Дело принципа

***

      Хороший агент пойдет на все, чтобы достойно выполнить миссию. Хотя стоит ли упоминать достоинство, когда раздвигаешь ноги перед объектом ради дела и отдаешься ему как обычная шлюха, даже не получая никакого удовольствия, а порой и вовсе утопая в отвращении к самому себе? Наполеон привык к этому, более того, очень неплохо с этим справлялся. Не было даже никакой разницы — трахаться с женщиной или с мужчиной, пусть иногда приходилось подставляться крайне малоприятным типам, но все же он мог делать это без особой эмоциональной вовлеченности. И его начальство, что в ЦРУ, что в АНКЛ, активно пользовалось этой его особенностью, подкладывая в чужие койки ради добычи информации или укрепления доверия. Потом иногда приходилось часами стирать с себя чужие следы в горячей ванне, снова восстанавливая по кусочкам самоуважение, но Соло было не так просто сломать.       Совсем другое дело — Илья. Наполеону страшно даже представить его реакцию, если Уэйверли вдруг придет в голову вообще предложить Курякину нечто подобное. Русский определенно не станет это терпеть. Соло представляет себе яростный взрыв и искреннее недоумение в глазах, оскорбленное выражение лица и сжимающиеся кулаки, чешущиеся, чтобы превратить все вокруг в руины от избытка отвращения. Он и не рассчитывает, что Илья может среагировать на такое допущение как-то иначе. А уж тем более Наполеон не верит, что существуют обстоятельства, при которых Курякин мог бы согласиться на это.       Поэтому, когда Александр, озвучивая их новые легенды и перечисляя предположительные задачи, внезапно заявляет, что русскому агенту придется взять на себя соблазнение объекта, Соло решает, что у него слуховая галлюцинация. Определенно точно ему это послышалось. Американец еще был готов допустить, что Илья взялся бы за обольщение какой-нибудь важной для дела женщины, но уж никак, ни в коем случае, Курякин не станет связываться с тем человеком, чье лицо красовалось на приложенной к досье фотографии.       Стоит пояснить, что на этот раз их объектом оказался один испанский криминальный деятель, прочно обосновавшийся в Лондоне и плетущий оттуда паутину своих незаконных преступных делишек. Это был пятидесятилетний обрюзгший бодрячок-гомосексуалист, предпочитавший в постели только доминирующую позицию безо всяких исключений. И соблазнение вот этого типа Уэйверли поручал категоричному, вспыльчивому русскому агенту. Соло всерьез начинал сомневаться в адекватности англичанина.       Наполеон шокированно перевел взгляд на своего коллегу, как только эти чудовищные слова сорвались с губ их начальника, панически анализируя, как предотвратить расщепление Уэйверли на кусочки, и просто остолбенел, натолкнувшись на совершенно невозмутимую реакцию Курякина. Илья спокойно кивнул, давая понять, что принял информацию к сведению, и даже задал несколько уточняющих вопросов по поводу того, что именно от него требуется. — Я полагаю, придется зайти достаточно далеко, чтобы расположить сеньора Гренциаля к себе, — равнодушно продолжал Александр. Похоже, озвученное поразило только Наполеона, а для остальных присутствующих в комнате все было вполне в рамках дозволенного. И все-таки Соло никак не мог принять, что подобное возлагалось на Илью. — Вам не кажется, что я мог бы заняться нашим испанским другом в данной ситуации? — американец старательно пытался переключить внимание на себя, но это было не так-то просто. — При всем уважении, мистер Соло, но вы совершенно неподходящий типаж. Энрико предпочитает блондинов с ярко выраженным арийским колоритом, и в таком случае ваш коллега крайне удачно соответствует заявленным характеристикам, — голос Уэйверли звучал все так же холодно, когда он безапелляционно пресек отчаянную попытку Наполеона переиграть распределение ролей. — Я справлюсь, можешь не сомневаться, ковбой, — Илья смерил его скептическим взглядом, словно в самом деле не понимал, в чем вообще заключалась проблема. На это Соло смог лишь механически кивнуть, хотя внутри него все вопило от абсурдности происходящего.       