Дело принципа

***

      Результаты разговора с Уэйверли по поводу согласования дальнейшего плана действий вполне устраивали Илью. Англичанин скупо кивал в ответ на выкладку Курякина и оставил им огромное пространство для импровизации, дав тем самым понять, что его интересуют только документы, а значит, добыть их нужно любой ценой, не гнушаясь принимать никакие, даже самые чрезвычайные, меры. Это Илье было прекрасно известно и раньше, он и без особых указаний от начальства выкладывался на полную, таковы были его принципы, привитые еще во времена службы в КГБ.       Что Илью не устраивало — так это отсутствие Наполеона на этой относительно официальной встрече в обманчиво расслабляющей обстановке отельного номера Александра. Сам Уэйверли никак не стал комментировать тот факт, что американец не соизволил явиться для получения дальнейших распоряжений, удовлетворившись более чем подробным отчетом от всего одного своего агента. А вот Курякин никак не мог понять, какого черта ему пришлось в одиночестве отдуваться на ковре перед начальством за совместную операцию, когда именно Соло предстояло взять на себя ответственность за решающий ее этап. Как бы хорошо подготовлен и обучен ни был Илья, но все же таким выдающимся талантом вскрывать всякого рода надежно защищенные сейфы, как Наполеон, к сожалению, он не обладал, и в этом деле приходилось уповать лишь на мастерство коллеги, который так и не почтил их своим присутствием.       Почему Соло поступил столь неуважительно, для Курякина, как для человека посвятившего себя целиком и полностью своей работе, было той еще загадкой. Хотя то и дело в голове проскакивала неутешительная мысль, что, может, Наполеон просто решил лишний раз избежать встречи с самим Ильей, поэтому даже пренебрег обсуждением предстоящей вылазки с начальством. После того непонятного поцелуя их отношения, и так оставлявшие желать лучшего, стали еще более напряженными. Курякину никак не удавалось до конца расшифровать посыл этих пристальных взглядов со стороны Наполеона, которые обжигали его вожделением и едва не вгоняли в краску или отрезвляюще хлестали ледяной тоской и сочувствием. С большим трудом, но Илья сдерживался, прячась за броней отточенного годами профессионализма, и не поддавался в полной мере нараставшим в груди эмоциям. Он отчаянно злился из-за неспособности достойно противостоять этому и каждый раз корил себя за несдержанность. Хорош агент: ведет себя как смущенный идиот, едва сталкиваясь с напарником взглядом. Какую пользу такая размазня может принести их делу? С этим нужно было что-то сделать, причем как можно скорее.       Впрочем, какими бы причинами, пусть даже уважительными ни руководствовался Наполеон, Илья все же немного порадовался внезапно полученной передышке. Он смог лучше сосредоточиться на докладе, откинув одолевавшие его противоречия, которые непременно возникали, стоило ощутить хотя бы спиной присутствие напарника в одном с ним помещении. Но его облегчение было недолгим. Едва Курякин покинул обитель начальства, как тут же натолкнулся на и так постоянно преследовавшего его в мыслях американца. Тот спокойно стоял у двери, прислонившись к стене, и, судя по всему, даже не собирался заходить в номер Уэйверли, предоставив Илье возможность самому со всем разобраться. Только зачем было так терпеливо дожидаться момента, когда Курякин закончит и покинет помещение? — И где тебя носило? — раздосадованно гаркнул Илья, намереваясь отчитать паршивца за столь грубую непунктуальность. — Возникли некоторые обстоятельства, — Наполеон небрежно смерил его очередным вызывающим взглядом, который Курякин стойко выдержал. Похоже, вдаваться в детали и давать достойное оправдание своему вопиющему поведению американец не собирался. — Они как-то связаны с делом? — на всякий случай насторожился Илья, понимая, что напускная бравада могла быть лишь прелюдией к каким-нибудь крайне неприятным новостям. Он вдруг подумал, что, может, его спектакль был недостаточно хорош и похотливая пелена перед глазами Энрико рассеялась, заставляя того заняться поиском дополнительных сведений о своем новом любовнике. Вдруг дотошный испанец наткнулся на какие-то несоответствия в легенде, и именно Соло попал под раздачу. Это могло обернуться грандиозным провалом. — Нет, — уверенно выдал американец, успокаивая, но его поведение все же было весьма подозрительным. Он гипнотизировал Илью, нарочито расслабленный, с напускной дерзостью, из-под которой пробивалась уже знакомая, такая раздражающая обеспокоенность. — Тебе всего лишь требовалось подняться на этаж выше. Неужели твои дела не могли подождать? — На его вполне обоснованное недовольство Наполеон лишь неопределенно пожал плечами. — И зачем ты вообще пришел? Я и сам справился. — Ни секунды не сомневался в тебе, большевик, — с подначивающей усмешкой ответил Соло. — Просто хотел убедиться, что нет никаких изменений в оговоренных планах. Мало ли что может взбрести в голову нашему начальству. — Все по-прежнему, — отчеканил Илья, улавливая в словах американца смутный намек на его активное неприятие положения дел, заставлявшее русского снова ощущать это скверное, помутняющее рассудок раздражение. — На тебе сейф, на мне испанец. — Еще вопрос: кто на ком, — еле слышно пробормотал Соло с печальной улыбкой, слегка опустив взгляд. — Есть возражения? — резко вскинув подбородок, Илья тяжело выдохнул. Конечно, эта была откровенная провокация, но ему так не хотелось на нее вестись. Он уже давно уяснил для себя, что Наполеон думал по поводу их дела и как к этому относился. Похоже, американец так и не смог прийти в себя после разыгранного им спектакля. — Совершенно никаких, не надо так горячиться, — примирительно ответил Соло, хотя определенно не жалел, что не может взять свои слова назад. — Что ж, тогда, пожалуй, я могу вернуться обратно в номер.       Наполеон развернулся, обозначая конец разговора, и двинулся вперед по коридору. А Илья смотрел ему вслед и старательно подавлял закипавшее недовольство. Ситуация совершенно его не устраивала, и надо было срочно что-то предпринять.

