Дело принципа

***

      Илья привык к своей работе. Он хорошо понимал, в чем именно она заключалась, постиг все аспекты и тонкости работы под прикрытием и делал много такого, чего его коллеги в А.Н.К.Л. даже не могли себе представить. Судя по всему, его выступление проняло Наполеона, произвело на американца неизгладимое впечатление, доводя до шокированного состояния. Только для самого Курякина подобное было само собой разумеющимся, в той комнате подпольного лондонского гей-клуба он не сделал абсолютно ничего, что так или иначе выходило бы за рамки его убеждений.       Простым смертным не так уж много известно о внутреннем устройстве КГБ, и даже особо просвещенные вряд ли догадываются, что вся политика их учреждения не имеет совершенно ничего общего с оглашенным курсом партии и всей страны. На самом деле, если отбросить детали, все сводилось к тому, чтобы добиться поставленной цели любыми доступными средствами. Его начальству было наплевать, кого при этом приходилось убить, а под кого лечь. Более того, а в этом признаваться было довольно тяжело, именно его начальство ломало в своих агентах любые предрассудки, самолично выбивая и вытрахивая дурь, чтобы наставить на истинный путь следования навязанной модели поведения.       Что касалось яростных вспышек, то они имели место быть лишь в тех случаях, когда ситуация относилась непосредственно к Илье, к его настоящим чувствам и эмоциям. А то, что он делал с объектом, ни в коем случае не расценивалось как нечто личное и истинное. Там, на кровати, был вовсе не он. То, что произошло, агента Курякина никак не затрагивало. Его научили быстро и эффективно абстрагироваться от происходящего, позволяя необходимой маскировке работать вместо него. В такие моменты Илья четко ощущал, как его реальное сознание уплывает далеко назад, а внешняя личина живет своей собственной жизнью, улыбаясь и покорно выполняя то, что от нее требуется. Вместо живого человека в игру вступал робот с вдолбленной в подкорку теорией манипуляции и соблазнения, подкрепленной «практическими занятиями» и доведенной до совершенного автоматизма.       Илья легко мог определить тип и характер объекта, умел подобрать линию поведения, в точности соответствующую его или ее предпочтениям, тщательно отмеряя резкость движений или, наоборот, их плавность. Он знал, когда стоит улыбнуться и поддаться, а когда есть смысл разыграть неприступность и холодность. Он был натаскан даже правильно трахаться — так, чтобы не только довести объект до экстаза, но и заставить возжелать повторения постельных утех. И ему не составляло труда вызвать в голове нужные образы, чтобы сделать видимым для вынужденного партнера свое якобы возбуждение и наслаждение процессом: «О да, я вижу, как ты хорош, близость с тобой ужасно заводит меня, это просто потрясающе, не смей останавливаться!» Все, что выглядело так правдоподобно и органично со стороны, на самом деле контролировалось разумом и представляло собой иллюстрацию четко выверенного профессионализма.       С подобным отношением к делу просто нужно было однажды смириться. Чем дольше длилось сопротивление, тем более сломленным человек оказывался в итоге, тем меньше оставалось в нем естественного. Илья быстро усвоил эту простую истину и научился поддаваться, отстраняя свои подлинные эмоции от происходящего. Впрочем, может, именно такое покорное подчинение выверенной манере поведения и привело к тому, что контролировать свою ярость в реальной ситуации, когда он снова становился самим собой, оказывалось невероятно тяжело. Его внутреннее кипение настойчиво искало выхода хоть где-то, и раз во время своих актов притворства он контролировал абсолютно все — каждую реакцию и движение брови, каждую мышцу тела, — то, как только он расслаблялся, его личные переживания, чувства и эмоции брали над ним верх. К сожалению, невозможно было оставаться профессиональной бездушной машиной круглосуточно, пусть Илья и очень старался.       