Они покинули кабинет начальства, а Наполеона все никак не отпускал когнитивный диссонанс. Может, Курякин просто не понял, что ему придется трахаться с этим типом, и поэтому так спокойно, даже слишком адекватно воспринял задание? — Илья, — Соло не удержался и окликнул русского, обращая на себя внимание. — Ты ведь понимаешь, что речь шла про постель? Он неотвратимо ждал наконец вспышки ярости, проблеска осознания, ужаса — чего-нибудь предсказуемого, но так и не дождался. — Да, я прекрасно это понял, — сквозь зубы процедил Илья, всем своим видом давая понять, что Наполеону пора прекратить эти странные поползновения.       Курякин сверкнул своими пронзительными глазами, когда Соло вновь открыл рот, чтобы добавить что-нибудь еще, и, дернув плечами, отвернулся. Похоже, он всерьез начинал злиться из-за проявленного американцем участия и излишней настойчивости. Наполеон захлопнул рот, решив не нарываться раньше времени и посмотреть, как события будут развиваться дальше.

***

      Преследуя объект, они оказались на подпольной гей-вечеринке в одном из самых вонючих и темных районов Лондона. Испанец проводил время в особом клубе для богатых гомиков, на который невозможно было наткнуться без специальной наводки. Это было частное и, конечно же, закрытое заведение, но агенты без проблем получили туда приглашение. Наполеон иногда недоумевал от того, как легко Уэйверли удавалось добыть входной билет даже в такие, казалось бы, совершенно недоступные места. Хотя для Габи проход туда в любом случае был закрыт, и девушка должна была курировать ситуацию, сидя в машине неподалеку.       Преодолев длинную расшатанную железную лестницу, они наконец попали в запретное царство голубого разврата и безвкусной роскоши. Даже привычному к пристальному вниманию к своей персоне Наполеону становилось неловко от ощущения всех этих липких взглядов старых, бессовестно богатых и оттого считавших, что им все дозволено, извращенцев, которые оглаживали все его тело, источая постыдное вожделение. Конечно, они старались держать себя в хоть каких-то рамках приличия, но все же без стеснения позволяли себе смотреть и облизываться, выбирая очередных жертв на роль своих молодых любовников, страстно жаждущих залезть к ним в койки, чтобы ухватить хотя бы маленький кусочек денежного пирога для удовлетворения своих алчных амбиций. Соло казалось, что Илье это должно быть особенно противно — когда его тело рассматривали как товар, однозначно намекая на постельное продолжение заинтересованными взглядами, но Курякин продолжал его удивлять. Русский вел себя спокойно и крайне непринужденно, будто даже начиная вливаться в атмосферу и срастаться с ней.       Соответствуя своей новой, крайне непривычной для него роли стороннего наблюдателя, Наполеон остановился у стены неподалеку от объекта и ненавязчиво следил за происходящим, в частности, конечно, за поведением своего напарника. И это самое поведение настолько выбивалось из сложившегося шаблона, что Соло не удержался и взял у пробегавшего мимо учтивого официанта бокал с каким-то крепким алкоголем, подозрительно принюхиваясь, прежде чем отпить хоть глоток, чтобы убедиться, что спиртное не содержит никакого сюрприза в виде дурманящего рассудок наркотика или стимулирующего животное влечение афродизиака. От подобного заведения всякого можно было ожидать. Отхлебнув немного горячительного, он привалился к декоративному камину и вперился взглядом в Илью, который полностью перевоплотился и разыгрывал теперь целый спектакль, в котором даже посвященному в ситуацию Наполеону было сложно уловить подвох.       