Гадость

Я же своей рукою сердце твое прикрою Можешь лететь и не бояться больше ничего. Сердце твое двулико, сверху оно набито Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно. (с) Агата Кристи

             Как и следовало ожидать, ничего не изменилось. Они были шиноби, они получили соответствующе воспитание и образование, они достаточно видели и знали, чтобы в голове был переключатель. Он щёлкал каждый раз, когда глаза Кагами краснели, а взгляд Тобирамы приобретал твёрдую бескомпромиссность алмаза.       Да, сейчас Учиха был сильнее. Он пользовался этим, и Сенджу смирился, не замедляя своё выздоровление бесполезным сопротивлением. Получал ли он удовольствие от всех домогательств Кагами? Определённо, нет. Мелкая гадость это понимала и с каждым разом лезла всё настойчивее, игнорируя ночёвки на холодном полу и тщательно дозированную холодность презрения.       Время текло. Горная река несёт свои воды, невзирая на пороги, и со временем раскрошит все камни.       Кагами на коленях в ногах футона, оглаживающий пальцами щиколотки Тобирамы. Кагами, сосредоточенно перебирающий тонкие волоски на голени Сенджу. Кагами, посасывающий пальцы и кусающий за запястье. Кагами, мальчишка с шаринганом, ублюдок красноглазый, заворожённый и одержимо-безумный, со своим леденящим разумом и холодной логикой, притащивший однажды три скальпа и четыре протектора со знаком Облака. Кинкаку Бутай полностью поменял состав в связи с безвременной кончиной всех членов первого созыва.       Он каждый раз — на коленях, с опущенной головой. На вытянутых руках, прижимаясь всем телом, пряча лицо в шее. Ласковый, безумно нежный, до тех пор, пока не начинает причинять боль сознательно. Тянуть мышцы, вдавливать пальцы в болевые точки, несколько раз потягивался вцепиться зубами под грудью, в шею. Не стал.       Несколько раз Тобирама пытался поймать момент переключения, но Кагами слишком быстро проваливался. А говорить со сверкающим шаринганом учеником было противно. Он был одержим и болен. Он был настолько Учихой, что все логические доводы, подобранные с тщательностью перед этим, таяли в ненависти, как кусочек льда в кипящем масле. С брызгами и прогорклым привкусом. С тем, что все старания, вложенные в этого выродка, разбились об учишью натуру.       И он принимал решение придушить Учиху, дабы тот не был пятном на чести Сенджу как учителя. А потом, остыв и оставшись в одиночестве, когда Кагами уходил за водой, или едой, или на проверку окрестностей, он вспоминал, что тот всего лишь шиноби, ещё не достигший двадцати. Который не предавал деревню. Который всего лишь оказался грязной, подлой тварью с культом личной силы, как и каждый из его блядского клана. Вбить или выбить мозги. Тобирама тонул в собственных внутренних буранах, чтобы отшвырнуть руку, тянущуюся поправить падающую на глаза прядь, поднявшись на волне ненависти, или поддержать советом, когда в рассказе Кагами проскальзывало непонимание какого-то момента. Пояснял, рассказывал, приводил пример из своего опыта и привычно довольно кивал, когда до ученика доходило ещё в середине рассказа, зачем уходящие облачники оставили именно такие ловушки на десятке своих дорог, почему ивагакурцы, как и кирийцы, предпочли пойти по реке, где острозубые их и перерезали всех.       Всё было как с Гоей Бутай. И всего-то встать на ноги и вернуться в деревню, подорвав и завалив этот склеп на прощание. А потом эта сука всё портила, когда пролитый дрогнувшей рукой чай с голой руки собирал языком, чтобы тут же выбить чашку из рук и повалить Сенджу на футон. Запах возбуждённого молодого тела пропитал матрас наравне с травяным ароматом мазей и гнойным шлейфом ран.       И всё это сплелось в такой тугой, неразрывный клубок невысказанных претензий и сдержанной этикетом ненависти, что не расплести. Легко мирить кланы, подведя их в логический тупик и не оставив выбора. Легко разделять миссии по способностям без взгляда на фамилию исполнителей. Принять лично одного из проклятого клана невозможно.       