В любом случае, быстрое и безоговорочное принятие правил игры сделало Курякина лучшим молодым агентом в КГБ. Только было одно маленькое «но» в его стремительно взлетевшей вверх карьере — слишком сильная отдача делу привела к тому, что личные притязания молодого мужчины совершенно охладели. Постоянно заставляя себя испытывать возбуждение, Илья довел до того, что совсем перестал получать настоящее удовольствие от секса и все больше и больше склонялся к тому, чтобы считать себя абсолютно фригидным. Впрочем, в этом не было ничего особенно удивительного: когда любые инстинктивные позывы мужского организма и любой намек на влечение находятся под жестким контролем разума, то довольно тяжело перестроиться и свободно испытывать внезапную влюбленность или страсть к кому бы то ни было. Более того, это расценивалось как недопустимая, непрактичная роскошь, которую хороший агент не мог себе позволить ни при каких обстоятельствах.       Энрико Гренциаль был не самым ужасным мужчиной в жизни Ильи. С психологической точки зрения это соитие вышло не слишком напрягающим и не потребовало даже какой-то особой техники морального убеждения. Испанец легко поддался и заглотил предложенную наживку без каких-либо ухищрений со стороны Курякина, он сразу повелся на сыгранную затаившуюся страсть, заключенную под броней ледяной холодности, стремясь всем своим самодовольным существом разжечь ее и получить только для себя. Дело было в самом деле плевое, не стоившее затраты лишних усилий. И смущал во всем этом Илью только его американский напарник, который, похоже, даже не догадывался, что Курякин на такое способен, и среагировал на произошедшее крайне неоднозначно.       Русский понимал, что сам Наполеон не был выдрессирован по какой-либо отработанной схеме и имел совершенно иной подход к делу. Он наверняка в самом деле получал удовольствие или испытывал отвращение, вкладывая в работу частичку себя настоящего. Возможно, после особенно приятных или, наоборот, противных половых актов, у него даже были какие-то рефлексии на тему произошедшего, собственные мысли и желания, непосредственно касающиеся объекта. Илья же подобным ни в коем случае не заморачивался, потому что это была не его реальность. Это была всего лишь действительность его маски, с которой он ненароком тесно сросся на время выполнения задания, полностью превращаясь в того человека из предоставленной начальством легенды, у которого якобы была своя жизнь. Так что, что бы там ни думал его американский коллега, Илья Курякин не имел ничего общего с тем мужчиной, который трахался в подпольном гей-клубе, расположенном в одном из самых грязных районов Лондона.       Удручало то, что Наполеон смотрел на него так, будто там и правда был именно он, и это всерьез задевало, неимоверно раздражало и вымораживало напрочь. Соло стоял у стены, видел весь процесс в деталях и, кажется, сделал для себя какие-то неверные выводы. Илья то и дело ловил на себе эти странные взгляды, полные удивления и будто бы даже сочувствия, которое никак не ожидалось от американца. Похоже, Соло искренне его жалел и, может, совсем чуточку восхищался, ошибочно полагая, что произошедшее как-то тронуло русского, но он просто мастерски это скрывает.       