Илья пошел в сторону диванов, где расположился объект в окружении своих друзей, заставляя Энрико сразу зацепиться взглядом за его стройную высокую фигуру. Но Курякин сделал вид, будто не заметил оценивающего взгляда испанца, и просто прошел мимо. Соло отметил, что движения русского стали мягче и плавнее, он даже слегка покачивал бедрами, и это так не вязалось с привычным образом Ильи, что Соло задушенно отпил еще алкоголя, унимая непонятную тревогу и отчаянно борясь с собственным когнитивным диссонансом. Происходящее казалось ему каким-то диким сном, выданным воспаленным сознанием — настолько Курякин разнился от того, к чему он привык за время их совместной работы.       Продолжая оставаться в поле зрения Энрико, Илья подошел к группе каких-то людей, что-то увлеченно обсуждавших в стороне, и ненавязчиво влился в разговор. Похоже, Курякин и в самом деле подходил под типаж испанца, потому что Гренциаль все чаще и чаще отвлекался от своих мерзко хохочущих друзей, то и дело окидывая Илью взглядом, впитывая в себя его очертания. Наконец, он нетерпеливо щелкнул пальцами, подзывая таким образом одного из своих молоденьких исполнительных подхалимов, и что-то шепнул ему на ухо. Мальчишка молниеносно подлетел к Курякину и передал послание, кивнув в сторону своего почтенного господина, который все так же пожирал Илью взглядом, теперь уже не отрываясь и вовсе не обращая внимания на окружавших его людей. Курякин ответил на этот взгляд легкой томной улыбкой, которая, казалось, сама собой расцвела на его лице, вгоняя Наполеона в еще больший шок.       Илья выглядел чертовски соблазнительно, буквально перерождаясь на глазах, стремительно обрастая чертами какого-то другого человека. Исчезла вся эта курякинская угловатость и резкость, грубость мимики, все движения налились плавной тягучестью, и перед Соло возникла самая натуральная шлюха, которая всем своим видом давала понять, что не против того, чтобы ей как следует засадили. Но не дешевая, отнюдь нет, это была дорогая, элитная шлюха, обученная хорошим манерам, и такое перевоплощение заставляло Наполеона мысленно аплодировать.       Источая искреннюю заинтересованность, Илья опустился на диван рядом с Энрико. Он склонил голову, слегка наклонился вперед всем корпусом, располагая к себе, и смотрел на Гренциаля едва ли не восторженно. Соло стало жарко. На мгновение он представил себе, как русский похотливо раздвигает ноги и приглашающе улыбается, но только не этому мерзкому испанцу, а ему, самому Наполеону, и эта картинка воображения оказалась слишком яркой и притягательной. Он надеялся, что его собственные взгляды в сторону богача и его нового светловолосого увлечения со стороны никому не покажутся слишком вызывающими и подозрительными. Соло отпил еще алкоголя, стараясь подавить не к месту воспылавшую страсть и не допустить красноречивого оформления уже зародившегося внизу живота возбуждения.       Курякин невзначай придвинулся еще ближе к объекту, но не настолько, чтобы можно было решить, будто он виснет на богатеньком испанце, чтобы выбить себе покровительство. В каждом движении было в меру привлекательной грации и соблазнения, и Энрико откровенно велся на это. Гренциаль сам воодушевленно приобнял Илью за плечи и склонился к его уху, что-то томно шепча. Лицо русского было расслаблено, но не слишком, и проскальзывающая сосредоточенность заставляла Наполеона верить, что Курякин в этот момент мысленно проигрывал способы как можно более болезненно переломать касающиеся его шеи пальцы. Соло так ярко себе это представил, что даже смог различить хруст, с которым ломались кости, и удивился возникшему при этом где-то в душе чувству удовлетворенности.       