Дело принципа

***

      Его перемкнуло, на самом деле переклинило на Илье. Наполеон не мог этого отрицать. Русский запал в душу, застрял в мозгах, превратив мысли в бетонные тяжеловесные блоки, сбивающие с толку. Его зациклило, довело до лихорадочного отупения и абсолютной утери рациональности. И все это с того самого момента, как он едва не отдрочил себе, наблюдая украдкой за тем, как его напарник позволял испанцу трахать себя. С того момента, как Курякин, словно ни в чем не бывало, с непроницаемой маской на лице признал свою осведомленность о свидетеле этой откровенной постельной сцены. Он знал, что Наполеон все видел, и ему было совершенно на это наплевать.       А вот самому Соло до равнодушия было слишком далеко. Произошедшее задело, скрутило, зациклило. Образ стоял перед глазами, выгрызая из подкорки остальные мысли. Каждый раз, постоянно, каждая деталь идеального представления в исполнении русского простреливала с головы до ног мурашками неверия и восхищенного непонимания, смешиваясь с непроизвольным сожалением. Так не должно было быть, и Илья никогда не должен был так себя вести. Пусть зрелище и было потрясающим, а профессионализм коллеги заслуживал бурных оваций, Наполеон так и не смог смириться с положением вещей, желая содрать все напускное и добраться до самой пульсирующей жизнью сердцевины железного робота. Там, глубоко, за всей этой плотной коркой игры, пряталась настоящая драгоценность — Соло в этом не сомневался. Самая что ни на есть уязвимая душа и подлинные переживания, которые он был намерен вытащить наружу и заполучить в полное, безраздельное владение.       Так или иначе, Илья завораживал, увлекал, загоняя в терзания и рефлексии. Наполеон стоял перед зеркалом в ванной комнате своего номера и тщетно пытался смыть со своего лица выражение, выдающее его со всеми потрохами. Ему казалось, что все его мысли легко было считать даже с того, как кожа обтягивала лицевые мышцы. Мимика не поддавалась контролю, выставляя напоказ все недовольство и вожделение, все эмоции, которые смешались в жгучий коктейль и застряли где-то под ребрами густой массой. Курякин давно уже все понял, конечно понял. А вот сам Наполеон никак не мог понять, что же ему делать теперь с этой одержимостью.       Рука сползает вниз по телу, добираясь до ширинки. Ему нужно срочно выдвигаться на встречу с начальством, а он не может справиться со своим напряжением. Он не закончил тогда, в подпольном гей-клубе, но зато с тех пор он прикасался к себе куда чаще, чем следовало, неизменно прокручивая ту сцену в голове, конечно, с некоторыми изменениями. Испанец стирался, как нечто незначительное, оставался лишь Илья во всем своем великолепии, и Наполеон имел полный и безоговорочный доступ к его телу. Только этого было мало, почему-то Соло хотелось прорваться за пределы телесной оболочки. Пусть русский ведет себя как обычно, реагируя прохладно или, наоборот, напрягаясь без повода, но Наполеон знает, что эта шкатулка сокровищ, оказывается, имеет двойное дно. За всей этой нервозностью или напускным безразличием скрывалось что-то еще, Соло был уверен в этом и отчаянно желал выдернуть из Ильи самую суть.       Поцелуй был лишь началом, и простое касание губ не должно было привносить в его сексуальную жизнь столько жара. Но Наполеон ничего не мог с собой поделать. Илья, искренне недоумевающий, что могло сподвигнуть Соло сделать что-то подобное. Илья, который не должен быть таким. Илья, которого он успел изучить за не слишком долгое время их совместной работы, и тот, которого ему довелось увидеть в той комнате, — они никак не сходились в его голове. Русский должен был рвать и метать, бушевать и раздирать на части. Что с ним сделали в этой его стране, если он способен настолько не воспринимать происходящее? Разве кто-то вообще способен настолько абстрагироваться от реальности?       Курякин не так прост, он уже доказал это, вот только все еще упорно пытался скрывать, насколько он сложнее, чем кажется. Беспощадная система и начальство в КГБ не смогли сломить, но все же надломили этого человека, умудрившись замаскировать фасад привлекательной и вполне адекватной штукатуркой. Мурашки бежали у Соло по спине от мыслей о том, что именно довелось Илье пережить, какие ужасы испытать на себе, прежде чем он стал тем, кого Наполеону выпало лицезреть в таких разнообразных условиях. На деле — это крадущийся дикий убийца. В постели — восхитительно отстраненная скульптура, внутри которой полыхает затаившееся пламя, пробиваясь свечением на поверхность обнаженной кожи. В гневе — порывистый ураган, разносящий в щепки мебель и протыкающий заточенной гранью тела врагов. В смущении — растерянное очарование, не знающее, что сказать, и бессильно подбирающее слова. Илья, потирающий шею и глотающий залпом чуть ли не целую пинту виски… Соло видел его всякого, и все еще чувствовал, что сдирать личины можно бесконечно.       Он наблюдает за Ильей все пристальнее, впивается взглядом в попытке отыскать еще и еще, как можно больше. Заставить этот непоколебимый кусок мрамора зашевелиться, выбраться из своей раковины и показать себя во всей красе. Что же еще его русский напарник скрывает в себе? Все так же пораженный сверхъестественным перевоплощением Курякина, Наполеон не может оторвать от него глаз, особенно на задании, когда концентрации внимания требуют совершенно другие аспекты. И Илье это не нравится, еще как не нравится. Наверняка он ощущает себя лабораторным экземпляром, оказавшимся под софитами увеличительного стекла, который стараются тщательно изучить, чтобы добраться до разгадки его устройства.       Илья елозит на месте. Едва заметно для того, кто не приглядывается, но Соло смотрит крайне пристально. Он видит разницу. Русский не прекращает играть роль, стреляет взглядом в ответ, но Наполеон просто не может перестать. Для его разума непостижим факт того, как можно отделить самого себя от себя, оторваться от действительности и воспринимать происходящее настолько отстраненно. Его не покидают смутные предположения, что Илья просто обязан всерьез из-за этого переживать, и какова же должна быть выдержка, чтобы так искусно скрывать свое раздражение и даже отвращение, свое недовольство и, может, боль. Оно должно сидеть внутри него, просто, вероятно, очень и очень глубоко. Так глубоко, что придется разодрать его грудную клетку, чтобы добраться до ответа. Но Наполеон вовсе не этого хочет. Причинение страданий или даже просто неудобств не является его целью. Им владеет иррациональное желание избавить Илью от самой необходимости притворяться, от неизбежности сдерживаться и подвергать себя таким испытаниям.       