Наполеон даже заявился к Илье в номер с бутылкой виски и бесцеремонно, не затруднив себя тем, чтобы спросить разрешения, разлил напиток по граненым стаканам, тут же протягивая один из них напарнику. Эта немая сцена выглядела достаточно убедительно, чтобы понять и без слов, что Соло пришел для того, чтобы его поддержать, помочь справиться с переживаниями и дать возможность с кем-то поделиться, выплеснуть наружу все свои эмоции. У Курякина же было только желание орать от нелепости происходящего, ибо делиться ему было попросту нечем.       Он так же молча взял стакан из рук напарника и сделал глоток, чтобы немного успокоиться. Наполеон отзеркалил его действие и, поставив бокал на столешницу, вальяжно опустился в кресло, намереваясь завести никому не нужный разговор по душам. Илья еле держался, с неудовольствием разглядывая это зрелище, и пришел к выводу, что, похоже, пришло время расставить все точки над i. — Ковбой, мне кажется, ты чего-то не понимаешь, — выдавил Курякин сквозь зубы, решив начать разговор первым и высказаться раньше, чем Наполеон выдаст что-нибудь из ряда вон выходящее и запустит процесс эмоционального закипания, который русский не в силах будет контролировать. — Тогда объясни мне, — дерзко потребовал Соло, откинув голову назад и смерив Илью интригующе темным взглядом. — Это просто часть задания, — Курякин залпом прикончил виски, с трудом унимая непрошеную дрожь. Он и сам не мог объяснить, почему настойчивое желание Соло обсудить ситуацию так его раздражало. — То есть хочешь сказать, что ты в порядке? Это… то, что там произошло, оно никак тебя не трогает? — Наполеон продолжал испытывать его терпение и словами, и своими скептическими настроениями, нарываясь на откровенную грубость со стороны Ильи. — Думаешь, что в КГБ штампуют монахов? — русский надеялся, что его усмешка восполнит то, что не удалось передать этим тонким намеком на истинное положение дел в его организации. Повторения и уточнения не потребовалось, американец неверяще уставился на Илью, его брови тут же поползли вверх, а губы слегка округлились от удивления. — Ты хочешь сказать, что вас такому обучают? — Наполеон был в самом деле шокирован, похоже, он и мысли не допускал, что на территории советского пространства такое вообще возможно. Что ж, Курякин и не собирался убеждать его в обратном, ему просто надоел этот невнятный всплеск озабоченности его состоянием со стороны американского коллеги. — Я хочу сказать, что ты зря пришел. Завтра сложный день, я устал и хочу лечь спать, — отрезал Илья, однозначно давая понять незваному гостю, что пора проваливать. — Ладно, я понял, — сглотнул Соло, сдаваясь. Он покосился на стучащий в стеклянный бок стакана палец Курякина и, судя по всему, сделал для себя какие-то неправильные выводы. Илье было не по себе от этого странного, еще более дикого, чем прежде, взгляда американца, который тот не сводил с него, пока медленно двигался в сторону выхода из номера.       Как только дверь захлопнулась, Курякин подлетел к столешнице и схватил бокал с остатками недопитого Соло алкоголя, опустошая его в один глоток. Початую бутылку виски американец предусмотрительно забрал с собой, о чем русский сейчас очень сожалел. Его реальные чувства слишком явно заявляли о себе, и он был в жестоком смятении от того, как именно на него действовала такая реакция напарника. Еще немного алкогольного успокоительного не помешало бы, хотя это не особо могло ему помочь.       Корень его проблем заключался в том, что Наполеон слишком явно сочувствовал ему, жалел, как побитую жизнью собаку, как несчастную шлюху. И эта жалость, черт ее дери, Илье была совершенно не нужна.