Тобирама давным-давно разочаровался в идее всеобщего мира. Он взял нож и встал в строй, позволив ветру стереть с лица выражение и из души чувства. Слышишь, ани-чан, я стал хорошим Каге, я защищал их так, как хотел ты? Ты же простишь, что я всё так же ненавижу Учих?       О том, чтобы он простил, что во младшем не осталось ничего, кроме памяти и этой самой ненависти, пронесённой сквозь все года и тернии, просить брата Тобирама был не вправе.       Но он не жалел. Ни о чём не жалел. Он шиноби. Человечность и счастье одинаково отдалены от чакропользователей, и одинаково недоступны. Поэтому в том, что происходит, нет ничего неестественного. Так и в том, что он сделает, ничего плохого не будет.       Легко наконец открыть правду. Высказать в равнодушное лицо Кагами всю глубину неприемлемости его клана. Ухмыльнуться в ответ на его согласный кивок и пообещать самому себе за это вот мнимое согласие пробить тому язык. Змеи же плюются ядом? Ему так будет удобнее.       Когда Тобирама наконец смог проводить большую часть дня не лёжа и приступил к регулярному повтору разминочных ката, Кагами наконец прорвало.       Сев напротив Тобирамы в сейдза, Учиха привлёк его направленным вниманием. Сенджу отвлекся от тренировки сенсорных навыков путём сканирования окружающего пространства с отключением большинства чувств резкой настороженностью на чужой взгляд. Реагировать до самого действия на инстинктах, следуя голосу подсознания, учат не учителя, но опыт.       Опыт же подсказывал, что серьёзный, чуть взволнованный Кагами, чья чакра никак не могла улечься послушно, всплесками пытаясь вырваться за границы тела, резко одёргиваемая обратно, это нихуя не весело. Традиционно выматерив основателя клана Учиха за рассадник тараканов, предсказать которые даже гадатели не брались, Тобирама вопросительно приподнял бровь.       Когда Кагами понадобилось сделать два лишних вдоха что бы взять себя в руки и начать, Сенджу понял, что всё совсем плохо, и уёбка коротнуло на чём-то совсем неприятном, отчего предвкушающе заныло левое плечо и короткая судорога прокатилась по телу.       К этому всё шло. Рубикон перейдён, и дальше только поднять стакан, под которым легли кости. На лице Учихи — то самое упрямство, отчаянное, мальчишье, максималистичное, с которым тот впервые сказал ему «ты» и расхуячил к ёбаным демонам весь запас терпения, отведённый на него, ублюдка.       — Сегодня отряд Конохи под предводительством Сарутоби Хирузена вернул Райкаге официальную ноту отказа в предоставлении поддержки выступления против Кири.       — Что? — удивлённо насторожился Тобирама. Если он понимал всё правильно — а понимал он исключительно правильно, сам всё это и спровоцировав, это была возможность выйти из войны победителями. Союз с Кумо, провокация Суны и Ивы, чтобы те не мешали, и добивать оставшихся. Он всё-таки стратег не из слабых, всё подготовлено на совесть, и вся его команда знает о данном плане. С уведённой информацией и провалом Кинкаку Бутай её осталось только разыграть и выйти в абсолютные лидеры. Сару не мог не знать этого. А даже если и знал, то Нара с Шимура, на равных с Тобирамой участвовавшие в подготовке этого невероятного плана, должны были одёрнуть. А раз нота официальная, то они согласились.       КАК? Разве что Хирузен с Данзо на пару перебили к чёртовым хуям всех высокоранговых участников штаба и самолично порят чушь первосортную. Тобирама тихо и немного шипяще выдохнул, проглатывая недостойную Каге матерную тираду, требовательно уставился на Кагами и кивнул, мол, продолжай, я успокоился и готов воспринимать информацию дальше.       — Союза с Кумо не будет по причине убийства Кинкаку Бутай Нидайме Хокаге. Сандайме Хирузен Сарутоби, назначенный в рекордно короткие сроки, ученик Сенджу Тобирамы, провёл грандиозную по своей наглости операцию по устранению тылового обеспечения батальонов под Юи в стране Горячих Источников. Кумо открыла третий фронт.       