Странно, но легкая холодность и некоторая серьезность Ильи ничуть не отпугивали Энрико, тот все так же увлеченно разглядывал Курякина, проводя пальцами по его скуле, и поднялся к шраму, оглаживая его интенсивным движением. Соло едва не дернулся с места — так ему было невыносимо на это смотреть. Его просто выводило из себя, что испанец мог безнаказанно позволить себе такие прикосновения. А вот Илья никак особо не среагировал на такую вольность, по крайней мере, ожидаемым образом. Вместо того, чтобы отдернуть чужую руку от своего лица, он перехватил ладонь Гренциаля, мягко отстраняя, и сделал нечто из ряда вон выходящее: медленно и очень осторожно он поднес руку Энрико к своему рту и прикоснулся к ней губами, заскользил длинным поцелуем по ребру ладони, смотря при этом испанцу прямо в глаза.       Соло не знал, что именно было во взгляде Ильи в этот момент, но реакция испанца говорила сама за себя: Энрико едва не растекся по креслу от восторга, более того — он начал вдохновенно пропихивать свои мерзкие пальцы глубже, заставляя русского облизать их полностью. Соло медленно выдохнул. Илью было видно лишь в профиль, но этого было достаточно, чтобы оценить, насколько тот был соблазнителен. Он был настолько хорош, что Наполеон и сам вполне завелся, являясь лишь сторонним наблюдателем, что уж говорить о получившем убойную дозу концентрированного внимания испанце.       Американец никак не мог перестать поражаться тому, как Курякин вообще умудрялся так себя вести. Он в принципе никогда не ожидал от русского подобного, а сейчас тот напрочь ломал сформировавшийся шаблон своей развязностью и легкостью движений. О чем он вообще думал? Впрочем, раз Илья согласился выполнить это задание, значит, должен был прекрасно понимать, на что идет и что ему предстоит. По всему выходило, что он и правда был готов отправиться в постель с этим куском испанского сала.       Пока Соло нервно размышлял об этом, лихорадочно покусывая губы, его обзор преградил внезапно возникший словно из ниоткуда старикан с мокрым, даже потным взглядом, который определенно положил на него глаз. Наполеону пришлось отвлечься на этого персонажа и постараться доступно разъяснить, что он отнюдь не заинтересован в чем бы то ни было, что мог предложить ему этот странный субъект, и это отняло драгоценное время, которое он должен был посвятить наблюдению за напарником. Старик, похоже, успел неплохо выпить, прежде чем отрыл достаточно веры в себя и свою неотразимость, потому что он уверенно потянулся к заднице Соло, хватая и дерзко сминая ее в руках. Соло выпустил Илью из виду, стараясь отпихнуть от себя старика, который лопотал ему на ухо что-то бессвязное с отчетливым шотландским акцентом про свежее американское мясцо. Что ж, кого только не встретишь в Лондоне в подобном месте в такой поздний час.       С трудом оторвав от себя перевозбужденного и слишком активного для своего почтенного возраста типа, Наполеон осторожно развернул его, переключая внимание на кого-нибудь другого, более заинтересованного в данном субъекте и подобных развлечениях. Расправившись с возникшей досадной неприятностью, Соло увидел, что Энрико успел уже подняться с дивана и теперь что-то эмоционально рассказывал своим друзьям, а Илья сидел, приподняв голову, и спокойно, мягко улыбался, будто ему в самом деле нравились глупые сальные шуточки, которые наверняка отпускал Энрико, учитывая дикий хохот его друзей. Илья смотрел так, словно в самом деле испытывал симпатию к испанцу, и это почему-то разбивало Наполеону сердце.       