Курякин не должен был подставляться, не должен был позволять Гренциалю трахать себя на той кровати. А самое главное, Наполеон сам точно не должен был за этим наблюдать, потому что теперь увиденное не желало оставлять в покое, подстегивая его странные внутренние желания и необдуманные поступки. И вот, сражаясь со своим зеркальным двойником и мыслями, разбитыми в навязчивое мельтешение, Наполеон ласкает себя, дрочит на напарника в ванной, склонившись над раковиной и спустив брюки, когда им уже надо бы быть у Уэйверли с отчетом. Илья точно прибьет его за это, но кулак тесно обхватывает член и скользит в извечном направлении вверх-вниз, даря надежду на спасительное облегчение. Да что с ним такое, черт возьми?       Впрочем, рука не собирается униматься, сжимая болезненно возбужденный член с грубым остервенением. Он не может вернуться назад, отмотать в своей голове произошедшее. Словно он прошел уже какой-то значимый рубеж и все, что было раньше и казалось таким обыденным, предстало в новом свете. Весь Илья предстал в новом облике. Его образ пробивался сквозь туманную дымку, накладываясь трафаретом на собственное отражение Наполеона в зеркале. Давление и томление в самой пикантной области, безумный взгляд из-под полуопущенных ресниц и слегка раскрасневшееся лицо. Что ж, видок еще тот. Он уже не успеет толком привести себя в порядок. Он уже совсем ничего не успевает. Наполеон даже не может сдвинуться с места, ему необходимо закончить начатое, кончить с мыслями об Илье и утонуть в своем вожделении.       Тело простреливает судорогой, и семя растекается по ладони, даря иллюзию освобождения хотя бы на несколько секунд. Приходится приложить усилия, чтобы вернуть во внешний вид прежний лоск. Наполеон бросает взгляд на часы и морщится, осознавая, насколько он увлекся и выбился из графика. Ему придется придумывать какую-то уважительную причину своей неявке в кабинет начальства, когда впереди еще решающий этап операции. Соло должен выкрасть бумаги, пока Илья снова будет развлекать этого убогого сеньора. И Гренциаль будет касаться русского своим липким взглядом, потными ладонями, слюнявым ртом. Шептать всякую дрянь. Пока Илья снова и снова каждым движением будет доводить Наполеона до истерической дрожи во всем теле из-за невозможности смириться с подобным раскладом.       По-хорошему, можно уже никуда не идти и забаррикадироваться в номере, дожидаясь, пока явится разозленный большевик и поинтересуется причинами его отсутствия. Наполеон представил реакцию русского, если бы он сказал все как есть. «Прости, Илья, я дрочил на тебя, так увлекся, что даже пропустил визит к начальству». Интересно, как быстро после этого его лицо превратится в кровавое месиво? Или он снова натолкнется на непроницаемую стену. Или… Соло вспомнил губы Курякина, легкий, едва ощутимый отклик и пульсацию вен под пальцами. Как чертовски хочется, чтобы русский ответил взаимностью.       Убедившись, что его внешность не вызывает нареканий и вряд ли сможет выдать причину столь длительной задержки, Наполеон выдвинулся к кабинету Уэйверли. С самим англичанином общаться без надобности, а вот Илья мог поведать что-то интересное, хотя бы касающееся задания. Прислонившись к стене рядом с дверью, Наполеон лениво размышлял, как он будет оправдываться. В организме плескалась еще некоторая опустошенность после выжатого из себя практически насильно оргазма. Удовлетворения не было — в том смысле, в каком Наполеон привык трактовать это понятие, — но внутри поселилась уверенность в собственных силах. Как бы нелепо это ни было, но ему отчаянно хотелось стать для Ильи особенным, почувствовать себя исключительным, выбиться из этой массы принуждения и фальши, с которой его напарник так плотно сросся. И степень его пренебрежения, подтвержденная только что произошедшим в его номере, давала необходимое убеждение, что он способен добиться своего. Он слишком одержим Курякиным.

***

      Они идут по коридору, едва не соприкасаясь плечами. Илья задумчив и молчалив, хотя выглядит вполне спокойным. Они не особенно разговаривают с тех пор, как оделись и направились в сторону отеля, всего лишь перебрасываются пустыми рабочими фразами. Соло слишком погружается в наблюдение за Курякиным, он тоже ничего не говорит, но не сдерживает внутреннего ликования. Это триумф, победа и такая долгожданная сладостная награда. Илья на нем, в его руках. Как ожившая мокрая мечта. Теперь он опасается, как бы Курякин не ушел в себя снова, слишком глубоко, и не установил между ними непреодолимую дистанцию. Но чувство удовлетворенности и некоторое самодовольство вселяют в Соло уверенность, что Илье не удастся продержать ее слишком долго. Этот мужчина слишком сильно запал ему в душу, чтобы просто так от него отказаться. Там внутри оказалось столько силы и эмоций, такой накал страсти и нереализованного потенциала, что Наполеон не может отступиться и позволить кому-то другому добраться до этого сокровища.       В голове всплывает картинка прошедшего дня. Илья стоит посреди гостиной, кишащей опьяневшими гогочущими людьми, неподвижный, как застывшая статуя. Совершенное изваяние в болоте гнили, которое не должно было соприкасаться с ним в принципе. Угроза, бомба с часовым механизмом, которая может рвануть в любую секунду и разнести все вокруг на кусочки, но все-таки сдерживает свою неуемную мощь по каким-то непостижимым для Наполеона причинам. И этот вспухший кусок испанской человечины касался его, раздевая, облапывая своими руками, грубо и бесцеремонно, нагло и так отвратительно. Это было просто невыносимо.       Соло просто не мог стоять в стороне и спокойно за этим наблюдать. Он не мог допустить, чтобы Илья снова оказался под Гренциалем и позволил тому, да и, похоже, всем желающим в комнате, трахнуть себя. Это было бы просто слишком. Наполеон и сам мог пойти на многое ради дела, укладывал в постель и давал уложить себя, но происходившее выходило за рамки его представлений о том, чего стоила какая бы то ни была, пусть и чрезвычайно важная, информация. К тому же данные были у них, он собственноручно запрятал бумаги под пиджак, и такая жертва со стороны русского была просто бессмысленна. Как далеко Илья готов был зайти? Почему тянул? Чего ждал и добивался, изображая послушную скульптуру? Почему он, черт подери, просто не отпихнул испанца от себя?       