Голосом Кагами, мерзким, ровным голосом ввинчивались слова прямо в висок. Хуй бы с ней, информационной ценностью, но под слоем понимания таилось учишье довольство. Гадость, Ками, какая же гадость.       — Почему Сарутоби так поступил? — в голосе сам собой захрустел лёд. Бешенство, оно свойственно не только собакам. Звереть не мог себе разрешить Сенджу, но будь у Учихи хоть осколки самосохранения — заткнулся бы, свалил бы, мразь, Ками, как же не хочется верить.       — Потому что на обожжённом теле, предположительно из Конохи, нашли донесение о том, как тело Сенджу Тобирамы захватили Кинкаку Бутай. Выдать тело Кумо отказалось, заявлений о том, что на теле была применена Печать Огня, сделано не было.       Под ресницами Кагами прятал взгляд, не столь не решаясь взглянуть на сенсея, сколь пряча свои чувства. Потому что севший на полтона голос был полон ничем иным, как абсолютным довольством.       Тобирама окаменел.       — И в Конохе на мемориал добавлено Ваше имя.       Посеревший, с выступившими желваками Сенджу некоторое время рассматривал поднявшего глаза Кагами. Сил и самоконтроля хватило только на то, чтобы выдохнуть:       — Почему?       — Потому что так продолжаться не могло, — пожал плечами Кагами, не отводя взгляда. Упёртость, возведённая в абсолют, решение, откату не подлежащее и уже свершившееся. — Это был тупик. Управление, безопасность, планирование - всё лежит на Вас.       Сенджу недоверчиво хмыкнул. Ну конечно, в делах Каге Учиха понимает больше Тобирамы, убившего на это несколько десятков лет. Клоны, они ведь тоже живут. Проживают все эти бесконечные совещания, разборы, сертификации и стандартизации. Всю жизненно необходимую текучку. А тут его собираются учить тому, к чему никто не готов более него. Боевик, администратор и правитель.       — Это и есть — Каге, — высокомерно ухмыльнулся Тобирама. — И Хокаге — это я.       Учиха еле различимо вздохнул и с тем же выражением упрямства на лице покачал головой.       — Нет, сенсей. Вы — тень под свечой, создатель отрядов Анбу, руководитель их. — лицо Кагами ожесточилось в момент, заметны стали мешки под глазами и морщинки у носа, разом выдав и настоящий возраст мелочи, и клан его боевой, первой линии атаки и последнего заслона, и родственников блядских, давно мёртвых но так и не отпустивших ненавистью своей безмерной. — Я помню время Шодай. И дело не в том, что он Ваш старший брат или Бог Шиноби. Дело в том, что абсолютно всё делается почти лично Вами. А Вас самих таким образом просто не останется.       Тобирама заржал. Просто беспардонно, громко и с чувством заржал бешеной собакой. Ну правда, какие дела, что за трагедия — не останется?       — А для чего ещё, по-твоему, мы родились? — со всхлипом протёр глаза Сенджу. — Судьба шиноби — пожертвовать собой. Мы умираем. — резко посерьёзнел Тобирама. Смех, удары ладонью по колену, согнутая спина резко были смыты вспышкой огня. Нидаймё — вода, шторм и штиль. А в алых глазах — решительная одержимость. Если бы мог их кто увидеть, ужаснулся бы, насколько похожи учитель и ученик. Маски демонов на демонах, застывших друг против друга. Белый, со скрещёнными щиколотками, пушистый и одновременно скользкий Тобирама против клюва потомка Тэнгу, идеально прямая спина, полное почтение. Вздох — и покатятся вопящим клубком, раздирая друг друга когтями.       — Откуда взялся обгоревший труп с ложной информацией про моё тело?       — Решили, что это Кагами Учиха. Всё выгорело, точно установить не удалось.       — Да мне плевать, что решили, откуда взялось? — взрыкнул Тобирама, под конец фразы переходя на тихий-тихий шёпот. Сердце Кагами не ускорило бег. Просто выступила испарина, под полноценным Ки учителя он был впервые, и хорошо держался. Взгляд не отводил, настаивал на сказанном раньше, и во всей наглой позе его, глазищах проклятых, губах сжатых читалось: "Да кому вы к чёрту нужны, сенсей, кроме меня? Так, чтобы действительно нужны?"       