Соло всей душой хотел верить, что это не так, снова поражаясь неподражаемой актерской игре обычно прямолинейного русского и его неожиданному мастерству убеждения. Энрико протянул руку, и Илья с готовностью принял приглашение, поднимаясь и вытягиваясь во весь свой немалый рост. Кажется, испанец был впечатлен габаритами своего нового потенциального любовника. Он потянул Курякина за собой, уводя из основного зала, определенно намереваясь уединиться с ним этажом выше в одной из специально предназначенных для этого комнат. Наполеон последовал за ними неотрывной тенью, с ужасом представляя, как Илья отнесется к тому, что он собирается бессовестно подглядывать за происходящим. Наверняка Курякину это не понравится, более того, он вполне может прибить американца за излишнюю настырность, но все же Соло не мог удержаться. Он до сих пор ощущал себя словно в мутном сне, не веря, что русский и впрямь согласился на такое и намерен пойти до конца. Неужели Илья в самом деле без лишних эмоций выступит в пассивной роли и позволит этому мерзкому мужику себя трахнуть? Это просто не укладывалось в голове.       Комнаты, отведенные под уединенные развлечения, были похожи на элитные номера в отеле и закрывались на ключ. Воркуя, парочка скрылась за дверью, и Илья даже ни разу не оглянулся на своего напарника, хотя определенно чувствовал взгляд Наполеона, прилипший к его спине, не мог не чувствовать. Соло заглянул в соседнюю, еще не занятую никем посторонним комнату и с удовольствием отметил, что ее размеры и планировка вполне позволяли проникнуть следом без риска быть замеченным и проследить за происходящим внутри, удостоверяясь собственными глазами, что Илья в самом деле выполнит свою часть задания.       Он аккуратно вскрыл предусмотрительно запертую Энрико на замок дверь, и тут же до его ушей донеслись звуки какой-то незатейливой мелодии. Видимо, Гренциаль поставил пластинку для создания нужной атмосферы, и это было Наполеону только на руку. Музыка скрывала его шаги, значительно облегчая бесшумное и незаметное вторжение. Он затаился, прижавшись к стене, и в очередной раз попытался начать анализировать ситуацию, в которой оказался. Так странно было смотреть на процесс выполнения подобной работы со стороны, обычно Наполеон был непосредственным участником действия, и именно по его телу скользили липкие, раздевающие взгляды объекта. Но не он был сейчас в постели, не он чувствовал себя продажной шлюхой, выполняя поставленную задачу, а Курякин. И стоило признать, что его русский коллега чертовски хорошо справлялся со своей ролью.       Энрико, и ранее не отличавшийся особым терпением, уже не мог больше сдерживать себя и начал стягивать рубашку, выгибаясь жирным червяком и открывая Соло вид на свою потную спину. Илья просто стоял и смотрел на это, никак не выдавая себя, Наполеон мог разглядеть из своего укрытия его абсолютно непроницаемое лицо, сжатую челюсть и ровный лоб без единой хмурой складочки. Лишь палец правой руки осторожно постукивал по ткани брюк, и это все, что хоть как-то выдавало эмоции русского. Никакой дикой пляски или бешеного ритма, лишь один мерно отсчитывающий такты указательный палец. Просто поразительное самообладание.       В считанные секунды избавившись от одежды, испанец предстал полностью обнаженным перед своим молодым любовником и предвкушающе развел руки в стороны. Соло даже скривился от этого зрелища, хотя и видел Гренциаля лишь со спины, но этого было достаточно, чтобы сложить в голове примерную картинку того непривлекательного вида, который открылся на обозрение Курякину. Пожалуй, сам Наполеон в таком случае предложил бы объекту чего-нибудь выпить, чтобы алкоголь хоть немного внушил ему решительности и притупил отвращение. Но Илье, похоже, не требовались никакие стимулирующие и расслабляющие средства. Он моментально изобразил на лице всепоглощающую заинтересованность, озаряясь каким-то необъяснимым располагающим к себе светом, идущим откуда-то изнутри и заставляющим русского выглядеть значительно моложе и невиннее своих лет. Соло только сейчас вспомнил, что его напарник немного младше его самого, хотя Курякин раньше всегда держал себя так, что Наполеон и не задумывался об их разнице в возрасте.       