Хотя Илья с таким же успехом мог отпихнуть и самого Наполеона. Но почему-то не стал противиться, когда Соло не выдержал и выдернул его из тесных объятий обдолбанного мафиози. Он просто забрал его оттуда. Украл, как дорогостоящий, ценнейший объект искусства, и никто не смог бы ему помешать ускользнуть с этим артефактом. Хотя никто и не пытался, и его импульсивный рывок, хвала алкоголю и психотропным веществам, не обернулся для них полным фиаско. Наполеон получил свое. Непостижимо, но ему удалось растопить лед, и теперь он намеревался основательно закрепить достигнутый эффект. В ближайшем будущем. Только для начала требовалось разобраться с начальством и передать с таким трудом добытые документы.       Да уж, сколько раз он успел умереть и воскреснуть, пока крался по коридорам виллы, дрожа как дилетант и постоянно думая лишь о том, что нужно выполнить свою задачу как можно скорее. Он даже не обращал толком внимания на, без сомнений, баснословно дорогие картины на стенах в доме Гренциаля, что было для него особенно странно. Его воровское чутье отвлеклось, затопленное эмоциями, и не проявило себя попыткой поживиться на стороне. Он так боялся просто опоздать. Илья все же мог уйти куда-то с Гренциалем снова. Но все будто было против него. Дурацкий сейф никак не поддавался, заминка на заминке и такое непривычное, раздражающее волнение замедляли его и путали. Еще и пронырливые гости, снующие за дверью кабинета, своим смехом и отрешенными сознаниями добавляли напряжения угрозой возможного разоблачения. Теперь все позади. Осталось всего лишь передать бумаги начальству, снять с себя ответственность и получить долгожданное право дышать свободно. Хотя бы некоторое время.       Наполеон остановился, вынуждая Илью недоуменно последовать его примеру. — Я занесу документы сам, можешь не беспокоиться об этом, — пояснил Соло, еще раз бросая взгляд на довольно пухлую пачку бумаг. — С чего это вдруг? — подозрительно нахмурился Илья, пристально рассматривая американца. — Я задолжал тебе, — Соло даже немного улыбнулся, мельком вспомнив свое непростительное отсутствие на последней встрече с начальством. — Теперь моя очередь отчитываться.       Илья помялся в нерешительности, изучая его, и все же уступил. — Ладно, как скажешь, — Курякин поморщился, потирая лицо. Он выглядел немного измотанным и, судя по всему, был рад получить возможность отправиться непосредственно в свой номер. Не пререкаясь, он развернулся и широким шагом устремился к лестнице. Наполеон автоматически кивнул ему вслед, надеясь, что застанет Илью у себя, когда закончит. Потому что им нужно поговорить. Может, не только поговорить. Да что угодно, лишь бы этот хладнокровный русский не отстранялся снова, скрываясь за своей маскировкой.       Соло преодолел оставшееся расстояние до номера начальства и постучал. Уэйверли моментально распахнул дверь, с нетерпением впуская американца в свою обитель. Он определенно был крайне взбудоражен, даже не соизволил предложить агенту угоститься выпивкой, которую сам безостановочно глушил, не пьянея. — Вы достали бумаги? — с нескрываемой дрожью в голосе поинтересовался англичанин, окидывая Соло потрошащим взглядом с ног до головы. — Все здесь, — сухо отрапортовал Наполеон, протягивая ему папку, в которую Уэйверли тут же зарылся, будто даже позабыв, что американец все еще находится рядом. — Отлично, — протянул начальник, с заметным облегчением завершив свой доскональный осмотр. На его лице расплылась легкая напускная улыбка, свидетельствующая о перемене настроения в лучшую сторону. — Ни секунды не сомневался в вас, мистер Соло. А где агент Курякин? — Он в своем номере. Я решил, что могу и сам предоставить подробный отчет о проделанной работе. — Странная у вас возникла тенденция ходить ко мне по очереди, — отметил англичанин, уткнувшись в стакан. — Впрочем, ничего не имею против, раз вся группа выбрала вас своим доверенным лицом.       Соло лишь усмехнулся. Их группа действовала в усеченном составе, раз Габи была любезно оставлена самим Уэйверли в безопасности, так что ремарка звучала довольно иронично. Эти чопорные британцы всегда вызывали у Наполеона желание дерзить, но на этот раз он решил прикусить свой язык и просто кивнул в ответ на реплику начальства, терпеливо дожидаясь дальнейшего развития беседы. Главное, чтобы Уэйверли не пришло в голову докапываться до причин его прошлой неявки, потому что ничего достойного в свое оправдание он так и не придумал. — Что ж, я надеюсь, обошлось без неприятностей? — Уэйверли снова наполнил свой бокал, давая понять, что собирается пить строго в гордом одиночестве. — Сеньор Гренциаль ничего не заподозрил. Он был слишком пьян и находился под воздействием наркотиков, поэтому вряд ли сможет представлять угрозу ранее чем завтра утром, сэр, — любезно отчитался Соло, не собираясь посвящать начальство во все тонкости прошедшей операции. — Прекрасно, прекрасно, — может, Наполеону показалось, но на щеках Александра полыхнул легкий румянец. Он снова кинул взгляд на бумаги, уже более спокойно пролистывая файлы. — Думаю, здесь есть все, что нам требовалось для того, чтобы начать действовать в открытую. Миссия закончена. Благодарю вас.       Наполеон сдержанно кивнул, рассчитывая, что это однозначный сигнал к концу разговора. Он начал медленно разворачиваться и продвигаться к выходу. Он почти повернул ручку, когда его снова настиг голос Уэйверли. — Кстати, мистер Соло, прошу простить мое любопытство, но что вы скажете о профессионализме нашего русского друга? Его настоятельно рекомендовали для подобных заданий, хотя, честно говоря, я имел некоторые сомнения по поводу того, способен ли он выполнять такие аспекты миссий. Все же, принимая во внимание его вспыльчивость и непростой характер… — англичанин не стал заканчивать, делая вид, что Наполеон и без того понял, что он имел ввиду. — Со всем уважением, сэр, агент Курякин справился безупречно, — сквозь зубы процедил Соло, вновь явственно наблюдая прямо перед собой невозмутимого Илью, который просто убивал его своим профессионализмом. — Неожиданно, но похвально. Можете идти, — Уэйверли уселся за стол и потянулся к телефону, полностью игнорируя застывшего на пороге агента.       Соло наконец отмер. Мотнул головой, прогоняя морок, и повернул чертову дверную ручку. Теперь аудиенция точно была окончена.