***

      Первая вылазка на виллу по плану была чисто разведывательной операцией, не требовавшей ничего, кроме пристального наблюдения. Илья с порога включился в роль, концентрируя все свое внимание только на объекте. В доме были еще гости, очевидно, богатые и влиятельные криминальные деятели, которые могли послужить неплохим дополнением к уже попавшему на радары спецслужб испанцу. Курякин надеялся, что Наполеон, которого он привел с собой в качестве якобы друга, способного заинтересовать кого-нибудь из этих чересчур активно трясущих стариной мужчин, догадается найти себе жертву, вскружить несчастному голову и выбить себе повод заявиться в этот дом снова.       Им нужно было отыскать сейф, в котором Энрико хранил документы о поставках оружия, и, соответственно, завладеть жизненно важными материалами. Несмотря на не слишком впечатляющую наружность, их голубой сеньор плюс ко всему был предводителем террористической организации, которая представляла угрозу для самой британской короны. Впрочем, выполнить заявленное следовало тихо, не вызывая никаких подозрений и ни в коем случае не разоблачая своих истинных намерений. Всего лишь два сексуально раскрепощенных и отчаянно жаждущих легких денег молодых человека, которым посчастливилось попасть в подобное окружение, не более, — этому сценарию полагалось следовать до самого конца, независимо от изменчивых, вплоть до критичного, обстоятельств.       Они расположились на широком диване в до неприличия гигантской гостиной, где практически дублировалось происходившее в клубе, но только компания была крайне скромная и, судя по всему, тщательно подобранная лично хозяином дома. Улыбаясь Энрико, Илья неотрывно думал о том, каким образом можно выяснить местоположение рабочего кабинета и необходимых бумаг, не давая бдительному испанцу поводов для сомнений в сугубо корыстных помыслах своего нового любовника. В конце концов, заглянув в который раз в налившиеся маслянистой похотью глаза Гренциаля, русский решил, что стоит сыграть именно на этом аспекте их внезапных отношений.       Курякин невзначай коснулся руки объекта, слегка поглаживая дряблую кожу, и призывно развел ноги в стороны, что со стороны должно было выглядеть крайне заманчивым намеком на интим. Его пальцы скользнули вдоль бедра, заставляя Энрико обратить особое внимание на область паха и провоцируя того возжелать непременного и немедленного уединения с Ильей подальше от посторонних глаз. Он полностью вжился в образ: расслабленно, вальяжно развалившись на мягких диванных подушках, Илья демонстрировал себя с самой привлекательной для такой публики стороны. Испанец велся, и это было самое главное, в этом и заключался смысл его задания.       Только вот пристальный взгляд Наполеона, который тот практически ни на секунду не отводил от Курякина с того самого момента, как они оказались здесь, начинал выбивать из колеи. Истинное «я» русского недовольно рвалось из-под личины, встревоженное этим взглядом напарника, и вот-вот норовило стать чересчур заметным для окружающих, пробиваясь из-под маски кокетливого соблазнителя. И этого ни за что нельзя было допустить. Он же был профессионалом своего дела, так какого черта такая мелочь с легкостью ставила под удар его феноменальную исполнительность? Нужно было срочно сосредоточиться на задаче и перестать слишком бурно реагировать на невнятную провокацию американского коллеги.       Гренциаль настойчиво притянул его к себе, увлекая в поцелуй, и Илья снисходительно ответил, прекрасно понимая, что таким собственническим жестом испанец демонстрирует присутствующим свою власть над симпатичной шлюхой, роль которой он так успешно разыгрывал. Но его терпение трещало по швам, отдаваясь клокочущей вибрацией внутри, и всему виной был чертов американец, который обжигал его осуждающей жалостью, разбавляя всеобщее подначивающее улюлюканье. Он больше не мог выносить это молчаливое порицание со стороны коллеги и решил, что пришло время заняться непосредственно разведкой, раз это означало возникновение между ним и Соло дарящей долгожданную передышку дистанции. Что ж, шлюха тоже имела право заскучать и захотеть побыть наедине со своим мужчиной. Подобное представление никогда еще не давалось Курякину с таким трудом.       