Илья двинулся вперед и доверительно положил руки испанцу на плечи, подстегивая того решительно приняться за устранение досадных препятствий в виде пуговиц, которые отделяли его от вожделенного тела. Пока Энрико возился с рубашкой, русский, слегка откинув голову назад и обнажив беззащитный кадык, стоял и терпеливо ждал, позволяя испанцу самому со всем разобраться. Рубашка полетела на пол, оголяя торс, и Наполеон, в который раз, поразился тому, насколько хорошо Курякин был сложен, как литые мышцы сплетались в цельный каркас, вылепляя нечто могучее и великолепное. Испанец тоже был впечатлен, его шаловливые и наверняка потные ладошки потянулись к ширинке Ильи, нетерпеливо расстегнули ремень, едва не выдрав пряжку, и тут же дернули молнию вниз. Русский же продолжал вгонять в трепет своим ледяным спокойствием и безграничной учтивостью, напоминая собой застывшую статую — недоступное, отстраненное божество, которое позволяет себя любить, одаряя лишь легкой улыбкой.       Когда по инициативе Энрико брюки вместе с нижним бельем соскользнули вниз по длинным ногам Курякина, Наполеон стыдливо держал свой взгляд выше пояса, обстоятельно изучая пресс русского, но все же в конце концов любопытство взяло свое и он просто не смог удержаться. Опустив глаза ниже, он лишний раз убедился, что Илья хорош целиком и полностью, его член даже в не эрегированном состоянии выглядел внушительно, что не оставило равнодушным и Гренциаля. Испанец настойчиво подтолкнул русского к кровати, обтираясь об него своим выпяченным брюшком и касаясь руками шеи в попытке склонить слишком высокого любовника к себе и, видимо, разделить с ним поцелуй. Все эти поползновения сопровождались урчанием изголодавшегося вурдалака, который намеревался вот-вот высосать из жертвы все живительные соки.       Они забрались на кровать, и внезапно в Илье произошла разительная перемена, словно что-то щелкнуло внутри, и русский, отмерев, взял всю ситуацию в свои руки. Энрико, похоже, и сам не заметил, как постепенно и с большим удовольствием отдал ему весь контроль, уже не так активно проявляя жажду доминировать. Гренциаль любовно оглаживал все тело Курякина, впрочем, оставляя того будто равнодушным ко всему происходящему, но это ни капельки не смущало возбужденного испанца. Он даже что-то неистово нашептывал своему любовнику, но из-за нарастающей, довольно громкой музыки было невозможно разобрать, что именно. Похоже, все же это были какие-то комплименты, наверняка крайне пошлые, потому что после очередной реплики Энрико Илья снисходительно наклонил голову и даже позволил себе фыркнуть.       Курякин потянулся к прикроватному столику, заполненному различными атрибутами, предусмотрительно размещенными там для удобства клиентов, и взял оттуда один из тюбиков с лубрикантом. Сидя верхом на испанце, который ужом вертелся под ним, пытаясь увеличить контакт с телом, Илья выдавил немного смазки себе на пальцы и слегка приподнялся с вполне однозначным намерением. Он отвел руку назад и принялся соблазнительно себя растягивать, заставляя Энрико захлебываться от восторга, порываясь помочь в этом ответственном деле. Но Курякин мягко не позволял ему этого сделать, и Гренциалю оставалось только усыпать все его тело настойчивыми слюнявыми поцелуями. Наполеона откровенно тошнило, хотя он и сам не раз оказывался в подобной ситуации на месте Ильи, и ему как-то удавалось это стерпеть, но то, что этот противный мужик так обходился с его русским напарником, по непонятной ему самому причине казалось чрезвычайно возмутительным.       