***

      Наверное, стоило заглянуть к себе, привести себя в порядок и, может быть, даже просто завалиться спать, но Наполеон, подгоняемый разговором с Уэйверли и собственным неуемным воображением, все же решил заявиться в номер к Илье, как и планировал с самого начала. Курякин возник на пороге, только-только принявший душ, о чем свидетельствовали влажные волосы, голый торс и полотенце на шее. Соло с удовольствием разглядывал представшее зрелище, стараясь подавить некоторые невеселые мысли, блуждавшие в голове. — Все в порядке? — нахмурился Илья, судя по всему, уже не ожидавший появления напарника. Он так и стоял, сверля его напряженным взглядом и даже не делая попыток пригласить войти. Что ж, Соло не стал спрашивать разрешения, просто начал идти напролом, вынуждая Курякина растерянно отступить в сторону, чтобы его пропустить. — Конечно, — бросил Наполеон на ходу, смерив Илью взглядом, в котором, как он надеялся, можно было прочесть снисходительный вопрос: «А что вообще могло пойти не так?»       Курякин никак особенно на это не отреагировал и не стал возмущаться, лишь слегка пожал плечами и захлопнул за ним дверь. Он выглядел уставшим, и Наполеону было даже немного совестно за то, какую тему он собирался поднять. Илья так долго и упорно давал ему понять, что это вовсе не его дело, выставляя прочь видом сжатых кулаков и загнанным взглядом. Но после всего случившегося Соло не собирался оставлять его в покое. Он не даст этой ракушке захлопнуться, унося свои секреты обратно на глубину. Пусть жестко и болезненно, взрезая неподатливые створки, но он намерен выудить из нутра жемчуг подлинных эмоций и чувств. — Уэйверли что-нибудь сказал насчет бумаг? — Илья вновь предпринял попытку связать появление Наполеона в своем номере с рабочей стезей. — Он был очень доволен. Наша задача выполнена, — Соло замолчал, всматриваясь в лицо напарника. Стоит ли снова затевать этот разговор? Русскому это не понравится, и неизвестно, к чему приведет очередное вторжение в его личное пространство. Наполеон облизнул губы, уловив вопросительно вскинутые брови Ильи. Удержаться было невозможно. — Он также отметил твои рекомендации в области соблазнения. Спросил, так ли ты хорош, как тебя расхваливало твое прежнее начальство.       Илья застыл, на переносице залегла хмурая складка, и скулы стали будто еще отчетливее. Руки скрестились на груди, словно он прикрывался щитом от словесных нападок. Или, наоборот, пытался так сдержать себя и уберечь самого Наполеона от грозной расплаты за слишком болтливый рот. — И что? Как по-твоему? Я так хорош? — его тон сочился ядом, обещая скорую вспышку ярости, но Соло уже несло. — Просто изумителен, — выплюнул Наполеон, тоже начиная заводиться. Успел же русский потрепать ему нервы тщательной демонстрацией своих особых навыков. — В чем твоя проблема? Я просто выполнял свою работу, — старая пластинка сквозь сжатые зубы. Нет, это невыносимо. Что за самоуничижающая самоотдача делу? Не может ему быть так плевать, он не должен был соглашаться. Следовало пресечь даже попытку Уэйверли заикнуться о внедрении Ильи в окружение испанца в качестве сексуальной наживки. — Да просто так не должно быть. Почему ты не отказался? Почему тебя вообще используют в таких целях? — Очень странно слышать это от тебя, — Илья звучал почти спокойно, едва ли не фыркнул, источая некоторое презрение. — Человека, в деле которого есть приписка «серийный бабник». — Это другое, — прошипел Соло, припоминая досье русского агента. В тех файлах не было никаких упоминаний о том, как именно может быть использован товарищ Курякин в социальном и интимном плане. Похоже, эта информация передавалась непосредственно руководству и не афишировалась. Оно и понятно, зачем кому-то знать, что это естественное погружение в среду лишь искусное представление. С таким же успехом они могли бы запрятать упоминания об агрессивном расстройстве личности, но, видимо, подобное гораздо легче могло всплыть наружу и требовало обязательного осведомления. — Разве? — пальцы правой руки начали отстукивать чечетку на предплечье, но в целом Илья успешно контролировал себя. — Я не настолько выключаюсь, когда занимаюсь делом. Я отдаю себе отчет в происходящем, — мысли сбивались, но Соло продолжал гнуть свою линию. Без сомнений, между ними можно было проводить параллели: он и сам под кого только не ложился. Тем не менее, он при этом оставался человеком, самим собой. А у Ильи слишком сбитое представление, надломленное, стирающее личность. Это недопустимо, как он не может понять? — Ты считаешь, что я нет? — пальцы замедлились, и Курякин умудрился даже скрещенные руки сжать в кулаки. Рубеж пройден, он близок к вспышке выбивающей все на своем пути ярости, но Наполеона это даже не пугает. По крайней мере, такой накал обещает полную ликвидацию угнетающей отрешенности из черт его напарника. — Ты понял, о чем я. Да, мне тоже приходилось подставляться. Но нельзя же так. Да что они сделали с тобой, большевик? Насколько промыли мозги, если ты воспринимаешь такую линию поведения как нечто нормальное? — Может, хватит? Я действовал в соответствии с оговоренным планом. Это ты поперся раньше времени и чуть не сорвал всю операцию, — огрызнулся Илья, охваченный бешенством. — По-твоему, я должен был стоять и ждать, пока ты уединишься с Гренциалем? Просто стоять и смотреть, как ты соблазняешь этого богатого ублюдка? — Наполеон и сам не справлялся с воспылавшим возмущением, разражаясь гневной тирадой. Так не терпелось добраться до сути этой непререкаемости, вырвать ответы на бесконечные однотипные и в целом, может, риторические вопросы, детально описывающие ситуацию. Он видел это все своими глазами, и оно отпечаталось на сетчатке, напрочь лишив самообладания. — Я хочу понять, насколько глубоко они залезли тебе под кожу. Как им удалось переломить тебя? В чем секрет такого преображения? Серьезно, у тебя абсолютно стеклянный взгляд. Ты мог бы убить их всех, но ты позволял себя раздевать, трогать. Даже когда я забрал документы, ты все равно стоял там столбом. Ты утверждаешь, что не побрезговал бы поучаствовать и в групповушке. Позволил бы ему выебать себя при всех? Присоединиться всем желающим? Нагнуть и оттрахать, просто потому что тебе в голову вдолбили что-то не то?       