И хотелось — затолкать это обратно. Глубоко, до самых гланд и учишьей бледной крови по локоть.       — Я оставил. Имитировал побег и сражение, стихий и чакры хватило.       В следующий момент затылок Кагами встретился с противоположной стеной убежища. Небольшое помещение, без мебели, без выступов, без всего не давало достаточного пространства для полёта от удара, что нанёс молниеносно Сенджу. Учиха пробовал увернуться, но даже шаринган не успел активировать.       А Тобирама, с лёгкостью поднявшийся на ноги, крадучись приближался к опустившемуся на четвереньки парню, вытиравшему кровь из уголка рта. На лице Сенджу хлеще любого шарингана горели ненавистью алые глаза.       Кагами не мог не хотеть такого учителя, это стало мгновенно заметно в одних тонких штанах, проблема его была в том, что сенсей не хотел его. Не в том смысле. Разве что убить.       — То есть ты сознательно, Кагами-кун, имитировал мою смерть и убедил в этом и врагов, и союзников, начав новый виток войны?       — Хай, Тобирама-сенсей.       — Ты должен за это ответить.       — Хай.       Следующий удар был нанесён под левую ключицу стоящего на коленях Кагами, он откинул его обратно об стену, приложил лопатками, а нога Тобирамы не позволила ему съехать обратно на пол, впечатавшись точно под яремной впадинкой. В отличие от ударов, голос Сенджу был абсолютно спокоен и доброжелателен.       — Ты не рассчитывал, что я лишь немного медленнее восстанавливаюсь, чем Хаширама-ани-чан, да? Делал поправки, когда приставал всё чаще, но сам не понимал насколько, да? — почти ласково мурлыкнул Тобирама. В последние сутки Учиха от него почти не отлипал. Делал краткие паузы между переключением из ученика-Кагами, готовящего еду, в озабоченного Учиху, которому чувства самосохранения хватало лишь на то, что бы не пихать свой член туда, где его ему точно оторвут, и трогал-трогал-трогал. Непрекращающийся тактильный контакт был тем ещё испытанием для Тобирамы, но он выдержал. Поэтому сейчас Кагами — разбитый и непонимающий. Осталось воткнуть сенбон поглубже и повернуть, да, выблядок?       Кагами смотрел на босую ногу, с силой давящую на его грудь, и не делал даже попытки дёрнуться. Не уворачивался, не бил в ответ, а смотрел так, словно вот сейчас у Сенджу кончатся силы и блядские Учихи опять силой его поимеют. Статичная, мелкая, чёрная гадость.       Так не интересно.       Сенджу присел на корточки, легко, все раны — сон. Заглянул в лицо Кагами с усмешкой тонкой, гневной, времён клановых войн, времён голода, отсутствия заказов, загнанности голоногого, бессильного подростка-нескладёныша, не способного поддержать брата, защитить ни от отца, ни самого отца. Отчаянная.       — Так вот, Учиха, — рыкнул он в алые глаза. Шаринган был активирован, но не от возбуждения. Ублюдок не был мазохистом и понимал, что пизда пришла. Но не пытался закопаться. Самоуверенная дрянь, Ками, удержите руку, не дайте придушить тут же, он об этом столько мечтал! — Я Сенджу. И тебе пришло время отвечать. Ну же, я всегда знал, что ты опасен, что за всем вашим сучьим племенем нужен глаз да глаз! Да, моих не хватило. Не уследил за тобой, да? Отвечай!       И ударил. Нарочно медленно, так, что не специализирующийся на настолько скоростных атаках, как его привычные, Кагами смог увернуться. На пределе сил, еле-еле, неловко вписавшись в угол, выровнявшись ногами на стене и тут же попытавшись отпрыгнуть. Не получилось — там уже был Тобирама. Высокий, прямой, узкоглазый, с лицом в шрамах, с кислотой в душе. Тем, что ей когда-то было.       — И что молчишь? Ты похерил всё, понимаешь, всё?       — Понимаю. Теперь даже при всём желании, вам — не вернуться. Подозрения, не жертва ли техник. Не шпион ли. Не предали ли вы сами, за то, что хотя бы на одного из Учих меньше станет. Дороги назад нет. Вам не вернуться.       