Соло все ждал, что у Ильи наконец сдадут нервы, что он не выдержит и, сжав голову испанца изо всех сил, одним точным движением свернет тому шею. Но наблюдая за происходящим, американец не заметил никаких признаков того, что это в самом деле может произойти. Курякин лишь закончил с предварительной растяжкой и оттолкнул испанца от себя обеими руками, укладывая на постель и нависая сверху. Неудивительно, что у Энрико уже вовсю стояло — каменно и даже как-то нелепо. Его кривой толстый член сочился предэякулятом, вожделея проникнуть в сильное тело, и русский поощряюще натянул на него презерватив. Гренциаль весь источал похотливое нетерпение, дрожал от предвкушения, обильно потея, когда сам Илья был довольно холоден и спокоен, даже слегка прикрыл глаза, насаживаясь на член испанца.       Энрико дергал бедрами, мешая плавному проникновению и определенно доставляя дополнительные болезненные ощущения, но тем не менее, когда Курякин опустился полностью, у него даже наблюдалось какое-то подобие эрекции, что вообще отдавало высшим пилотажем. Сам Наполеон, конечно, всегда старался урвать свою долю удовольствия от процесса, но все же обычно отдавался в коленно-локтевой, позволяя объекту корпеть и удушливо выдыхать ему в спину, пока в его голове гуляли отвлеченные эротические фантазии, никак не связанные с происходящим. Он никогда не делал это в позе наездника, лицом к лицу, глядя в глаза, словно в этом разврате есть и впрямь какая-то взаимоприятная интимность, допускающая такую расстановку.       Он следил за Ильей, за тем, как напряженно двигались его сильные ноги, согнутые в коленях, как подрагивали мышцы, как слегка покачивался его идеальный член, пока он, весь такой изумительный, отдавался недостойному куску человечины, лежащему под ним. И испанец сопел, оглаживая своим мутным взглядом прекрасное тело, вцепляясь потными ладонями в узкие бедра, и это было настолько же отвратительное, насколько и завораживающее зрелище.       Внезапно Наполеон осознал, что его собственное возбуждение достигло критической отметки и вышло из-под контроля. Стояло крепко, и стояло на Илью, который самозабвенно позволял себя трахать. Или трахал сам. Разобрать, кого следует считать активом в данной ситуации, не представлялось возможным. Курякин сам насаживался, регулируя глубину и угол, и даже скорость, пресекал чрезмерно интенсивные движения испанца, хмурясь, сводя брови в такой привычной манере, как он делал в какой-нибудь другой обыденной ситуации. Соло и предположить не мог, как сильно порвет шаблон, когда он увидит подобное в постели. Ему открывался вид сбоку на профиль Ильи, можно было разобрать каждую деталь, и он скользил по всем чертам, впитывая их в себя.       Рука Наполеона опустилась на его собственную ширинку, приминая и слегка поглаживая возбужденную плоть сквозь ткань. Он пытался унять свою естественную мужскую реакцию на разворачивающееся перед глазами горячее представление с участием русского. Черт, он просто не мог начать дрочить здесь, только не в таких условиях, но как же трудно было справиться с собой. Музыка нарастала, скрывая стоны любовников, и у Соло пополз липкий пот по спине от осознания абсурдности происходящего.       Он прислонился затылком к стене и прикрыл глаза, но картинка сама восстанавливалась в памяти и обрастала деталями фантазии. Вместо мерзкого Гренциаля под Ильей лежал он сам, трахал Курякина, а тот отдавался ему со всей своей непосредственной страстностью, позволяя больше и горячее, и отвечал взаимностью, не то что с испанцем, у которого определенно было завышенное самомнение. Наполеон поглаживал член через брюки, не решаясь расчехлить агрегат и представляя, представляя каждую мелочь процесса, тяжело дыша.       