Каждое слово било пощечиной, отдаваясь легкой краснотой на лице Курякина, но в запале Соло не сразу это осознал. Багровая аура была практически осязаема, в глазах плясала злоба. Но только когда Илья рванулся и вдавил его в стену, схватив за грудки, до Наполеона наконец дошло, насколько он его распалил. Может, оно и к лучшему, ведь это и было его основной целью — впиться щипцами колких слов в нарыв, разрезать скальпелем и без того пошатнувшееся нездоровое спокойствие и вытянуть наружу эмоции, сидящие внутри. — Да зачем ты лезешь в это? Считаешь меня побитой шавкой, которой требуется твоя забота? Неспособной постоять за себя шлюхой? — Илья кипит, из него лезет накопившаяся желчь и горечь. Он безостановочно трясет Наполеона, выплевывая фразы прямо в лицо, вытягивая из него то, что он, вероятно, хотел бы услышать, но что сам американец ни за что не скажет.       Он оскорблен, задет, его лицо искажено резким выражением, а мышцы под кожей вспухли от напряжения. Он набросился на Соло и не знает, что делать дальше. Вся его агрессия такая эфемерная в сравнении с настойчивым желанием Наполеона, которое тот внезапно проявляет, вцепляясь в обнимающее шею полотенце и вгрызаясь в перекошенный от злости рот. И Илья в замешательстве едва не дергается назад, но находчивая жертва, зажатая у стены, упрямо целует его, притягивая к себе и не давая отступить. Наполеон активно пользуется его секундной заминкой, извлекая максимальную выгоду и лавируя языком, стискивая губами чужие губы. — Да что тебе надо, Соло, черт тебя дери! — жалобно стонет Илья, когда поцелуй наконец размыкается. — Это надо тебе, — шепчет Наполеон в ответ на его стенания, отмечая, что русский так и не выпустил его до конца из своей хватки. — Потому что это нормально. Чувствовать нормально. В этом нет ничего зазорного, что бы тебе ни вбили в голову. Я хочу, чтобы ты чувствовал.       А сам Илья, судя по всему, хочет крови, но не решается его избить. Это понятно по едва сдерживаемому тремору и лопнувшим сосудам в глазах. Он как огромная паровая машина, которая может рвануть в любую секунду. Илья устал, а Наполеон его мучает. Только Соло не этого добивался, ему не нужна драка. На этом поле ему не выиграть, и доводить до такой крайности он не станет. Нужно быть совсем мазохистом, чтобы продолжать нарываться, когда тебя уже и так зажали в угол.       Он сильно тянет русского на себя, заваливая на пол. Неожиданного резкого движения и рывка вниз хватает, чтобы уронить их обоих. Илья даже не сопротивляется, стойко выдерживая соприкосновение с твердой поверхностью, пусть и смягченной толстым ковром. Он вдруг обмякает, утопая лопатками в ворсе, и Соло оказывается сидящим сверху, бесцеремонно прижимая его к полу. Курякин просто смотрит на него исподлобья, словно подначивая: мол, ну, чего же ты ждешь? давай, покажи себя. Но Наполеон не спешит. Ему нужна взаимность, он не готов размениваться на то, что получают все остальные, когда истинный Илья отсиживается на задворках сознания. Ему нужен Илья весь, целиком, до самой глубины. — Это было несложно, — вдруг хрипло выдавливает Курякин сквозь зубы. — Затаенная страсть под внешней холодностью. Тебе нужно не больше, чем Гренциалю. Именно на это ты повелся. — Что за вздор? Мне нужен ты, — вырывается у Наполеона прежде, чем он успевает проникнуться несправедливостью вынесенного вердикта.       Он с ужасом понимает, что Курякин видит его именно так. Как очередной объект, которому нужна лишь игрушка, приятная внешность и безусловно примерное поведение. И ему придется затратить огромное количество времени и усилий, стирая у Ильи подобное восприятие. Доказывая, что все совсем по-другому. Хотя, в самом деле, чем он отличался от них? Разве что он непременно желал пробраться за кулисы и принять любой неприглядный раздрай из спутанных психических отклонений. Заглянуть в трещину, заполнить собой, насколько это возможно. Стать чем-то важным, незаменимым, даже основополагающим. Посвященным в тайну. Он останавливается, пожирая Илью взглядом и не представляя, как выразить раздирающие его на части желания.       Курякин сам тянется к нему, кладет руку на грудь и проводит по гладкой ткани рубашки вниз, дразня и привлекая. Наполеон завороженно следит за его ладонью. Илья ведет себя так же, как в самом начале в кэбе. Когда по каким-то причинам он не озвучивает «нет», но безучастен и отстранен, несмотря на все свои ласковые жесты. И в глазах вместо страсти в такой момент обычно гуляет сосредоточенная мысль или вовсе лишь осколки равнодушного льда. Снова просачивается эта сводящая с ума наигранность, томные движения и нетерпеливо вскинутые бедра. Все это уже было с тем же Гренциалем, картинка режет память, отравляя момент.       Он переводит взгляд на глаза Ильи, опасаясь увидеть там пустоту, ту самую стеклянную прозрачность, уведомляющую, что истинного хозяина этого тела можно не ожидать в ближайшее время. Но со вздохом облегчения натыкается на кипящий вызов в голубых омутах. Русский играет с ним, зло затаившись, словно хочет что-то показать, даже доказать, за что-то изощренно отомстить. Или убедить Наполеона, что ему хватит лишь технической составляющей, что ему не нужно больше и он может довольствоваться тем же, чем и все остальные, все эти поверхностные твари.       Соло решительно перехватывает руку русского и отводит ее в сторону, наблюдая за перетекающей мимикой на его лице. Ему не нужна такая подачка, он согласен только на полную отдачу. Илья подчиняется, его рука падает плетью, утопая в светлом ворсе. Губы сжимаются в тонкую полосу, очерчиваются резкостью крылья носа, и язвительное пререкание снова лезет наружу. — Илья, пожалуйста, не надо так, — просит Соло, не понимая толком, как ему вырваться из этой абсурдности и содрать раз и навсегда осточертевшую маску. — Как я уже сказал, мне нужен ты. Настоящий ты.       В ответ он получает лишь подозрительный прищур. Курякин пристально смотрит на него и не шевелится больше вовсе. Словно позволяя себя убеждать, давая молчаливое согласие послушать и хотя бы принять к сведению мнение со стороны на свой счет. Он весь раскинулся, такой же гипнотизирующий и манящий, как ранее на заднем сидении автомобиля. Только на этот раз они поменялись местами, и теперь Наполеон сверху. А Илья просто неподвижно растянулся под ним в ожидании чего-то. Или, может, он просто внимательно прислушивается к самому себе. — Это же не задание, это реальность. Лучше разнеси здесь все к чертям. Проломи моей спиной каждый стол, но выпусти наружу свои эмоции. Я не хочу показного послушания. Не хочу, как с теми, другими. У нас должно быть все по-настоящему, понимаешь? Если ты не хочешь, ничего не будет, — отчетливо произносит Соло, глядя прямо в глаза, и ему кажется, что зрачки Ильи слегка расширяются в довольном изумлении.       