Муууууууууудень! Нет, какой же он дурак. Совсем без мозгов. Поехала крыша, до самого фундамента, до того, что огонь — горячо, а вода — мокро. Тобирама бы ему это сказал. Если бы мог. Если бы сам не понимал — с такой историей, как его, он тоже позаботился бы о том, чтобы этакий сказочник сидел на короткой цепи в конуре, а в идеале — в застенках. На то, что он Сенджу, скидку не сделают — сам воспитал нынешнего Каге, сам приучал, что киндзюцу коварны.       Дело жизни обоих Сенджу ушло. Разом, по вине красноглазой твари. Тупо потому, что ему хотелось поебаться.       Следующий удар был в полную силу. Мальчишку впечатало в стену, чтобы тут же подбросить в потолок от удара коленом в солнышко. Уже там он еле успел увернуться от локтя, целящего перебить коленную чашечку, покатился по наклонной стене вбок, уходя от разгневанного Сенджу, чудом двигаясь под чудовищной Ки, щедро насыщенной чакрой.       Он не знал, что столько чакры вообще бывает. Не знал, что это всё в его учителе, несгибаемом, ледяном, недостижимом Тобираме. А найдя, просто растерялся. Попытался пару раз увернуться, но шаринган с трудом ловил сенсея, жизнь положившего, чтобы приблизиться к уровню обожаемого брата, против которого мангекью было не аргументом.       Печень, колено, бедро, плечо. В челюсть, перехватили за загривок, ёбнули об пол. Макивара для сенсея. На рефлексах Кагами пробовал оттолкнуться. Перекатиться. Пару ударов даже блокировал, но сенсей легко перевёл эти удары в захват, валяя ученика по всем шести горизонтальным поверхностям.       Оказавшись в очередной раз на полу, с ногой Сенджу на шее, Кагами лишь ошарашенно хлопал глазами. У него ничего не было сломано. Не было даже вывихов. А Тобирама-сенсей улыбался совсем-совсем живым человеком.

***

      Сенджу уже привычной статуей возвышался по центру комнаты. Не на футоне, в одних простых штанах подобия униформы, без обмоток, с явными костями щиколоток и запястий, с инстинктивно прямой спиной. Кагами минут двадцать созерцал эту спину, прокручивая в голове одну мысль за другой. Сенсей бил грамотно, с желанием причинить боль. Больше и больше. Унизить, показать действительную разницу в уровне его и Учихи, которого сам же учил. Страшный провал, шагнуть сквозь который вряд ли кто смог. Оставалось сбито дышать и смотреть на эту линию позвонков, выступающих, отбрасывающих тень. А ведь Тобирама, даже отощавший, не был лёгким и эфемерным.       Это была плоть, алая, кровоточащая, в которой могли зародится нарывы, вскрывая которые при чакроистощении приходилось засыпать опарышами. Это были кости, жилы и разум. То, что даже в таком гротескно-искажённом мареве шарингана было где-то на уровне отметки «совершенство».       Тобирама Сенджу. Иногда его хотелось прирезать. Пару раз руки Кагами застывали на шее сенсея, пелена с разума опадала, и Учиха понимал, что может сжать руки на этом горле. Сильнее. До хруста позвонков. Или десяток минут подержать, как раз тело побьётся в судорогах, реакция, живая. Он будет цепляться за Кагами, будет смотреть на него, там будет так много чувств, будет горячо-горячо, а если зайти чуть-чуть дальше, то ещё и чудовищно приятно. Каждый раз его останавливало только что-то в глубине глаз Сенджу. Что-то тёмное, настолько жуткое, предвкушающее, что, увидев это, чужие белые изгибы шеи сами ускользали из рук, как и разум, как и память.       И в себя Кагами приходил лишь вымотанным, остывающим, грязным и липким. Оно было только лицом к лицу, только когда пальцы обхватывали эту тонкую опору для головы, а рот наполнялся слюной.       Кагами не меньше Сенджу мечтал об убийстве. Это же тоже выход. Тоже свобода.       Он потом убил бы и себя — просто обнял бы остывающее тело и лежал, не двигаясь, до самого конца. Не отпуская, не опасаясь того, что ночью это тепло уйдёт, что оттолкнут, попробуют сами ускользнуть. Это будет прямая дорога, а он пойдёт следом. Тобирама-сенсей не остался бы один. До конца он его бы обнимал, перебирал волосы, целовал. Всего.       