Причина причин

       Изящные пальцы, сжимавшие холодный камень, заледенели. Это как будто удивило Майрона. «Во всём свои изъяны и преимущества», — подумал он, имея в виду свой опыт пребывания в бестелесном состоянии и нынешнем обличье. Тело требовало тепла и пищи. Майрон послал прощальный взгляд в сторону Одинокой горы и, вздохнув, вернулся в свои покои.        Он равнодушно оглядел свидетельства своего разрушительного гнева: мебель самой искусной работы была разбита, изумительные гобелены разорваны в клочья, хрустальные зеркала усыпали пол мелкими осколками, что поблёскивали в свете сотен свечей. Майрон криво усмехнулся: как удивились бы мастера, узнай они, где нашли свой последний приют созданные ими произведения! Изделия самых лучших умельцев — гномов, эльфов и людей — незримо прибывали в замок. Майрону нравилось окружать себя красивыми вещами, носить роскошную одежду, лелеять свое вновь обретённое тело.       Он, один из лучших учеников величайшего мастерового — Ауле, сам был превосходным мастером и обладал изысканным вкусом. В конце концов, Нолдор во многом ему обязаны в части своей искусности. Так давно это было, что мало кто помнит. Впрочем, тем лучше. Чем меньше помнят его настоящего, тем свободнее он в своих действиях. Невежды современности считают, что тёмный властелин до сих пор не вполне материален, а когда был таковым, то был подобен оркам в своем образе жизни и предпочтениях? Оркам! Майрон ещё раз обвёл взглядом зал и заливисто рассмеялся. Оркам! Да он даже мяса не ест!       Глупцы в самом деле воображают, что ему, жившему среди Валар с начала мира, готовят и прислуживают эти смрадные уродливые твари Мелькора? Зачем так оскорблять свой взор? Майрон предпочёл бы окружить себя эльфами, но эти гордецы не годятся в слуги. Что за тоска — видеть вечно сжатые в неповиновении губы и опущенный вниз ненавидящий взор на невозмутимом точёном лице.       С людьми нет таких хлопот. Всё необходимое, всё самое лучшее, включая продукты, одежду и утварь, покупалось людьми и у людей, людьми же передавалось из рук в руки, путая следы, пока не попадало прямо в покои хозяина Дол Гулдура. Люди… с ними так просто: не соблазнишь — так купишь, не купишь — так запугаешь, не запугаешь — так убьёшь.       Его прислугу тоже составляли люди. Обычные смертные: они рождались, росли и старели в замке, и никакой жизни кроме той, что у них была, не знали и не желали. Поколения сменялись поколениями, не зная толком, кому, в сущности, они служат. Люди из прислуги были очарованы хозяином, хоть и знали его крутой нрав.       Подземелья Дол Гулдура хранили в себе множество секретов. Среди них — огромный зал, где тёмный властелин, когда пребывал в дурном настроении, устраивал кровавые побоища между орками. Сколько бы бойцов не начинало бой, выжить мог лишь один. Победитель удостаивался награды — слов одобрения из сладких уст повелителя. И чем хуже было его настроение, тем больше орков. Их чёрная кровь потоками стекала в отверстия меж плит пола и дальше — в речку, что протекающую глубоко под холмом.       В подземных галереях и залах, где обитали орки, обычно было шумно, что составляло резкий контраст с самим замком, неизменно погружённым в тишину, лишь иногда нарушаемую вспышками гнева хозяина.        Прислуга носила обувь, подбитую войлоком, что приглушал звук шагов, говорила на чёрном наречии тихо и только меж собой. Господин обычно отдавал распоряжения лёгким взмахом руки или кивком головы, не прибегая к словам, и, если в его покоях изредка звучал его чарующий голос, то это была певучая эльфийская речь.       Майрон вышел из зала, сделав лёгкий жест в направлении беспорядка, что означало: «Убрать». Стараясь быть невидимками, слуги бросились исполнять приказ, а их господин, шурша по каменным плитам пола бархатом своего роскошного длинного одеяния, последовал в другой зал, где его ждал накрытый стол.        Ел Майрон редко и мало, и только потому, что так было необходимо для поддержания его тела. Процесс принятия пищи его мало привлекал. Единственное, что ему нравилось по-настоящему — сладкое вино из эльфийских погребов. Вина Ривенделла, Лориэна и Мирквуда доставлялись к его столу и были в равной степени хороши, но сильно отличались друг от друга вкусом и ароматом.       