***

      Промариновавшись в своих рвущихся наружу негативных эмоциях вплоть до вечера следующего дня, Курякин все же решился поговорить с напарником откровенно, и на этот раз сам заявился в номер Соло. — Чем обязан, большевик? — немного задумчиво встретил его американец, не выказывая, впрочем, особого удивления. — Пустишь? — не желая разговаривать в дверях, Илья терпеливо дожидался приглашения внутрь. — Конечно, проходи, — немного настороженно, но тем не менее очень галантно Соло отодвинулся, пропуская русского в свой номер. — Выпьешь что-нибудь?       Илья отрицательно помотал головой в ответ на предсказуемое проявление вежливости. Алкоголь все еще не мог разрешить его проблем, хотя и соблазнял расслабляющим забытьем. С него хватит недолговременных средств, нужно было нечто по-настоящему действенное, а значит, стоило сохранять трезвый рассудок, чтобы добиться желаемого результата. Он опустился на диван и постарался настроиться на серьезный разговор, не представляя, с чего начать. Кулаки бесконтрольно сжимались и разжимались, и, наверное, его вид со стороны не внушал доверия, потому что Соло не спускал с него своего обеспокоенного взгляда, пока наполнял свой бокал. — Ты в порядке? — американец все же не удержался и задал дежурный вопрос, но в его голосе звучала неподдельная забота, которая вызвала у Ильи очередной приток противоречивых эмоций. Он давно отвык от того, что кто-то в самом деле может интересоваться его состоянием. — Да, все нормально, — резко одернув себя и усилием воли заставив руки успокоиться, Курякин снова замолчал, не в силах собраться с мыслями и выразить словами то, что разъедало его изнутри. Наполеон вопросительно смотрел на него, ожидая продолжения, а Илья вдруг осознал, что толком и не знает, зачем именно пришел в номер американца. Просто висевшее между ними в последнее время напряжение занимало его разум круглые сутки и мешало доскональной концентрации на деле, а значит, требовало немедленной ликвидации любым путем. И он не смог придумать ничего лучше, кроме как прийти к причине своих метаний и предпринять заранее обреченную на провал попытку разрешить дипломатически сложившуюся ситуацию. — Я хочу, чтобы не оставалось никакого недопонимания относительно моей роли во время этой миссии, — сумел все-таки начать Илья, невольно смущаясь тому, как именно это прозвучало.       Наполеон просто гипнотизировал взглядом, проникая в самую глубину и заставляя чувствовать неловкость от того, насколько картонной вышла эта фраза. Его напарник и так знал намного больше, чем они оба решились бы высказать вслух, так что не было никакого смысла в пустых вводных репликах, маскирующих уродливую правду. Но как сказать то, что он собирался? Как объяснить, что ему не нравятся эта оскорбительная жалость и примитивное желание, которые он отчетливо читал в направленном на себя взгляде? Словно то, что он делал, было ужасным испытанием. Словно его должно было беспокоить происходящее.       Только задевало его совсем не то, что он делал по долгу службы. Тревожило его как раз отношение Соло, и почему-то отчаянно хотелось если и не оправдаться, то хотя бы избавиться от этой осуждающей сторонней добродетели. Мысли не собирались достойно облачаться в слова, поэтому Илья просто замолчал, ощущая себя полнейшим идиотом. Как же это раздражало. — Илья, — Наполеон перенял инициативу в свои руки, и привычное обращение по имени вышло чересчур ласковым и будто утешающим, — я уже понял, что КГБ намного более опасная организация, чем я вообще когда-либо мог себе представить. И они что-то сделали с тобой. Что-то такое, чему ты сам полностью не отдаешь отчета.       Проникновенный и сравнительно интимный тон, призванный достучаться до самой души, заставил Илью лишь поморщиться. С ним разговаривали, как с душевнобольным, или, скорее, просто бездушным. Как с маленьким ребенком, неспособным постичь элементарных вещей. Как со сломанной куклой, поврежденным механизмом. По спине заскользили чьи-то липкие пальцы, вызывающие клокочущую злобу. Он злился на Наполеона. Он злился на самого себя. — Это никак не относится к делу. Я просто хочу выполнять свою работу хорошо и прошу тебя мне в этом не мешать, — переход к самой сути, пока удавалось держать себя в руках. И нужно было как можно скорее убираться прочь, чтобы не натворить ничего такого, о чем он потом пожалеет. — То есть мы будем делать вид, что ничего не произошло? — в голосе Наполеона слышна грусть, и сложно сразу осознать, о чем именно идет речь. О поцелуе? Или о той постельной сцене, свидетелем которой американец стал по своей собственной инициативе? Или о том, что сам Соло успел надумать себе по поводу значимости этого события для Ильи? — Ничего не произошло, ковбой. Тут даже не надо делать вид, — отрезал Курякин. Американец прищурился, выдавая в ответ на это кривую искусственную усмешку, когда в его глазах легко улавливалось разочарование. Фальшь, еще немного фальши и притворства в его жизни. К этому Илья давно привык, здесь он на своей территории и чувствует себя спокойнее. — Хорошо, я понял. На мне сейф, на тебе испанец, — выплюнул Наполеон с особым сарказмом. Намек был кристально понятен, и Курякин чуть не содрогнулся от возникшего образа. Да, пока он будет трахаться с Энрико, Соло вскроет сейф и добудет документы — в этом и заключается их операция, тут нечего стыдиться. Так какого черта Наполеон преподносит все так, будто в этом есть что-то зазорное?       Курякин сам не мог объяснить, откуда в его груди взялись это нарастающее бешенство и откровенная злоба. Просто его реальные чувства начали проклевываться, мешаясь с приятным и слегка позабытым желанием, а приправленные вполне знакомой яростью, они принесли за собой обиду и уязвленное самолюбие. Вытащили на свет жажду одобрения, поощрения и какого-то отклика помощнее. Гребаный американец пробуждал все это, срубая стальной контроль. Это и стало причиной для Ильи заявиться в номер Соло — намерение избавиться от ненужных эмоций, выкорчевать их из своего нутра, не позволяя мешать рациональному подходу к делу. — Я рад, что мы пришли к согласию по этому вопросу, — сквозь зубы процедил Илья, надеясь, что, невзирая на ироничный тон, Наполеон в самом деле осознал его позицию. Это работа, и каждый просто исполнит свою часть, нет времени размениваться на протухшие сантименты.       Соло ничего больше не сказал, и Курякин решил, что на этом беседу стоит закончить. Он тяжело поднялся на ноги и, не оборачиваясь, последовал к выходу. Наполеон даже не встал, чтобы проводить его до дверей. Что ж, оно и к лучшему. Им обоим следует вытравить эту неуместно вспыхнувшую искру, которая только сбивала с толку и могла навредить качественному выполнению задания.