Илья положил руку испанцу на колено и, склонившись к его уху, ласково попросил: — Не устроишь мне экскурсию?       Он старался звучать раскованно и естественно, просьба должна была быть максимально мягкой, без какого-либо давления, оставляющей выбор за испанцем, исполнить ли этот легкий каприз любовника. Похоже, Илья достаточно вскружил ему голову, потому что после секундной заминки Энрико, окинув взглядом собравшихся друзей и деловых партнеров, согласно кивнул и поднялся, протягивая руку своему спутнику. Курякин удовлетворенно позволил себя вести, отмечая, что вполне справляется со своей задачей и всерьез заинтересовал объект, раз тот пренебрег обществом столь важных персон, лишь бы провести время в его объятьях.       Соло все так же сверлил его взглядом, предоставленный сам себе и оставленный развлекать крайне разношерстную компанию. Его напарник выглядел обеспокоенным и даже встревоженным, для чего Илья не видел никаких оснований, и, честно говоря, Курякин испытал значительное облегчение, когда наконец скрылся из зоны пристального внимания американца.       Вдвоем с Энрико они прошлись по роскошному коридору, вдоль и поперек увешанному различными, без сомнений, невероятно дорогими картинами и ведущему в другую часть особняка. Ненавязчивыми и даже слегка до глупого восторженными замечаниями и вопросами Илья добился от Гренциаля раскрытия тайны местонахождения нужного кабинета. Как только испанец открыл рот, чтобы начать самодовольно разглагольствовать о ценности убранства своего рабочего помещения, Курякин, успевший просканировать всю комнату цепким взглядом тренированного агента, тут же увлек объект к столу и усадил заинтригованного его инициативностью любовника прямо на рабочие бумаги.       Максимально отстранившись от осознания происходящего, Илья опустился на колени перед Энрико с заманчивой улыбкой, краем глаза отмечая, что ушлый испанец не слишком запрятал свой драгоценный сейф и из такого положения вполне возможно рассмотреть цель хорошенько и даже определить модель, чтобы передать эту информацию Соло. Пока Курякин расстегивал брюки нетерпеливо постанывающего испанца, бесцеремонно зарывшегося пальцами ему в волосы, он ни на секунду не забывал, ради чего это делает. Даже когда он взял крепкий короткий член Гренциаля в рот, он все равно не переставал думать о сейфе.       Энрико отпускал подначивающие реплики, перескакивая с одного языка на другой, шептал комплименты и впивался в волосы все резче, отдаваясь ощущениям, но Илья никак на это не реагировал, мысленно вычерчивая план здания и путь до этой комнаты, чтобы как можно доступнее объяснить Наполеону, куда идти. Гренциаль содрогнулся всем телом, обильно кончая любовнику в рот, и Курякин, не задумываясь, проглотил соленую дрянь, даже не поморщившись. Он был профессионалом своего дела, и его личина сейчас должна была поступить именно так. Он не был собой, что бы там ни думал тот же Наполеон, и делал все это по определенным причинам, которые были важнее глупых моральных принципов. Важнее его самого.       Илья поднялся с пола, с облегчением вытянул затекшие ноги и изобразил максимальное довольство на лице. Энрико погладил его по щеке и воркующе протянул что-то по-испански, не слишком разборчивое, но очень похожее на «какой хороший мальчик». Курякин лишь мысленно усмехнулся этой похвале. Этот испанский идиот даже не догадывался, что такой хороший мальчик мог легко перекусить его член пополам и даже не испытать при этом никакого отвращения или вырвать мошонку голой рукой, не смущаясь следующих за этим поступком диких криков боли. Впрочем, осознание своей власти не слишком влияло на ситуацию, но все же приносило русскому некоторое нездоровое удовлетворение.       Гренциаль привел себя в порядок, и они вернулись назад в гостиную. Илья продолжал вести себя примерно и подобающе своему положению, стараясь не отвлекаться на Наполеона, который одним, не слишком понятным русскому, взглядом портил всю его игру. Наконец, необходимые приличия были соблюдены, и агенты получили возможность покинуть это сборище без негативных последствий для операции под размытым, но благовидным предлогом, который вполне устроил испанца, находящегося в крайне хорошем настроении после оказанного ему в кабинете внимания.       