Повисает тишина, они так и находятся в тесном контакте, и напряжение нарастает, сгущается, как сливочное масло, хоть режь ножом. Илья смотрит задумчиво, он явно что-то для себя решает. И этот взгляд настолько пронизывающий, что Наполеон хочет отодвинуться подальше, дать больше пространства и не давить. Не давать повода усомниться в своих словах. Он плавно приподнимается, склоняясь в сторону, но Курякин не дает ему завершить маневр. Он так и лежит на полу под ним, раскинув руки в стороны, словно распятый, и его губы разжимаются, выпуская на волю слова: — Допустим, я хочу.       Патока втекает Соло в уши. Одна фраза на выдохе разрушает стену и разряжает атмосферу. Наполеон позволяет уголкам губ подняться в улыбке, на душе теплеет, а Илья все не отводит взгляд. Он придвигается значительно ближе, но все еще медленно, без лишней резкости, колеблясь и оставляя за русским исключительное право принять окончательное решение о том, что делать дальше. Курякин не разочаровывает. Слегка приподнявшись и помогая руками, он тянет Наполеона вниз, укладывая на себя. Противиться этому абсолютно бессмысленно, да и не хочется. Он тут же наваливается на Илью, вдавливая в пушистый ковролин, проезжаясь ладонями по обнаженной коже.       Это тело, которое поедали похотливыми взглядами грязные свиньи в гостях у испанца, сейчас только для его взгляда. Только для его прикосновений. Такое красивое, литое. Наполеон спускается от груди к животу в тактильной эйфории, задыхаясь от нахлынувших чувств. Илья не против, он сам хочет, он сам это сказал. Неужели Соло добился своего? Желание русского становится приоритетным, выдвигаясь на передний план, хотя оно ни в коем случае не ущемляет интересов самого Наполеона. Скорее, всячески с ними пересекается.       Соло плавно касается губами поверхности кожи, стекая от ключиц к животу. С Ильей надо именно так — медленно и тщательно, не давая думать, заставляя расслабляться и отпускать себя. Заставляя чувствовать. Не он здесь играет роль соблазнителя, а его самого соблазняют. Все, что требовалось от русского, — плыть по течению, утопая в ощущениях. Наполеон терзал его соски, касаясь пальцами собственных влажных следов на уже пройденном по телу Курякина пути, обстоятельно вылизывал каждый сантиметр, попадавший под язык, с наслаждением зарываясь носом в запах свежести после душа. Он опустился к кромке по недоразумению еще застегнутых брюк, принялся выцеловывать линию тазовой кости, когда внезапно почувствовал пальцы Ильи в своих волосах. Соло невольно вскинул подбородок, оторвавшись от своего увлекательного занятия, и посмотрел на русского. Тот склонил голову и пристально наблюдал за самим Наполеоном. Зрачки наконец-то полыхали огнем. Он был тут, рядом, так близко. Причастен и увлечен. Ему нравилось то, что происходило, и он выказывал свое поощрение.       Опираясь на твердую поверхность пола, Соло снова скользнул вверх, прошелся языком по кадыку и слегка навис над Ильей. На них было слишком много одежды, которая служила серьезным препятствием для осуществления дальнейшего замысла. Он принялся расстегивать свою и так настрадавшуюся рубашку, и Илья с энтузиазмом поддержал его идею избавиться от лишних покровов, сдирая костюм чуть ли не лоскутами вместе со всем остальным, что еще могло напоминать о работе. Брюки отлетают в сторону вместе с нижним бельем, разоблачая, как надоевшие путы, высвобождая уже зачинающееся возбуждение. Никаких личин и условностей. Игра в открытую, без блефа и притворства. Только взаимное желание, уже даже высказанное вслух без всяких экивоков.       Они притираются обнаженными телами. Илья вцепляется в шею Наполеона, притягивая и прижимаясь ртом. Впивается засосом в кожу, и без того помеченную красными синяками, оставшимися после предыдущего захода в машине. Соло вспоминает, что сам, в отличие от Курякина, так и не попал в душ, но, похоже, теперь это уже неважно. Илья увлеченно принимается украшать его кожу новыми пятнами, не смущаясь осевшей на ней соли от высохшего пота.       Наполеон продолжает свое путешествие по телу русского, проходя языком и пальцами по изгибу шеи и грудным мышцам, вдоль светлой полосы «блядской дорожки» вплоть до внутренней линии бедра. Илья раздвигает ноги, допуская и разрешая, и Соло обводит жаждущими прикосновениями каждую выемку и выпуклость, добираясь до его члена, демонстрирующего пока только легкую заинтересованность. Это следует непременно исправить как можно скорее. Собственное возбуждение давно отчетливо оформилось и уже настойчиво привлекает к себе внимание, но Наполеон не намерен отвлекаться от Ильи. Он в принципе слишком поглощен им, чтобы эгоистично сосредотачиваться на собственном удовольствии.       Язык становится все наглее, перебираясь в область паха, обводит основание члена и тщательно проходится по мошонке. Соло сжимает губами чувствительную кожу, слегка оттягивая вниз, и устремляется пальцами между ягодиц. Мышцы поддаются сразу, еще немного растянутые после предыдущего захода, что существенно облегчает задачу. Не скупясь на слюну, Наполеон вводит пару пальцев внутрь, оглаживая стенки и стараясь сделать все как можно нежнее и приятнее для Ильи, который, прикрыв глаза, проезжается голой спиной по ковру, самозабвенно насаживаясь.       Он выводит узоры языком вдоль наливающегося кровью члена, не переставая активно орудовать пальцами, и, наконец, добивается резкого выдоха, свидетельствующего о сбившемся дыхании любовника. Сладкий сироп растекается в области груди от осознания, что он все же способен довести Илью до такого состояния. Способен расколоть ледяную броню и заставить осколки растаять в мгновение ока в огне крутящегося внизу живота вожделения. Еще немного так необходимой томительной прелюдии, и Соло уже сам не в состоянии больше терпеть. Русский заводил его одним видом, что уж было говорить о возможности касаться так интимно и глубоко, так развратно и безгранично, получая в ответ подрагивающие мышцы и пусть едва слышимые, но все же срывающиеся с губ стоны.       Приподнявшись на вытянутых руках и забравшись повыше, он оказался между согнутых в коленях ног Курякина. Илья упирался спиной в пол, выгибаясь навстречу, и его член подрагивал, притираясь к члену самого Соло, вынуждая хотеть продления этого соприкосновения. Скользнув по щеке влажным поцелуем, Наполеон заглянул в глаза Ильи в поисках безоговорочного согласия. Взгляд русского подернулся дымкой, он обнимал Соло за плечи, проезжаясь ладонями по лопаткам, и вдавливал сильнее, подгоняя и призывая переходить к самому основному.       