Рубиновый напиток Мирквуда заключал в себе ласковую пряность ягод летнего леса и морозную свежесть горного воздуха. Любимое вино Трандуила. Это вино Майрон не пил — он его созерцал, вдыхал аромат, словно целуя, смаковал, прикрыв глаза и загадочно улыбаясь. «Мелькор определённо поспешил с выводами. И в этом несовершенном мире можно найти для себя приятный вкус», — подумал он, имея в виду не только вино…       Мысли вернулись к палантиру, жестоко обманувшему томительные ожидания своего хозяина, что  вызвало в последнем вспышку гнева. Уже несколько месяцев Майрон напряжённо всматривался в безжизненную глубину «видящего камня» в надежде разглядеть в ней знакомый манящий облик. Но камень был слеп, как любой из тех, что составляли стены этой крепости.       По всей видимости, «глаза» второго палантира были предусмотрительно закрыты каким-то непроницаемым покровом — Трандуил заботливо берёг своё личное пространство от чужих глаз. «Раньше он был менее осмотрителен», — при этой мысли сладкие от вина губы растянулись в соблазнительной улыбке.       Вернулись пленительные воспоминания о видениях, что Майрону дарил палантир, пока владыка Мирквуда не заподозрил, что туманная глубина магической сферы может «смотреть» независимо от желания её обладателя.        Два палантира: из Аннуминаса (что был теперь в покоях Трандуила), ещё один — с вершины Амон Сул (в него тщетно всматривался дни и ночи Майрон), не утонули вместе с последним Арнорским королём, но тёмный властелин постарался, чтобы все так думали.       Мысли Майрона вновь унеслись в прошлое.       Разлучив лесного короля с возлюбленной, хозяин Гундабада продолжил наблюдать за Трандуилом с вершины Амон Ланк, предвкушая, как будет мучиться эльф. Шли годы. Жизнь в Эрин Галене текла своим чередом, и не слишком проницательному стороннему наблюдателю могло показаться, что в ней ничто не изменилось. Но Майрон не был таковым. От его взора и слуха не укрылись перемены. Спустя годы обычно звонкие голоса лесных эльфов притихли, невидимая тень траура накрыла чертоги короля.       Давным-давно отзвучала изумительно красивая и невыносимо печальная песнь плача, которой эльфы выражают свою скорбь, провожая своих ушедших близких. Лес погрузился в тишину. О королеве не упоминал никто со времени её исчезновения. Молчал король. Молчали эльфы. Молчал малыш. После перенесённого потрясения он за несколько лет не произнёс ни слова; беззаботный и резвый ребёнок стал молчалив, задумчив и бесконечно одинок.       Отец как будто отстранился от него. Винил ли он сына в случившемся? Никто не знал. Но всем было известно, что именно детская забава принца привела его мать в западню. И ребёнок нёс на своих хрупких плечиках этот груз. Он знал, что ослушался, знал, что погибли воины, но он не понимал, почему мать покинула его. На этот не заданный вопрос ему никто не дал ответа. Отец почти не говорил с ним и  смотрел будто сквозь него, не видя.       Король стал редко покидать свои покои, и в те нечастые мгновения, когда он выходил, пытливый взгляд наблюдателя отмечал как прежде, гордо поднятый подбородок, по-прежнему ослепительно красивое лицо, всё так же мерцающее золото волос и полные достоинства движения. Лишь рот, который больше не трогала улыбка, казался будто вырезанным в мраморе, а в глазах застыла вечная зима.       Майрон, сам не зная, почему, все эти годы не ощущал удовлетворения. Его враг страдал — чутьё злого гения не обмануть. Но отчего-то не было триумфа. Быть может, нужно было больше — увидеть врага сломленным, уничтоженным? Увидеть, как поникнут его плечи, а глаза лишатся зрения от выплаканных втайне слёз? Увидеть, что ничто не радует эльфийского владыку, даже с годами возмужавший достойный сын?        