Энрико проводил их до выхода и замер у двери, чтобы попрощаться со своим ненаглядным любовником. Илья добавил в голос побольше прохлады, произнося финальное «hasta la vista», подстегивая испанца самого назначить встречу. И Энрико не разочаровал. Склонившись к его уху, мужчина взбудораженно зашептал: — Когда мы увидимся снова, mi querido chico? — Зависит от твоего графика, — вежливо улыбнулся Курякин, с легким кокетством покусывая губы. — В эти выходные я устраиваю вечеринку только для своих, — Гренциаль просто впечатался в русского всем телом. — Думаю, они нас простят, если мы решим ненадолго уединиться.       Илья понимающе кивнул, аккуратно отстранившись от уже практически повисшего на нем и явно начавшего снова возбуждаться испанца. Дело оставалось за малым: убедиться, что Наполеон тоже в списке приглашенных, иначе у них могли возникнуть определенные проблемы с доступом к сейфу. — Я могу взять с собой друга? — он невзначай кивнул в сторону Соло, который с трудом справлялся со своими эмоциями, пусть и старался напустить на себя невозмутимую любезность, но Курякину отчетливо было видно, насколько тот утомился развлекать этих богатых ублюдков. — Конечно, мой мальчик, кого пожелаешь, — зачастил испанец, расплывшись в благожелательной ухмылке. Его похотливый взгляд скользил по телу Ильи, а в мыслях, похоже, наравне с развратными картинками совокупления, блуждали варианты, как именно отблагодарить своего нового молодого любовника за такую старательность. С чего начать спонсирование: с золотого перстня или сразу с дорогой машины? Знал бы этот кусок человечины, что именно нужно Курякину, и эта мерзкая улыбочка мигом испарилась бы с его лица.       Илья, все еще отгороженный от реальности непробиваемой прозрачной стеной, смущенно чмокнул испанца в щеку и отступил, давая понять, что им с другом, к сожалению, пора уходить, но он уже с нетерпением ждет следующей встречи. Польщенный Энрико с явной неохотой провожал их удаляющиеся спины взглядом, предвкушая совсем скоро очередное преприятнейшее времяпрепровождение со своим новым, таким находчивым и способным увлечением.

***

      Как только агенты удалились на расстояние, которое точно не позволяло испанцу их толком даже разглядеть, Курякин принялся обстоятельно докладывать напарнику подробности дела, в деталях расписывая, как лучше всего пробираться к сейфу, что может помешать на пути, а что понадобится, чтобы его вскрыть и достать вожделенные бумаги. Соло не перебивал, молча и, судя по всему, крайне внимательно слушал, вникая и анализируя информацию, поэтому Илья вдохновенно выкладывал полученные данные и так сосредоточился на этом процессе, что в самом деле растерялся, когда американец внезапно остановился, прерывая тем самым его отчет.       Он послушно замер рядом и вопросительно уставился на Наполеона, ожидая объяснений, но своими дальнейшими действиями американец его только еще больше озадачил. Соло медленно протянул руки и обхватил ладонями лицо Ильи, плавно проскользнув большими пальцами по вискам, с трепетом оглаживая ненавистный шрам. Он завораживающе смотрел прямо в глаза, словно стараясь что-то разглядеть и найти ответ на мучившую его загадку. Курякин нахмурился, но почему-то не посмел дернуться и вырваться из обжигавших кожу пальцев, просто продолжал стоять на месте, затаив дыхание. — Что они с тобой сделали? — наконец спросил Наполеон, но его леденящий душу тон лишь всколыхнул затаившееся под броней легенды раздражение, заставляя всерьез напрячься. — Ничего, ковбой, что на тебя нашло? — отмахивался Илья, все так же не решаясь оттолкнуть американца от себя. — У тебя глаза становятся практически стеклянные. Ты словно робот, мать твою! Что с тобой происходит в такие моменты? — не унимался Соло, слегка потрясывая его голову в своих ладонях, словно пытаясь выбить так какую-то лишь одному ему известную правду, потому что Илья действительно не представлял, что тот так отчаянно желал услышать. — Ничего, — он отвел взгляд, такой напор со стороны американца заставлял Курякина чувствовать себя неуютно. — Я просто выполняю свою работу.       