***

      Все проходит гладко. Впрочем, почти гладко.       Илье казалось, что их разговор все же принес некоторые плоды и Наполеон в самом деле усвоил, что своими взбалмошными проявлениями чувств он только мешает делу. Они действовали по плану, заявившись в гости к Гренциалю на оговоренных ранее условиях, играли отведенные им роли.       Энрико встретил Илью с ожидаемым восторгом, тут же зажимая у стены и впиваясь скользкими поцелуями в шею, как урчащий вурдалак, захвативший свою жертву в плен и наконец давший волю грязным желаниям. Это было терпимо, и Курякин спокойно поглаживал затылок ненасытного испанца под нетерпеливым взглядом Соло, который как мог скрывал свое осуждение и другие никому не нужные реакции. Впрочем, приветствие и в самом деле затянулось. Энрико начал обмякать, от него разило алкоголем, и он убого смеялся, повисая на Илье, так что тот все же решился отстранить от себя эту тушу и нежным шепотом предложил присоединиться к гостям. Захмелевший испанец, спотыкаясь, потащил их в уже знакомую гостиную, где их взглядам открылась любопытная картина.       Они очутились в настоящем зверинце, попали в клетку с хищными тварями, и дверца захлопнулась, как только они переступили порог. Похоть разливалась в воздухе, воссоздавая атмосферу подпольного клуба в деталях, но с нехарактерным шиком и помпезностью. Здесь никто не скрывался, хотя до настоящей оргии дело еще не дошло, Илья не сомневался, что это лишь вопрос времени. Гудящий улей обдолбанных и объятых вожделением денежных мешков, возомнивших себя королями жизни, которые еще со свойственной им развязностью все же старались держаться в рамках приличий, но границы отодвигались с каждым опустошенным бокалом. Еще немного, и эти грязные ублюдки разбредутся по укромным уголкам, чтобы предаться страсти. Тошнотворная клоака преступной властности, кишащая неудовлетворенными желаниями и наглой вседозволенностью. Илья бы сплюнул от отвращения, но его личина была слишком счастлива оказаться в подобном месте, и поэтому он расплылся в слащавой улыбке, позволив испанцу оттащить себя к дивану в центре комнаты, прямо в пасть к его разлагающимся от собственной важности друзьям-гиенам.       Наполеон снова остался в стороне, смешался с толпой, стараясь не привлекать лишнего внимания в ожидании подходящего момента, который Курякин должен был ему предоставить. Мальчишки-подхалимы в одном нижнем белье и нелепых бабочках носились с напитками, и Гренциаль активно пользовался их расторопностью, как, впрочем, и все остальные в этом царстве разврата. Илье тоже пришлось взять выпивку, чтобы избежать подозрительных расспросов и упреков со стороны окруживших его людей, но вот от щедро предложенной кокаиновой дорожки он все же отказался. Энрико лишь хмыкнул и вдохнул белый порошок, откидывая голову назад в бодрящей эйфории. По крайней мере, сочетание наркотиков и алкоголя определенно совсем скоро должно было довести испанца до состояния, когда его легко можно было бы увлечь за собой как можно дальше от его кабинета и других гостей, чтобы дать Соло возможность исполнить то, зачем они сюда явились.       Илья выжидающе потягивал напиток, успевая вовремя реагировать на волны неадекватного смеха, накатывавшие на окружение испанца, и ласково поглаживал бедро Энрико, закладывая в его голову вполне однозначные мысли. Краем глаза он следил за Наполеоном, который снова пытался прожечь в нем дыру, но хотя бы делал это не слишком явно. Внезапно американец отстранился от стены, на которую облокачивался до этого, и, вальсируя, начал пробираться сквозь толпу в сторону заветного коридора, ведущего в другую часть виллы.       Курякин напрягся, его рука едва не замерла на бедре испанца, но он вовремя спохватился и продолжил движения. Что Соло творил? Почему не дождался, пока Илья обезвредит объект, и выступил раньше согласованного момента? Он должен был увести Энрико из общего зала на случай, если Наполеона засекут и поднимется шум. При таком раскладе испанца никак не должно было оказаться в гуще событий. Неужели так сложно было потерпеть, пока Курякин уединится с Гренциалем? Подумаешь, снова лечь под испанца. Для гарантии успешного выполнения миссии это сущий пустяк, но Соло, кажется, задался целью ни в коем случае не допустить этого.       Ничего не оставалось, кроме как продолжать игру и надеяться, что дело выгорит. И пока Соло добывал необходимые улики, Илья включил максимальное обаяние, которое могло потребоваться, чтобы удержать Гренциаля возле себя. Он маняще улыбался Энрико и его друзьям, отвечал на легкие поцелуи любвеобильного испанца, прикидывая в голове их шансы в случае неудачи. Расклад был не в их пользу. Если Соло заметят, то, несмотря на всеобщую неадекватность от алкогольного и наркотического опьянения, у большинства присутствующих есть при себе оружие, и вряд ли они станут мешкать, едва их хмельной мозг заподозрит одного из сторонних мальчиков для развлечений в хищении особо важных бумаг. Шальной угар и адреналин сделают свое дело, и никто даже не задумается о последствиях разряжения обоймы в комнате, полной людей. Здесь начнется настоящая бойня, и им нужно будет как-то выбираться живыми. Что может стать очень проблематичным. А все потому, что самонадеянный американец не смог дождаться правильного момента.       