Ягоды

Боль изматывала ее, заставляя тело содрогаться каждый раз, когда тяжелая волна накатывала снова и снова. Она уже не хотела ничего, ни о чем не думала, только бы это прекратилось. Проклятая кровь эдайн, проклятая слабость, сейчас она была настолько не вовремя. А потом наступило забытье, как черно-синий провал, из которого ее вывел знакомый кисловатый вкус ягодного настоя. Она жадно глотала, не открывая глаза и боясь что-либо спросить. Разве после таких долгих и мучительных родов малыш мог остаться в живых? А узнать о его или ее смерти будет слишком больно, слишком страшно сознавать, что она в своей слабости не смогла дать мужу того, о чем он мечтал. — Моя госпожа, — робкий голос позвал ее. — Моя госпожа, откройте глаза. Она только покачала головой. Зачем это все? — Я не хочу видеть, — она даже не узнавала свой голос, который сорвала во время родов. — Не хочу. Зачем смотреть на мир, который был с ними так жесток. В ягодном настое чувствовалась сон-трава и это было правильно… Вот только проваливаясь в темноту, она услышала бесконечно родной и любимый голос Эарендила: — Унесите мальчиков и накормите их. Мальчиков? У них сыновья? Близнецы, как и ее братья, убитые Феанорингами? Но сон уже не дал возможности ни сказать, ни ответить. Эльвинг снова погрузилась в темноту. Эарендил долго стоял у колыбели. Мальчики вполне поместились в ней вдвоем, трогательно прижимаясь друг к другу. Так, наверное, они делали и в животе матери, так им было спокойнее. Его сыновья. Близнецы. Двойной дар Валар… Который так и не приняла его Эльвинг. Неужели из-за ранней смерти братьев она теперь невзлюбит собственных детей? — Мой повелитель, — вошедший воин передал свиток. — От Короля. Эарендил узнал печать Гил-Гэлада. Опять предстояло ехать, что-то решать, о чем-то договариваться, выслушивать важные сообщения и каждый миг наполнялся тревогой. А здесь, в маленькой колыбели в слишком большой комнате останутся две крохотные копии любимой: трогательные сероглазые мальчики с пушком темных волос на головках. Останутся и будут спать, расти — без него. Еще ни разу он не отлучался меньше, чем на год, исключением стали последние три года: Эльвинг даже шутила, что именно постройка корабля и позволила ей зачать. И только чудом письмо таура не пришло на день или два раньше. Смог бы он тогда уехать? А сможет ли сейчас, зная, что любимая отказалась даже взглянуть на малышей? Но это все глупости. Конечно же, она просто устала, она полюбит их, она не сможет не полюбить вот этих крошек. Слабые, маленькие, беззащитные… Эарендил поправил одеяльце и аккуратно подоткнул его со всех сторон. Целители сказали, что мальчикам надо тепло, что двойня всегда слабее одного ребенка, ведь им пришлось делить все то, что давала им мать. В комнате жарко пылал камин, окна были плотно закрыты, чтобы прохладный ветер не мог причинить вреда. День осеннего равноденствия — не лучшее время выходить в море, но что поделаешь, время сейчас тревожное, без защиты эльдар и их вождя гаваням Сириона будет трудно. Да и существовало такое слово как «долг». Долг старого союза. Эарендил вышел из комнаты, приказал пробегавшему мимо слуге немедленно прислать нянек к малышам, дождался прихода женщин, отдал распоряжения относительно сыновей и в конце добавил: — Госпожа Эльвинг измотана родами, думаю, не стоит лишний раз нагружать ее заботой о мальчиках. Передайте, что я просил ее беречь собственное здоровье и вернусь как только обстоятельства позволят. Корабль уже ждал своего капитана, паруса гордо вздымались как грудь под белоснежной рубашкой, изумрудно-синие волны ласково похлопывали белоснежные борта, словно приглашая сорваться с места и плыть вперед, вперед, до того места, где два непередаваемо густых оттенка синевы сливаются в один. Эарендила снова захватило это стремление к морю, к легкой качке волн, к пению ветра в звенящих как струны канатах. — Отдать швартовы! По местам! — он снова занял место у руля, подставляя лицо соленым брызгам, приносимым бризом. Забывалось все: любая тревога, любая печаль, оставалась только радость встречи с морем, радость ожидания встречи с любимой и сыновьями. Сыновьями, которым он забыл даже наречь имя… *** — Я не могу поверить в это! Он не мог. Не мог уплыть вот так, ничего не сказав… — Эльвинг металась по комнате как птица в клетке и развевающиеся рукава белой сорочки только усиливали сходство с кричащими за окном чайками. — Моя госпожа, Вы почти неделю проспали, он получил спешное письмо от Гил-Гэлада и поэтому отправился на Балар. Он просил, чтобы Вы не утруждали себя, чтобы выздоравливали побыстрее. — Но вот так оставить нас, уплыть сразу же, после рождения сыновей. Почему? — Эльвинг в который раз задавала себе этот вопрос и не находила ответа. Сыновья, мальчики, наследники. Да любой мужчина гордился бы сразу двумя малышами. Двумя… Память «услужливо» подбросила слова целителя о том, что дети из двойни всегда болезненны и слабы, в них очень мало от эльдар, мальчиков надо беречь. Слабы. Слово прозвучало приговором, и, наверняка, он тоже его слышал. Зачем ему слабые сыновья, ему, воплощению гордости и силы, смелому синеглазому мореходу. Как он, должно быть, был разочарован, увидев в колыбели сероглазых мальчишек с темными как серые сумерки волосами. Он даже не дал им имен, даже не подумал над этим. И у нее тоже была гордость! Амилессэ дается вторым, следовательно, она будет ждать. Ждать приезда мужа или письма от него, но сама не напишет, не напомнит. — Госпожа Эльвинг, там старейшины, им надо бы посоветоваться с вами. — Пусть подождут, пока я приведу себя в порядок и займусь их делами, — Эльвинг снова возвращалась к управлению своим народом. Так было всегда в отсутствие мужа, так будет и дальше. К ней приходили со всеми проблемами, она всегда знала, где и в чем необходимость, где и чего излишек, что тревожит ее народ, на что он надеется. И сама была для них живой надеждой, хранительницей, несущей неугасаемый свет веры в завтра. Неугасаемый проклятый свет одного из Камней, последнего Сильмарилла… Свет, влекущий к себе тех, кто не ведал страха и не упрекал себя ни в чем.