть так удобно сидеть. Хованский зевнул, прикрывая рот рукой, и провёл по написанным Фрейдом корешкам пальцами. Замер, отняв их, и прислонился спиной к кушетке, удобнее укладываясь и утыкаясь бездумным взглядом в стену, который почему-то показался Психу таким глубоким. Псих никогда не думал о ком-то в таком плане. Как бы стыдно – вопрос в том, а стыдно ли? – ни было признавать то, что он никогда толком даже не влюблялся, какие уж там отношения, он и не подозревал, что можно так полюбить кого-то. Кого-то настолько похожего и в то же время полностью противоположного, кого-то, как Хованский, ведь не он ли шутил, как только находятся женщины, ведущиеся на него? Этот кто-то был рядом. Так близко, но он не мог позволить себе протянуть руку. Не мог позволить себе сорваться и перейти черту. Что вообще Псих мог себе позволить? Наверное, только молчать. В этой тишине дыхание казалось непозволительной роскошью. Слышать его. Испытывать и накалять воздух. Псих подумал, что эта забота в голосе и прослеживающееся в движениях волнение дорогого стоят, но тут же одёрнул себя, грустно напоминая, что всё это просто выдумки его больного воображения и печальный бред. Он влюбился. Кажется, безнадёжно. И в кого, спрашивается? В него? Ну почему он не мог, как обычный, нормальный человек, найти какую-нибудь милую девушку, начать общаться с ней, познакомиться с её родителями, прогуливаться в парке по вечерам, затем поцеловать её и… Он нахмурился, нервно сжимая в пальцах полосатый галстук. Его щёки и лоб едва заметно вспыхнули, и он мотнул головой, прикусывая язык. Почему-то захотелось сделать это. Притянуть Хована к себе за грудки, сминая его рубашку, и прильнуть, остервенело целуя. Но только захотелось. Как он вообще мог сделать это? Псих бы попросту не решился. Ему не хватило бы духу на подобное. Он думал, что было бы проще усмирить накинувшийся на него жар, но Психу никогда не шло думать. И влюбляться, наверное, тоже совсем не шло. Но что это было? Всего лишь его бессмысленные, никчёмные оправдания. Он нервно хмыкнул, пряча свой взгляд на полу. Насколько нужно было отчаяться, чтобы забыть назначенное время сеанса? За какое время, проведённое отдалённо, он решил, что молчание – лучший из вариантов? А ведь оно не было, совсем не было. Быть может, сама эта сомнительная влюблённость и была отчаянием. Может, он никогда бы этого не почувствовал. Может, ему было просто одиноко, а Хованский по счастливой или не очень случайности вдруг оказался рядом. Псих притронулся рукой к своему плечу, бесшумно выдыхая, и грустно усмехнулся. Кажется, именно так это и произошло. Он просто скрасил его одиночество, и Психу хватило этого, чтобы упасть. Оступиться и рухнуть в эту пропасть. Он влюбился, будто мальчишка, совсем позабыв о том, как это будет сложно. Как нужно переступать через себя. Бороться с собственным отторжением, а потом и такого рода желаниями. Чего там, Псих никогда о таком не думал и даже не подозревал. Да и откуда ему? Он покосился на Хованского, упорно вглядывающегося в готовую в любой момент распахнуться дверь, и что-то внутри него ёкнуло. Какая-то эмоция на его лице, а может быть, неплотно сжатые губы и сцепленные в замок руки, лежащие на груди, всколыхнули в нём это чувство именно сейчас. Так некстати. Слишком проблематично. Псих провёл рукой по лбу, смахивая чёлку, и в последний раз оглянулся на Юру. – Мне пора, – стараясь как можно незаметнее отвести взгляд, проговорил Псих. – Кажется, я перепутал день. – Раньше мы с тобой часто сталкивались на сеансах, – заметил, мгновенно отвлекаясь от книжек, Хован, словно только и ждал, пока тот заговорит. Псих пожал плечами, прежде чем удалиться из кабинета и ринуться вниз по лестнице к выходу. Незамедлительно к свежему воздуху. Он не хотел думать о том, что Хованский был рядом. Что если бы он решился, то мог бы просто взять и сделать то, за что наверняка бы себя корил, но даже это было лучше бездействия. Псих переступил порог своей квартиры. Одинокой, пустой квартиры, которой не хватало чего-то. Или кого-то. И тут же хлопнул дверью, выбегая оттуда прочь, словно ошпаренный. Его тормоза сдали. Ему надоело оттягивать минуты до неизбежного. Надоело ненавидеть себя и других за то, что он делает это. Надоело чувствовать себя ненужным и опустошённым. Ему надоело сходить с ума по кому-то так сильно и мешать себе решиться на безумный поступок, даже если он казался ему самому неправильным. – Псих? – Хованский даже не успел ничего сообразить, когда открыл дверь, и только в голове его пронеслось «Что ты здесь делаешь?», как чужие руки легли на плечи. Пальцы сжали ткань, его потянули на себя и крепко поцеловали.