Илья, затаив дыхание, внимательно сканировал пространство в ожидании появления напарника, ощущая при этом нагло притирающуюся к его заднице, утопающую в обивке руку Энрико и игнорируя его слюнявый шепот в ухо с уже не очень связной речью. Соло тратил слишком много времени на какой-то жалкий сейф, и это начинало всерьез напрягать. Пока удавалось удержаться от настоящей паники, но еще немного — и Курякин был готов просто наплевать на все свои рабочие принципы и отправиться выяснять, куда запропастился американец, чтобы самолично прибить его за нарушение инструкций.       Но наконец Наполеон появился в поле его зрения и подал незаметный для остальных сигнал, который Илья с облегчением расшифровал как выполнение без сопутствующих осложнений. Значит, документы были у Соло на руках, и они могли выбираться из этого пафосного притона при первой же удобной возможности. Хотелось исчезнуть как можно скорее, но для приличия и во избежание подозрений и проблем им следовало задержаться подольше. — Mi querido chico, — проворковал вдруг испанец слишком четко для своего состояния, опаляя щеку Ильи перегаром, — какой же ты красивый.       Внезапный связный комплимент в совокупности с неловкими пальцами, пытающимися расстегнуть его рубашку, немного насторожил бдительного Курякина. Похоже, прилично употребивший Гренциаль решил, что его новая игрушка слишком хороша, и грех не похвалиться ею перед уже изрядно окосевшими друзьями и коллегами.       Илья не очень понимает, как до этого доходит, но в какой-то момент под всеобщее одобрительное улюлюканье с него стягивают рубашку. Хотя вокруг полно полуголых мальчишек, но его тело, всячески восхваляемое Энрико на смеси испанского и ломаного английского, вызывает особый ажиотаж. Гренциаль демонстрирует его остальным, как товар, как раба, выставленного на продажу, и это должно быть оскорбительно, но Илья прилежно продолжает разыгрывать из себя хорошего мальчика, безропотно выполняя прихоти своего новоявленного господина. Мешает, как всегда, Наполеон, который снова расплавляет русского одним своим взглядом, полным грустного непонимания, обиды и еле-еле сдерживаемого нечто. Откуда оно взялось — так и остается для Курякина неразгаданным ребусом, но эта сдерживаемая эмоция смущает и заставляет недовольно хмуриться, чего нельзя допускать в таком тесном контакте с объектом.       Энрико распирает от желания показать во всей красе окружающим свою находку, и Илья ни на секунду не позволяет личине ослабнуть. Ему все равно, он снимет штаны, да и все остальное, если испанцу приспичит похвастаться тем, что у его любовника ниже пояса. Он подчиняется, когда Гренциаль притягивает его к себе за шею и начинает подавляюще целовать при всех, предъявляя права на собственность и, похоже, намекая, что не прочь все же уединиться. Только хмельное сознание не дает ему чрезвычайно важной информации о том, что для осуществления этого нужно добраться хотя бы до отдельной комнаты. Впрочем, здесь явно намечалась оргия, так что вполне закономерно, что именно хозяин дома мог возжелать стать ее инициатором.       Мягко отстранив настойчивого испанца от себя, Илья судорожно соображал, как поступить дальше. Он мог стать участником подобного действа, но правда ли это было необходимо в данных обстоятельствах? Документы уже в их владении, но может ли сеньор Гренциаль быть полезен чем-нибудь еще и стоит ли так резко портить с ним отношения? Пока Курякин колебался, Соло решил все за него.       Бесцеремонно прорвавшись через толпу, Наполеон подошел прямиком к эпицентру событий и вмешался, проигнорировав вопросительно выгнутую бровь Курякина. Соло накинулся на уже мало что соображавшего Энрико и отпихнул его в сторону, заставив растерянно завалиться на мягкие диванные подушки, после чего чуть ли не за шкирку потащил Илью прочь, не дожидаясь, пока кто-нибудь опомнится и соответствующе среагирует на это безобразие. Опешив от такой наглости и стремительности и несколько пораженный такой вопиющей бестактностью со стороны американца, русский просто позволил себя увести. Благо Гренциаль и правда был слишком пьян и обдолбан, чтобы что-то предпринять, поэтому лишь отупевшим взглядом провожал их удалявшиеся спины под гогот уже тоже далеких от трезвости присутствующих и тупые шуточки на тему того, что, кажется, его любовь нашла себе кого-то помоложе.       Что ж, все выглядело так, словно Илью глупейшим образом приревновали и капризно отобрали у богатого покровителя. Это, конечно, было им на руку и точно не наводило на мысли о совершенной Наполеоном краже, объясняя такое поведение примитивной бытовой драмой и любовным треугольником. У них было достаточно времени на то, чтобы доставить документы начальству, и никто не преследовал их с взведенными курками и намерениями разделаться самым кровавым образом в стиле испанской мафии. По крайней мере, пока не преследовал. Но Энрико определенно требовалось хорошенько отоспаться, прежде чем он смог бы заняться своими преступными делами, обратиться к обчищенному сейфу в поисках бумаг и обнаружить их пропажу.       