Быть может, стоит время от времени посылать королю по одному из пальчиков, что  так любил он целовать с улыбкой? Ставших почти прозрачными пальчиков той, что медленно угасала в глубине горы в одиночестве, в неведении о судьбе сына, лишённая дневного света, на протяжении столетий не видящая никого кроме противных эльфийскому взору орков. Майрон ни разу не взглянул на неё. Он сделал так, как пожелал — стёр лишние штрихи с картины.       В конце концов, он отказался от затеи возвращать королеву по частям. Для всех она исчезла в недрах горы, её уже давно считают мёртвой. Владыка Эрин Галена при всей своей мудрости и магии не мог знать, что сталось с его любимой — слишком глубоко гномы строили застенки Гундабада, чтобы эльфийская мысль могла проникнуть туда.       И Майрон спрашивал себя: «Зачем узница до сих пор жива? Что можно выгадать её жизнью? Обменять её жизнь… на что? Что такого ценного может предложить бессмертному духу король Трандуил? Кроме самого себя…»        При этой мысли Майрон вновь ощутил хорошо знакомый порыв взвиться вихрем и унестись подальше в горы. Что-то непоправимо, бесконечно было не так! Отсутствие ясности и порядка лишало покоя. Приняв решение, дух понёсся в Гундабад.       Чтобы покончить с сомнениями, тёмный властелин отдал распоряжение: узница должна умереть. Как именно — решать палачам, господину это безразлично. Тело её должно исчезнуть. Удаляясь прочь от командующего гарнизоном, повелитель постарался отогнать от себя мерзкое видение того, как довольно ухмыльнулся огромный орк, чьи глаза сверкнули странным огоньком… Майрон хорошо знал этот огонёк в глазах смертных. Это была похоть.       Шло время, армия Гундабада росла. Тёмный властелин тайно возвращал свою силу и влияние. Дымка в небе над Рованионом держалась уже несколько столетий, лишь иногда исчезая на короткое время. На время, что требовалось духу для того, чтобы восстановить свое равновесие среди горных вершин и вновь вернуться к созерцанию леса.       Века скорби не изменили облик эльфийского владыки, не подточили его силы, но превратили короля почти в затворника. Майрон видел его невыносимо редко; и месяцы, годы, десятилетия мучительного ожидания очередной встречи слились в одно неразличимое пятно.       Спустя века страданий Трандуила, даже предав ужасной смерти его любимую жену, злой гений так и не ощутил желанного торжества. Странные порывы всё чаще уносили дух в горы, но он неизменно возвращался к холму Амон Ланк, словно его тянула туда невидимая нить.        Метания чередовались с напряжённым ожиданием до тех пор, пока он не осознал, что уже не может, как прежде парить прозрачной дымкой в облаках. Близость Кольца сделала свое дело — дымка стала отбрасывать тень. Майрон вновь медленно, но верно обретал плоть.       Это обстоятельство поставило его перед вопросом о месте обитания. Гундабад был прекрасно укреплён и искусно выстроен прежними хозяевами, его сводчатые залы невероятных размеров и красоты могли стать достойным жилищем. В этом великолепном подземном дворце имелась своя прелесть. Но Майрону была невыносима мысль о том, как далека эта гора от Ирисных Низин, Кольца и… от чертогов Трандуила. Трандуил…       Истина, что повсюду неотступно следовала за Майроном все эти столетия, вдруг открылась ему. Сколько бы  ни старался он гнать от себя мучительные мысли, как бы ни пытался скрыться от них среди высоких гор, какие бы стены доводов ни возводил вокруг себя, теперь он был вынужден признаться самому себе в том, во что отказывался верить. Он одержим. Он, высший дух, могущественный майа, считавший себя выше всяких чувств и всех народов, отчаянно, нестерпимо желал любви.       Любви мужчины.       Эльфа.       Лесного короля.       Трандуила.       Утрата Кольца, потеря плоти, века изгнания не стали для Майрона потрясением бо́льшим, чем вдруг открывшаяся правда. Что делать с этой правдой, он не знал. Но впервые за минувшие столетия дух не тянуло искать покоя среди гор. Порядок и ясность вернулись в его мысли, принеся с собой долгожданное облегчение.       Веками терзавший его образ вдруг стал сладчайшей из грез. И не было вопросов: «Почему? Почему эльф? Почему мужчина? Почему именно он?»        Ибо не было ответов.       Лишь жажда: видеть, слышать, обладать…