Волны похоти почти достигли своего предела, как внезапно музыка оборвалась. От нахлынувшей паники возбуждение прошло, эрекция опала сама собой, как холодной водой окатили, а Соло весь вжался в стену, отмечая, что они уже закончили и Энрико поднялся с кровати, чтобы сменить пластинку. — Ты очень красивый, — с придыханием выдал Гренциаль на испанском, разглядывая раскинувшегося на смятых простынях Илью. Курякин смущенно усмехнулся в ответ и тоже встал, начиная одеваться. Он натянул брюки точно выверенным движением, и мозг Наполеона уловил резкий контраст между плавной, разморенной мягкостью нового образа и привычными чертами тренированного агента, словно с Ильи потихоньку сползала маска. — Мы встретимся снова? — русский явно произвел на Энрико сильное впечатление, испанец попался на крючок. Он подошел к Курякину, пытаясь утянуть того в поцелуй. Наполеон затаил дыхание, но Илья лишь сухо чмокнул Гренциаля в губы и сразу же оторвался, не позволяя большего. — Может быть, — проворковал Илья, так интригующе соблазнительно, что Соло сам уже купился, всерьез готов был поверить, что Курякин вот такая чертова шлюха, просто раньше успешно это скрывал. — Где мне тебя найти? — спросил русский, отходя в сторону, чтобы взять пиджак с явным намерением в ближайшее время покинуть комнату.       Наполеон стрелой метнулся к выходу, выскочил в коридор, бесшумно притворив за собой дверь, и в срочном порядке отправился искать уборную. Ему нужно было умыться, привести себя в относительный порядок и скрыть все следы эмоционального потрясения. Это задание оказалось чрезвычайно сложным, хотя от него самого в этот раз толком ничего не требовалось, кроме молчаливого наблюдения. Но это было выше его сил.       Через несколько минут он снова вернулся в общий зал, где Курякин уже терпеливо ожидал его с самым обычным выражением на лице, словно это не он только что вынужденно трахался с каким-то малопривлекательным мужиком. Соло пытался выглядеть спокойным и вроде даже успешно справлялся с этой задачей. По крайней мере, Илья и бровью не повел, сухо докладывая: — Я получил приглашение на его виллу, это значительно упрощает нам жизнь. Думаю, он ведет свои дела именно оттуда.       Бесстрастный тон, холодная уверенность, и если бы Наполеон не видел все своими собственными глазами, то решил бы, что Илья не стал выполнять отведенную ему роль, а просто придушил испанца и бросил его жирный труп на кровати. Но он видел, черт возьми, и это не давало ему ни секунды покоя. — Нам здесь больше делать нечего, — подытожил Илья, направляясь к выходу, и Соло последовал за ним, упорно отгоняя непрошеные видения того, что произошло совсем недавно у него на глазах в комнате разврата на верхнем этаже подпольного лондонского гей-клуба.

***

      Они вышли на улицу в задумчивом молчании, и прежде чем им удалось добраться до машины, где их ждала Габи, Наполеон не удержался и задал вопрос: — Как прошло?       Илья остановился, медленно развернулся и смерил американца очень странным взглядом. Наполеон внимательно изучал непроницаемое лицо русского, игнорируя мурашки, разбегавшиеся по спине. — Можно подумать, ты не стоял у стены и не видел все сам, — тихо произнес Курякин. Его голос звучал сухо и спокойно, словно он сообщал нечто само собой разумеющееся.       Соло опешил, дыхание сбилось, и сердце пропустило удар. Он полагал, что если Илья узнает, то его ждет разнос, неконтролируемая вспышка агрессии, и ярость снесет ударной волной непрошеного свидетеля постельной сцены, размазывая по стене и ломая кости. Но Илья был непоколебимо холоден, словно ему было абсолютно наплевать, словно произошедшее не имело совершенно никакого значения. Он просто отвернулся и широким шагом пошел вперед, не дожидаясь комментариев от Соло.       Но Наполеону и нечего было на это сказать. Его мир перевернулся, и все, что казалось таким однозначным, смешалось в непонятную массу противоречий, обернувшихся растерянным недоумением и жарким желанием. Русский напрочь порвал шаблон.