На этот раз им повезло. И, пожалуй, это вписывалось в определение «почти гладко». *** — И что, черт подери, это такое было? — сурово и холодно спрашивает Илья, когда они наконец-то добираются до оставленного неподалеку от виллы автомобиля. Гнев прорывается из глубин нутра и застревает в горле, делая его тон вибрирующим и достаточно раздраженным, чтобы дать Наполеону понять, что он не одобряет таких выходок. — Это ты меня спрашиваешь? — Соло нападает в ответ, он явно разозлен, и это довольно необычно для всегда язвительно спокойного американца. — Большевик, какого черта? Я же забрал документы! Почему ты позволил ему продолжать? Ты мог вырубить этого ублюдка одним ударом! — Он мог быть еще полезен, — замечает Курякин, прищурившись. Внезапно вырвавшийся из напарника поток негативной энергии почему-то вполне успокаивает его и усмиряет взыгравшую было злость. — И что? — продолжает негодовать Наполеон. — Ради этого ты бы трахнулся с ним на глазах у всей этой толпы? — Если бы это требовалось для успешного выполнения задания — без сомнений, — Илья говорил чистую правду, по его ровным интонациям это легко было понять. Такая непоколебимая откровенность, похоже, больше всего напугала Соло, его зрачки расширились, и он беспомощно замер, выдохшийся из-за своей слишком бурной реакции. — Неужели ты совсем ничего не чувствуешь? — перейдя практически на шепот, Наполеон медленно потянулся к Илье. Опасаясь разрывать зрительный контакт и моляще вскинув брови, мерзавец не давал возможности для резкой вспышки, увлекая и парализуя мягкими, плавными движениями и прибивая к месту весом прильнувшего тела. Курякин резко выдохнул, ища опору в надежном боку автомобиля в попытке отстраниться хоть немного, но загоняя себя тем самым в ловушку.       Вся проблема заключалась в том, что он чувствовал. Чувствовал острее, чем мог предположить, что вообще умеет. Каждое прикосновение как разряд. Неутолимое желание затыкало вопли разума. Соло удалось нащупать его глубоко запрятанную слабость, подцепить ее за край и начать тянуть к поверхности. Ноги подкашивались от жажды поддаться. Он так отвык от этого, и сейчас новое, будто неизведанное ранее ощущение всплывало изнутри, ударяя в затылок и поглощая собой. Илья не стал сопротивляться, позволяя оглаживать свое тело. Вжавшись спиной в машину, он настороженно замер, анализируя происходящее и свой собственный неожиданный отклик.       Соло притирался, проходил рукой по ширинке, не прерываясь ни на секунду, словно пытаясь что-то доказать. И, как ни странно, у него вполне получалось. Что-то обжигающее прорывалось сквозь броню напускного и ставшего родным равнодушия, и этот импульс стоил того, чтобы ответить взаимностью. Хотя бы в благодарность за то, что Соло удалось добиться такой внушительной реакции. Наверняка американец рассчитывал на неподдельное ответное возбуждение, но Курякин не был уверен, что все же способен на подобное, и пусть то, что он испытывал, было за гранью допустимого — этого было недостаточно для полноценного взаимодействия. — Стой, подожди, — слова сами слетают с языка, прежде чем он успевает решить, как поступить дальше. И Наполеон послушно замирает, готовый отпрянуть, если Илья скажет нет. И есть в этом что-то ужасно льстящее и сбивающее с толку, заставляющее замяться и передумать. — Может, доберемся до отеля? — Если ты так хочешь, — тут же уступает Соло, медленно и явно неохотно отстраняясь.       Курякин ощущает неожиданную досаду от того, что все так легко прервалось. Его никто не принуждал делать то, что ему не хочется, но на этот раз и правда хотелось отплатить Соло за то, что тот вынудил его испытать. За то, что напомнил ему, что иногда можно отступить от внедренного в голову алгоритма. Илья оценивающе рассматривал разочарованное лицо напарника и сам не смог бы объяснить, с чего вдруг в нем взыграла неистовая добродетель, которая перехватила руку американца и притянула ближе, обратно в состояние тесного соприкосновения с телом. Наполеон воодушевленно вернулся к поцелуям, на которые Илья отвечал скорее по наитию: хотя приятные ощущения и разливались внутри него теплом, все же контроль разума был слишком силен, чтобы так просто отпустить себя.       Выдохнув после особенно затяжного поцелуя, русский приоткрыл заднюю дверь автомобиля, неоднозначно намекая, что им стоит перебраться внутрь, если они намерены продолжить начатое. Соло ни в коем случае не был против. Откровенно ликуя, он забрался вслед за Курякиным на просторное сидение выделенного неожиданно щедрым начальством черного кэба. Хорошо, что Габи в целях предосторожности не сопровождала их на виллу Гренциаля, вероятно, Уэйверли беспокоился о немке больше, чем об остальных своих агентах. Впрочем, сейчас это было мужчинам на руку.       Илья откинул голову назад и внимательно оглядел Соло, решая, какую тактику поведения стоит выбрать. Судя по всему, американца впечатлило разыгранное с Энрико, и русский решил не отступать от образа. Он плавно стянул с себя брюки и нижнее белье, оставшись в расстегнутой, наспех накинутой после манипуляций испанца рубашке, и перетек на колени Наполеона, вдохновленный просторным салоном. Хотя голову и пришлось немного пригнуть, но в целом ему удалось неплохо разместиться верхом на американце, что было воспринято последним с большим энтузиазмом.       В голове вертелись шестеренки рациональных мыслей: предусмотрительно захваченный презерватив уже был извлечен из отброшенных в сторону штанов, но, к сожалению, не было ничего, что могло бы успешно заменить смазку, хотя Илья и растянул себя перед встречей с испанцем, он не был уверен, что этого хватит для гладкого проникновения. В любом случае в его распоряжении, как крайний вариант, всегда оставалась слюна, а если и на сухую, то не так уж сложно было это выдержать, не в первый раз. Только неизвестно было, как Соло воспримет такое развитие событий, — отсутствие какого бы то ни было лубриканта и ему могло доставить болезненные ощущения, — поэтому Курякин незамедлительно погрузил несколько пальцев в рот, обильно смачивая, и отвел руку назад, так же пристально отслеживая реакцию американца на свои действия. Вторая рука ненавязчиво переместилась в область паха Наполеона, старательно выискивая ширинку и заставляя мужчину выгибаться навстречу приветливой ладони.       