Соло не стал мучить их обоих. С нажимом поддались упрямые мышцы, и он вошел плавным движением, начиная бессовестно медленно трахать распластавшегося под ним Илью. Теснота и жар расплавляли его самообладание, и длинные ноги русского, обнявшие его за талию в захват, подначивали ускориться резкими толчками. Наполеон срывается, вдалбливаясь в чужое тело и коря себя за несдержанность, но Курякин не против. Похоже, именно этого он и добивался, стараясь выбить контроль любовника, так же, как сам Соло ранее провоцировал его на эмоциональный всплеск. Это борьба, из которой невозможно выйти ни победителем, ни проигравшим. И она никогда не закончится, пока искры взрывающегося возбуждения застилают восприятие, подстегивая бешеный темп.       Разряды проходят по нервным окончаниям. Наполеон старается не забываться и тянется к зажатому между их животами члену Ильи, но не может толком прикоснуться, опасаясь рухнуть и сбиться с ритма. Опоры не хватает и так, а еще Курякин вцепляется в него, вынуждая пригибаться и заваливаться на него всем своим весом. Судя по всему, ему это нравится, и Наполеон просто падает на русского, входя глубоко, вытрахивая остатки рациональности и сдаваясь в плен баюкающим волнам нарастающего цунами.       Неудивительно, что он увлекается, беря свое, наслаждаясь и утопая в Илье целиком и полностью, восхищенно целуя яростно отвечающий рот. Оргазм накрывает собой, унося в водоворот. Он прикрывает глаза, изливаясь прямо внутрь любовника, ощущая пальцы в спутанных волосах, прикосновения, оглаживающие скулы, и очередной полуукус у предплечья. Экстаз отступает, и он плавно выскальзывает в реальность, с неудовольствием отмечая, что Курякин по-прежнему сравнительно спокоен, чего ни в коем случае не следовало допускать. Но это, к счастью, можно исправить. Мысленно ругая себя за проявленную несдержанность, Наполеон ныряет вниз к паху любовника, компенсируя свою нетерпеливость оральными ласками.       Любовно посасывая самую головку, Соло проталкивает пальцы в тугое отверстие, скользя по собственному семени, и принимается насаживаться как можно глубже, чтобы снести невыносимое спокойствие русского к чертям. Илья тяжело дышит, подкидывая бедра, и издает странные, пусть и тихие звуки, которые наводят на подозрение, что никто из его прежних пассий никогда не делал ему толкового минета. Хотя в этом нет ничего странного, учитывая специфику работы Курякина и роли, отведенные ему сценарием подобранной начальством легенды. Это осознание заставляет Наполеона стараться, как в последний раз, самодовольно рассчитывая, что Илья надолго запомнит эти ощущения.       Пульсация усиливалась, распирая набуханием во рту, а Соло не смел замедляться, до последнего выкладываясь на полную, хотя челюсть уже предательски ныла и колени отнюдь не испытывали блаженства, упираясь в пол. Тело затекло, и в глазах затаилась мутная вода, но удовольствие Ильи стоило любых неудобств. Когда Наполеон почувствовал, как распластавшееся под ним тело пробило дрожью, а рот наполнила соленая вязкость, он сам чуть не сорвался в еще один оргазм от облегчения. Терпеливо выжимая из русского последние судороги, Соло прошелся ладонями по его узким бедрам теплыми поглаживаниями, слегка усмиряя и удерживая на месте. Ощутив, что Илья приходит в себя, Наполеон выпустил изо рта его обмякший член и прошелся дорожкой нежных поцелуев по мышцам живота, облизывая слегка скользкую от пота кожу и одуревая от витающего в воздухе запаха разрядившегося возбуждения.       Вряд ли кто-то так обстоятельно доводил Курякина до исступления, и, откинув всякую скромность, Соло похвалил себя за старания. Чувствуя, как эйфория утекает из разомлевшего тела, Наполеон опускается рядом с обессилевшим Ильей. Тот с легким болезненным стоном вытягивается во весь свой рост, его суставы еле слышно хрустят после этой манипуляции. Наверняка спина успела затечь и тяжесть в мышцах причиняла неудобства. Даже Соло чувствовал усталость, так что Курякин, вымотанный еще до начала сексуального мероприятия, должно быть, мечтал теперь о полной неподвижности и отдыхе. Впрочем, это не бешеное, спонтанное родео в автомобиле, после которого нужно срочно поспешить натянуть одежду и выдвигаться в путь. Можно еще полежать на полу, в тишине, уже не давящей, но какой-то мягкой и обещающей однажды дать ответы на любые волнующие неугомонное сознание вопросы.       Наполеон смотрит на Илью, обнаженного и удовлетворенного, никуда не рвущегося и наконец-то по-настоящему спокойного. Взгляд соскальзывает по скуле вверх, натыкаясь на неизменный шрам. Переборов тягучую слабость, Соло, не удержавшись, тянется к нему пальцами, касается и очерчивает самыми подушечками, испытывая какое-то необъяснимое благоговение. — Не надо, пожалуйста, — тихо просит Илья, все же не отстраняя его руку насильно, даже не делая попытки пошевелиться. — Почему? — Наполеон со вздохом отрывается от выдающейся рваной линии, запуская руку в волосы русского. — Я не люблю об этом думать, — чеканит Илья, прикрывая глаза. Он не рвется в бой, не заставляет заткнуться и прекратить свои дурацкие расспросы, он просто выпускает свои мысли в тишину, и поэтому Соло продолжает. — Что случилось тогда? — шрам приковывает к себе взгляд, подстегивая ощущение, что за этой выдающейся кривой скрывается что-то очень важное. — Просто метка, напоминающая, что будет, если бунтовать, — горько усмехается Курякин, поворачиваясь к Наполеону и распахивая свои невозможные глаза. — Как это произошло? — настаивает Соло, выдерживая испытующий взгляд. — Ничего особенного, просто кусок стекла, — вздыхает Илья, словно в этом и правда нет ничего такого особенного, что заслуживало бы хоть малейшего внимания. — Едва не пробивший тебе висок? — саркастично вскидывает бровь Наполеон, уже представляя, как та же разбитая бутылка своей розочкой разрезает кожу, едва не ослепляя Курякина, и кровь заливает поверхность лица. — Мне казалось, ты уже сделал соответствующие выводы о моей организации, — о да, похоже, КГБ являл собой своеобразный филиал ада на земле, где взращивали бесстрастных агентов, способных практически на все. Только Илья, вероятно, не был бы с этим согласен, но он должен был понимать, насколько это все неправильно. — Что именно тогда случилось? Ты можешь рассказать мне, — Соло теперь отчаянно хотел узнать эту историю, выдрать клещами, если потребуется. Возможно, именно это могло стать своеобразным ключом к понимаю загадочной русской натуры, которая так запала ему в сердце.       Илья смерил его взглядом, полным сомнения. И это был уже прогресс. Он не говорил твердого нет, не пресекал разговор на корню, а просто еще не решил, стоит ли рассказывать об этом Наполеону. — Ты, похоже, и правда считаешь, что у меня есть какая-то моральная травма. — А разве нет? — откровенно говоря, именно так Соло и думал.       