Наполеон пораженно выдохнул, а Илья едва не захлебнулся от разливающейся по его коже жалости, которая отчетливо исходила от напарника и разбивала на куски его чувство собственного достоинства. Черт подери, Курякин догадывался, что у него есть некоторые отклонения в психологическом плане, но он вовсе не сломлен и не изувечен морально, чтобы так на него смотреть. — Как ты можешь настолько отключаться от происходящего? — Соло безжалостно добивал его бессмысленными вопросами, не выпуская из капкана своих рук. — Годы упорных тренировок, — с горькой усмешкой пояснил Илья, предпринимая наконец попытку убрать чужие ладони подальше от своего лица. — Теперь мы можем идти? — Постой, — не оправдав надежд Ильи на освобождение из плена наглых пальцев, Наполеон медленно скользнул ими вниз и прошелся по его сухим губам. И в этом жесте было слишком много совершенно неприемлемого, не вписывающегося в рамки личины. Невесомое прикосновение вызвало странный импульс, слишком давно русский не испытывал ничего подобного. Какое-то позабытое ощущение из глубин живого прошлого, которое теперь прорывалось наружу, ведомое умелым кукловодом.       Наполеон потянулся вперед, и вместо теплых подушечек пальцев губ Ильи коснулись чужие губы. Его целовали так размеренно и нежно, что Курякин опешил и начал механически отвечать, понимая, что внутри впервые за долгое время зарождается неподдельное, не спровоцированное разумом желание. Оно плавно поднималось выше, опаляя безрассудностью и своенравностью, и это было до ужаса непривычно. Похоже, наступил один из тех моментов, когда подзабытая человечность пробуждалась, вступая в свои права, и Илья никак не мог решить, нравится ему это или нет, но в его равнодушной маске определенно появились трещины, и это никак не могло быть полезно для дела.       Когда Соло наконец отстранился, его глаза горели, языки пламени облизывали все тело Курякина, устремляясь под кожу. Словно огонь, разгорающийся в венах Ильи, полыхал теперь и во взгляде американца, и легкое покалывание на кончиках пальцев напоминало, что бывает иначе, не так, как с теми, чьи фотографии украшали пухлые папки успешно завершенных миссий в кабинете начальства. — Зачем? — Курякин не смог придумать вопроса получше. В висках стучала кровь, а на скулах еще ощущались эфемерные следы от настойчивого прикосновения. И это скромное проявление эмоций не шло ни в какое сравнение с тем, что он испытывал с объектом во время даже самого развратного полового акта, который в любом случае целиком и полностью был расчетливо продуман и выверен. Сейчас им овладело нечто искреннее и пугающее своей естественностью, и русский никак не мог понять, что стало спусковым механизмом. Этот поцелуй? Взгляд, которым Соло сковывал его на протяжении всего вечера? Или недопитая бутылка виски, предназначенная вывести на откровенный разговор, а в итоге спровоцировавшая выброс в кровь яростного адреналина и желания что-то доказать? — Просто захотелось, — хрипло бросил американец, после чего отвернулся и как ни в чем не бывало продолжил прерванный путь. Илье ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, напряженно размышляя, как побороть охватившее его внезапное смятение.       Он никогда не поддавался рефлексиям после очередного задания, он не давал подобным чувствам волю, никак не реагировал на обозначенный руководством объект. Вот только проблема заключалась в том, что Наполеон не был его непосредственным заданием, и возникшие чувства были самые что ни на есть реальные. Впервые за несколько лет он ощущал что-то помимо разрушающей все на своем пути, но в целом быстро проходящей ярости.       Хотелось получить отклик, и, учитывая произошедшее, Илья всерьез теперь сомневался в том, что его напарник руководствовался обыкновенной жалостью или порицающим сочувствием, как он предполагал вначале. Ко всему этому определенно примешивалось что-то искреннее и животрепещущее. Что-то горячее и настоящее. И это было неуместно, просто непозволительно для хорошего агента. Бесконтрольные эмоции ставили под угрозу его профессиональное поведение, а этого никак нельзя было допустить.