Возбуждение Соло было очевидно, он тяжело дышал и всячески притирался к Илье, пересчитывая пальцами позвонки и впиваясь ими в кожу под вздувающейся парусом от движений рубашкой. Тянуть не было никакого смысла. Действуя практически на автомате и ощущая, как возникшее совсем недавно томящее желание затихает под ребрами, уступая место холоду и механической расчетливости, Илья был готов перейти к делу как можно скорее. Теперь тело снова подчинялось разуму и безоговорочно выполняло его приказы, как во время задания, что оказалось даже немного обидным, но отступать было слишком поздно. Что ж, здесь он получил даже больше, чем в принципе мог рассчитывать, — впервые за долгое время ощутил живой отклик и мурашки по всему телу. Соло вполне заслужил нормальный трах, и русский двинулся вперед, собираясь доставить тому ожидаемое удовольствие. Растянув податливый латекс и направив в себя чужой член, он принялся терпеливо опускаться, подогревая воображение извращенными образами в попытке сохранить хотя бы подобие эрекции. — Илья, стой… — его настойчивые поползновения были прерваны горячим, молящим шепотом. Стон смешался с просьбой и потонул в стучащих в висках импульсах крови. Курякин тут же замер, не понимая, в чем дело. Неужели Соло не хочет? Что за?.. Почему-то от таких мыслей становится совсем тошно, и на этот раз Илья в самом деле чувствует себя какой-то шлюхой. Он нависает над американцем в замешательстве, выжидающе смотрит, одним взглядом спрашивая, что не так. Наполеон начинает медленно отстранять его от себя, и это уже просто чересчур. С нарастающей злобой и отвращением к самому себе Курякин порывается слезть с колен несостоявшегося любовника, желая лишь как можно скорее натянуть обратно одежду и скрыться под своей привычной броней, пока разочарование и обида не прорвались наружу и не уничтожили все вокруг, включая смазливую физиономию американца, из-за которого он поступился своими принципами.       Но Наполеон удерживает его на месте, на своих коленях, пусть и на некотором расстоянии, все же мягко, бережно не дает ускользнуть и смотрит прямо в глаза, снова, будто ищет там что-то, прорываясь все глубже под слой выдуманной личины. — Илья, — Соло зовет его так, будто они не находятся на заднем сидении авто слишком близко друг другу, соприкасаясь оголенной кожей. Он произносит имя Курякина так, будто между ними как минимум глухая стена. Впрочем, может, так оно и есть, и по стеклянной пластине, заботливо огораживающей русского от реальности, расходятся мелкие трещины сожаления. Судя по всему, он недостаточно хорош, раз его игра не прокатила с Наполеоном. Не тот градус холодности, не та пропорция страсти — он все испортил. Горечь расплескивается по венам отравой, заставляя позабыть о контроле и пропуская эмоции наружу. Противоречивая гамма чувств, должно быть, проскальзывает по его лицу, потому что Соло внезапно резко притягивает его ближе к себе и снова утягивает в поцелуй, яростно добиваясь отклика.       Курякин разжимает губы, зло целуя в ответ, будто пытаясь отомстить за начавшую разрастаться бурю внутри своей грудной клетки, возникшую по вине чертова американца. Как же ему это надоело — думать о каждом своем шаге, но та безобразная ярость, которую он слишком отчаянно сдерживал, рывками сдирала с него оболочку, являя его истинное, искореженное затаенной обидой лицо. Но Наполеон почему-то не сдавался, напирая и прижимаясь еще теснее, словно желая перенаправить эту вспышку разрушения в страсть. И что самое поразительное — у него получалось. Только вновь распалив фитиль горячечного желания, Соло оторвался от губ русского и, притянув к себе за затылок, уперся лбом в чужой лоб, фиксируя свой дикий, потемневший взгляд на том, что возрождалось из пепла в душе Курякина и явно проскальзывало сквозь ледяную голубизну радужки. — Я не знаю, что сейчас с тобой происходит. Что творится у тебя в голове. Но я прошу тебя: не думай. Перестань думать. Чувствуй, — отрывочный шепот звучит неистовым приказом, разжигая то самое пламя, которое Илья столько времени старался затушить излишками алкоголя на ночь и мыслями о работе. — Я не один из них. Тебе не надо притворяться. Если ты не хочешь, ничего не будет. Мы прямо сейчас оденемся и вернемся в отель.       Илья сглатывает, осознавая, что Соло все еще почти полностью одет, в отличие от него самого. Разум, как всегда, зацепился всего за одну дурацкую деталь, сторонясь манящего безумия. Не это Соло пытался сказать, не это имел в виду. Курякин понимал, что именно хотел донести до него Наполеон. Но вот был ли готов хоть на секунду поверить? — Я знаю, — вышло хрипло и не очень убедительно. — Тогда в чем дело? — Соло настойчиво впивался пальцами в волосы, слегка массируя затылок, словно стараясь стереть из головы Курякина непрошеные образы и помочь ему прийти наконец в себя, буквально. И не отрывал взгляда в немой мольбе не отстраняться, проламывая остатки профессиональной брони. — Ни в чем, — прошептал Илья, опускаясь на чужие колени и ощущая, как раздражение сходит на нет, уступая все больше места неподдельному желанию. — Ни в чем… ковбой.       