Илья выдыхает, дергается с места, чуть ли не предпринимая попытку встать и уйти, бросить все это дело, но почему-то все же передумывает, остается лежать, но все равно продолжает хранить молчание. — Полагаю, даже не одна. Много повторяющихся травм, да? — допытывается Наполеон, подмечая реакцию на свои слова. Илья не хочет говорить об этом, но и не собирается жестко обрубать тему, посылая американца куда подальше и вышвыривая из своего номера. И Соло пользуется своим преимуществом, напирая, льнет к русскому всем телом, надеясь на прорыв. — Нам обязательно это обсуждать? — раздраженно бормочет Илья.       Его пальцы уже отстукивают ритм, и он сам, похоже, даже не замечает этого. Сначала медленно скребутся, утопая в мягкости ковра, затем все ускоряются, словно объятые лихорадкой. Перед глазами Курякина наверняка проносятся картинки прошлого. Того, что должно было раствориться бесследно с течением времени, но все равно осело, наложило свой отпечаток и поменяло все мироустройство. Это тяжело. И Наполеону жаль, что он насильно заставляет Илью снова копаться в этом мусоре. Хочется успокоить и вырвать из капкана жестокой памяти. Но также необходимо добраться до первоистоков надлома, до самой сути, сдирая личины, которыми Курякин успел плотно обрасти за это время.       Соло осторожно перехватывает трясущуюся руку, наталкиваясь на хмурый и непонимающий взгляд, и притягивает подрагивающие пальцы ко рту, целуя самые кончики и прижимая к своей щеке. Ладонь Ильи прохладная, несмотря на бурлящее в нем болезненное недовольство. Его выражение лица будто бы даже смягчается, давая понять, что Наполеон на верном пути. Только искренняя забота и много позабытой или вовсе неизведанной нежности могут сломить коркообразный нарост равнодушия и отстраненности, который целиком затянул в свой кокон Илью. Он вытащит его оттуда, покажет, насколько иначе все может быть. Он уже показывает. — Я хочу помочь, — убеждает Наполеон, отмечая, что дрожь слегка поутихла. — Оно того не стоит, — хрипло произносит Курякин, снова устало потирая лицо. — Пожалуйста, — шепчет Соло, все еще не выпуская его руку и прижимая к своим губам. Илья бросает на него взгляд и медленно возвращает голову в прежнее положение, долго рассматривает потолок, и голубые радужки переливаются не самыми приятными воспоминаниями. — И чего тебе неймется, — ворчит Илья, сдаваясь и набираясь сил для того, чтобы озвучить хаотичные события из своей прежней жизни. — Это было очень давно. Почти в самом начале службы. Как ты уже и сам понял, помимо боевых навыков, нас обучают еще много чему. Я был заносчив и глуп, пытался противиться, но ничем хорошим это для меня не могло закончиться. В очередной попытке выбить мою строптивость мой начальник немного перестарался. — Стекло? — автоматически произносит Наполеон и тут же захлопывает рот, боясь прервать поток откровения. — Да, разбитая пепельница. Выбрав самый острый кусок, он немного подправил мне лицо. Добавил ногами, сломал пару ребер, и еще по мелочи. Крови было много, смертельного ущерба никакого, но шрам остался. Я удовлетворил твое любопытство? — в завершающем вопросе звучит агрессия, включается защитный механизм. Илья снова поворачивается к Наполеону и терпеливо ждет ответа, пристально добиваясь подтверждения, что тема исчерпана. Соло лишь смазанно кивает, сглатывая через силу ставшую почему-то очень вязкой слюну.       Он отчетливо видит Илью, скорчившегося на полу с разбитым лицом и так знакомо сжатыми губами. И видит другого человека, пусть и лишь придуманный силуэт, который методично избивает сильное молодое тело, принуждая забыть о сопротивлении. Неровный край осколка проезжается вдоль виска, к счастью, не задевая глаза и не вбуриваясь слишком глубоко. Никакого фатального исхода для способностей агента Курякина, но какой удар нанесен по его моральной составляющей? Сколько еще прочей дряни случалось с ним? Чем только не гнушались эти люди, незаслуженно получившие такую власть?       Может, стоит удивляться, что Илья еще вполне нормален. Что он отдает себе отчет в том, что вообще происходит. История умалчивает о тех, кто не выдержал подобного напора и слетел с катушек. Курякин не заслуживает жалости, он заслуживает восхищения. Он все-таки нашел способ выполнять требуемое, не затирая полностью свое собственное «я», а лишь загоняя его поглубже. Только теперь у него есть возможность стряхнуть с себя этот груз, забыть про свои алгоритмы и раскрыть истинную суть.       Наполеон приподнимается на руках и снова нависает над все еще немного хмурым Ильей. Он тянется и нежно целует его, будто пьет, улавливая немного удивленный отблеск в голубых глазах. И снова, невзирая на предупреждение, оглаживает шрам, потому что эта черточка внезапно обретает смысл. Это символ того, что надломить — не значит сломать, и поэтому Соло сможет пробраться к Илье под кожу и в голову, сбивая чужеродные установки, и еще не раз заставит его чувствовать.       Он целует Илью медленно и вдумчиво, и тот отвечает, отпуская стальной контроль окончательно и бесповоротно хотя бы на время. Наконец, Наполеон отрывается от влажных губ, коротко целует в самый кончик носа, вызывая едва ли не смущение и тихое ворчание. — Может, переместимся в кровать? — предлагает Соло, и вместо ответа Илья поднимается на ноги и протягивает ему руку, помогая встать.       Они пробираются под гладкую поверхность одеяла, разваливаясь на широкой постели. Илья закрывает глаза, позволяя Наполеону остаться рядом с собой. Никакой игры, стены и прочей дури, вспарывающей сознание своей муторной непреодолимостью. Курякин потягивается, распрямляя суставы, и на его лице наконец-то нет и налета излишней искусственности. Соло устраивается с тем же удобством, прижимаясь к крепкому телу русского и поражаясь тому, насколько насыщенным вышел день. Мерзкий испанец и прочая мишура остались далеко позади, постепенно забываясь как страшный сон. А Илья приблизился, скользнул прямо в руки, открываясь с новой стороны, на этот раз действительно исключительной.       Впереди еще много барьеров, непреодолимых препятствий и моделей поведения. Много заданий, требующих применения любых навыков, и много объектов, пугающих своей прожженной тошнотворностью. Агент Курякин еще не раз поразит Соло, разрывая очередной шаблон и вгоняя в ступор, убивая равнодушием или, наоборот, взрывной агрессией. Но в любом случае, начало положено. И вытащить Илью из-под груза его личин и вдолбленных в голову схем, попутно показывая оборотную сторону медали, для Наполеона теперь просто дело принципа.