Озвученное прозвище погружает в интимность и вызывает довольную улыбку на лице Наполеона, его пальцы вновь пробегаются по обнаженной спине, лаская и требуя полного включения в происходящее. Илья невольно прикрывает глаза в попытке укрыться от разливающейся медом нежности, исходящей от американца, и унять непонятную дрожь, охватившую его тело. Ноги затекают от статичного положения, но на это почему-то наплевать. Почему-то Соло не все равно, почему-то он хочет доставить русскому удовольствие, и осознание этого отдается в груди последнего таким странным, но все же, без сомнений, восхитительным чувством.       Он оседает, проезжаясь чувствительной кожей по грубой ткани брюк Наполеона и разминая собственные затекшие колени. Выгибается под прикосновениями, усмехаясь тому, как Соло едва не путается в измятой в хлам распахнутой рубашке. И цепляется всем своим существом за эту огненную магию, бурлящую в крови и на кончиках нервных окончаний. Илья позволяет касаться себя везде, и Наполеон, в свою очередь, ни в чем себя не ограничивает, сжимая в кулаке еще слегка вялую, но неумолимо наливающуюся возбуждением плоть.       Долой контроль. Глухое рычание вырывается из глотки, и чужие бедра оказываются надежно зажаты в тиски. Мышцы напряжены, перекатываются под ласкающей рукой. Лопатки почти встречаются, дружески притираясь от неукротимой тяги стянуть с любовника надоевшую одежду. Пижонский пиджак вместе с остальными атрибутами слезает с американца, едва не разрываясь на части и обнажая наконец мускулистый торс. Илья уже больше не пытается удержать себя, отдаваясь в безоговорочное владение животной похоти, которая в самом деле накрывает его с головой. Благо Наполеон не хрупкая девушка, его так просто не переломить. И он не привередливый объект, у него нет права доминировать. Они здесь на равных, и Илья имеет право на отказ.       Никто не потянет его за волосы, заставляя прогнуть спину для чужого удобства, и при этом с усмешкой напоминая, какое он ничтожество и что если он не хочет закончить так же печально, как его непутевый отец, то лучшее, что он может сделать, — не сопротивляться, подчиниться, сломаться и принять происходящее. Никаких сокрушающих последствий недальновидных поступков, никаких разрезающих его самолюбие и достоинство взглядов начальства и никаких недовольно поджатых губ, пока пальцы, ранее отчаянно впивавшиеся в его бедра и оставившие болезненные синяки, пролистывают страницы отчета недостаточно хорошо законченного дела. Никаких мерзких, потных прикосновений незнакомого и совершенно, насквозь отвратительного человека, с которым он вынужден разыгрывать роль послушного мальчика и которого его истинная сущность жаждет без всяких сожалений растерзать.       Под ним мужчина, который по каким-то неведомым причинам заинтересован в удовольствии партнера. Наполеон почему-то и правда хочет сделать Илье хорошо. И они оба могут делать все, что захотят. Русский ощущает, вдыхает полной грудью позабытую, безграничную свободу выбора. Он и не замечал, в каком постоянно находился напряжении, пока не дал себе волю. Он отвечал неистово и грубо, впервые в самом деле испытывая настоящие эмоции в такой плоскости. Целовал, потому что желал этого, притягивал к себе, вдавливая чужое лицо в свою кожу, и ничуточки не контролировал свое поведение, передавая бразды инстинктам. У Ильи словно открылось второе дыхание. Словно Соло вдохнул в него жизнь и страсть в наигустейшей её консистенции.       Пальцы американца спустились ниже по спине, достигая ягодиц, и изнурительно плавно подкрались к самому главному. Наполеон покусывал его подбородок, продолжая свою ласку, а Илье пришлось приподняться, чтобы пропустить в себя чужие пальцы, но он был вовсе не против. Он никогда и никому такого не позволял. Да и откровенно говоря, никто и не вызывался. Обычно этим похотливым тварям нравилось смотреть, как он сам торжественно и развратно растягивает себя, и никто из них никогда не порывался ему помочь, что сам Курякин с облегчением принимал как должное. Соло же, наперекор всему, стремился проникнуть как можно глубже, будто для него это была еще одна возможность содрать очередной слой и без того стекшей жухлой краской с его сущности маски. Наполеон провел языком вдоль линии ключицы, вжимаясь и невольно заставляя Курякина обратить внимание на его обтянутый презервативом член, приподнятый к животу и мерно раскачивающийся в такт. Ему явно не терпелось перейти к основной части процесса, но он не спешил, тщательно добиваясь расположения и удостоверяясь однозначно, что Илья тоже испытывает наслаждение.       Курякин вцеплялся в шею и плечи Соло, ощущая дразнящие прикосновения к колечку мышц и глубокие проникновения в попытке дотянуться до вожделенной точки особого удовольствия. Американец выкладывался на полную, и это нельзя было не оценить — сам растягивал Илью, отбиваясь от его порывающихся помочь рук, превратил это в целое действо с мягкими и нежными поглаживаниями и прочими изысками, на которые не распылялись его предыдущие вынужденные пассии. Только убедившись, что Илья достаточно возбужден, Соло осторожно двинулся вперед, приподнимая бедра и проникая в разработанное ловкими пальцами отверстие, не прекращая касаться багрового ствола любовника. Русский приготовился к привычному дискомфорту, стремительному рывку нетерпеливой плоти в его нутро, но этого не последовало. Наполеон замер, вжался тазом в сидение, давая Илье возможность самому решать, когда следует опуститься сильнее. Мышцы послушно расслаблялись, почти безболезненно, но как-то тягуче, отдаваясь ноющими импульсами. Илья неистово целовал американца, зажмурившись изо всех сил, чтобы не потерять этой волшебной вовлеченности в процесс всем своим естеством, какой у него не было как минимум несколько лет. А может быть, и никогда не было, ему просто не удается толком вспомнить, слишком давно он делал строго только то, что ему было велено. То, что было лучше для дела, а не для него самого.       Никто не трахал его так учтиво и восхитительно, заботясь о каждой мелочи и перехватывая каждый отклик. Илья опустился полностью, захлебываясь тихим стоном от распирающей заполненности, а Наполеон терпеливо ждал продолжения, не двигаясь, — на его лбу выступила испарина, а ладони, так и не разорвавшие контакта с телом русского, мелко дрожали. — Илья, пожалуйста, — выдохнул американец, стискивая его бедра и вдавливаясь пальцами в напряженную плоть, но не повелительно и властно, как те, другие, а умоляюще нетерпеливо. И Курякин сдался этой обходительной просьбе. Он приподнялся немного, навалившись своим весом на чужие плечи, и сжал мышцы сильнее, чтобы не ослабить давление ни на секунду и выжать из Соло излишнюю заботу, заставляя сорваться и совершить наконец движение вперед. Этого оказалось достаточно и воспринялось американцем как сигнал полной готовности. Илья стиснул челюсти, ускоряясь с каждым толчком, приподнимаясь и опускаясь все быстрее и быстрее, задавая бешеный темп.       В салоне становилось душно, пятна света взрывались перед глазами. Они сношались как звери, привнося в процесс всю пылкость и не размениваясь на уловки. Наконец-то выпущенный на волю гнев перевоплотился в похоть, смущающе грязную по своей неистовости и кристально чистую по своей природе. Не сдерживаясь ни в чем, кусаясь и скользя по вспотевшим бедрам стреноженного сползшими вниз брюками Наполеона, Илья несся в пропасть на всех парах, наслаждаясь падением и поражаясь самому себе. Приходилось пригибать голову, чтобы не столкнуться затылком с враждебной конструкцией автомобиля, скрывавшего их от посторонних глаз. Упираться Соло в шею, выдыхая и вгрызаясь в кожу вплоть до красных следов, которые никто другой не допустил бы на себе. Да и никому другому прежде Илье не хотелось их оставить.       Происходящее отдавало безумием, и оттого приятнее было это вкушать. Простые фрикции, такие знакомые движения, казалось, впервые обрели смысл. Не нужно было заставлять себя кончить — наоборот. Илья еле держался, стараясь не свалиться в оргазм раньше времени. Его тело нагло управляло им, отключив напрочь все, что осталось от разума, будто любая рациональная мысль была слишком тяжелой для того, чтобы удержаться в голове, и поэтому неумолимо стекала в пах, добавляя еще больше жара. Наполеон не прекращал терзать его своей ладонью, проводя по члену все напористее и вырывая из груди русского глухие стоны сквозь крепко стиснутые зубы, пока наконец не довел до пика, вынудив в судорожной тряске изливаться белесыми струями на собственный живот.       Соло растер ладонью теплую сперму и запечатлел на груди русского почти целомудренный поцелуй, помогая соскользнуть со своего члена, хотя Илья вовсе не рассчитывал отделаться так легко. Ничего страшного, он мог потерпеть, пока любовник кончит тоже, но Наполеон занялся своей проблемой сам. Все, что оставалось Курякину, — сбито дышать от проходящих волнами ощущений, затихающих где-то внизу, и наблюдать за тем, как американец дрочит себе, гипнотизируя Илью темным взглядом из-под полуприкрытых ресниц. Развалившийся рядом взмыленный Наполеон представлял собой интригующее зрелище, его рука скользила по члену с сумасшедшей скоростью в попытке угнаться за подступающим оргазмом, и Илья завороженно следил за мельтешением кулака и проскальзывающей через пальцы розоватой головкой до тех пор, пока экстаз не захлестнул американца, обозначаясь белой вязкостью на коже.       Они смотрели друг на друга, вспотевшие и начинающие испытывать неловкость, но не двигались с места, унимая всплески эндорфинов. Ступор блаженства проходил, и осевший на коже пот ощущался липкой дрянью, а былая интимность стремительно рассеивалась. Илья принялся застегивать так и не снятую рубашку, которая свернулась на нем измятой тряпкой. Соло последовал его примеру и принялся натягивать перекрученные где-то в районе лодыжек брюки. Даже когда они полностью оделись, никто из них так и не решался произнести хоть слово, будто один звук мог разбить реальность и превратить ее в ускользающий из памяти мутный сон. Соло лишь осторожно перебирал добытые бумаги и загадочно улыбался, пока сам Курякин заводил машину, сморщившись при мысли о выпитом на вилле бокале алкоголя и ерзая на месте из-за остаточных ощущений ниже пояса.       Им нечего было обсуждать. Просто секс, просто эмоции, которые слишком долго были под замком. Наполеон и без того понимал больше, чем ему следовало, а Илья и сам не знал, что в конце концов с ним произошло. Только вот взгляд американца теперь вовсе не раздражал, и напряжение между ними если и не исчезло совсем, то заметно приутихло, а вместо профессионального равнодушия и холодной обреченности внутренности Ильи заполнялись согревающим умиротворением. И дышать почему-то стало намного легче и спокойней, чем раньше. У него определенно открылось второе дыхание.