Но в итоге он лежит избитый, слабый, недостойный, а точёный камень спины Сенджу перед его глазами идолом, богом и религией.       В такие моменты особенно остро хочется вырвать свои глаза. Совершенное восприятие не должно было видеть этого.       Судорожно вздохнувший и с трудом приподнявшийся на колени Учиха пополз к Тобираме. Он не рисковал вставать на ноги, вполне резонно опасаясь упасть, но медленно и упорно двигался к Сенджу. Тот в ответ на движение за спиной только еле заметно дёрнул правым ухом.       Слышал. Следил. Не двигался, ждал.       Он честно не знал, чего же ожидать от Учихи. На его месте Тобирама вцепился бы в загривок. Дополз и отгрыз бы голову, а потом выебал бы, раз уж клинит. Обычно после такого отпускает.       Мелочь была больна на голову. Выбирая между столиком с лекарствами, тубусом с водой, выходом и тем, кто его избил до того, что тот почти сутки пластом лежал, он первым делом пополз к мучителю. А ведь не мазохист, Сенджу отдельно проверил. А потом решил, что сдать его Учихам с полным описанием поступков и диагнозов было бы забавнее. А ещё позже вспомнил, что вернуться и сдать уже не получится, и со всей дури вмазал ногой под рёбра. Чуть увернулся, счастливчик, на рефлексах, лишь потому и жив сейчас. Бить второй раз, обеспечивая мрази фиолетовый обруч под рёбрами, Тобирама побрезговал.       А Учиха уткнулся лбом ему между лопаток.       Сбивчивое дыхание прошлось по хребту волной мурашек. А ведь не мазохист да и не идиот, признаков дебилизма за десятилетие не диагностировано, не могло же это резко проявиться?       Резко точно не могло. То, что Кагами провернул, требовало серьёзной подготовки. Запечатать труп, имитировать смерть, второй труп под себя, замести следы, убежище это с запасами. Мозгов у Учихи бы хватило, потому и поверил Тобирама безоглядно, в стиле и духе Кагами это было, и результатом временного помешательства не оказалось. Да и рассказы-отчёты его, когда Сенджу ещё пластом валялся, это подтверждали.       А теперь избитый сидит, прижавшись лицом к его спине. Дыхание сбитое, рёбра наверняка ходят мехами, пытаясь втянуть достаточно воздуха, чтобы пережить результаты тренировки тай на хрупком человечьем теле. А он ещё потянулся обнять. Абсолютно серьёзно поднял руки, вытянул, пытаясь обхватить за пояс.       Всё, шторка упала.       Тобирама резко шатнулся вперёд, перекатываясь на колени, отчего Кагами потерял равновесие и, так и не пришедший до конца в себя, уткнулся носом в пол. Сенджу не отказал себе в удовольствии вдарить его об затылок, чтобы впечатался, почувствовал. Нос должен был хрустнуть, но Учихи удачливые мрази, и пришлось подхватить его за волосы на затылке и впечатать ещё раз.       Теперь хрустнуло, запахло кровью, Кагами всхлипнул. Маленькая, беспомощная учишья гадость. Нравится?       Всё только начинается.       Волосы мягкие-мягкие, ухоженные, хорошие, не ломкие. Дёрнуть на себя, перекидывая лёгкое для тренированных мышц тело на колени, подхватывая под локти, выгибая. Тот не сопротивлялся. Впрочем, даже если бы, вряд ли Тобирама бы заметил.       Две недели регулярного контакта. Два дня почти непрекращающегося, почти добровольного контакта. Кое-кто сам согласился ответить. Он не мог не знать, чем всё это закончится. Мог попытаться подохнуть раньше, но не стал.       Кагами, когда же то, что творится в голове твоего учителя, стало содержимым и твоей головы?       Тобирама развернул Учиху головой вниз, вытягивая локти вверх, заставляя встать на колени, и буквально швырнул в стену. Тот еле успел выставить руки и опереться на локти, лбом приветствуя плохо промазанный плинтус, когда Сенджу локтём вдарил меж лопаток, ладонью загребая волосы и задирая голову Кагами вверх. Успел вправить переносицу, не задохнётся, успел отметить Тобирама, наваливаясь сверху.       Кагами был тёплым, действительно тёплым, пытался расслабиться и не дёргаться, но уши у него всё равно покраснели, когда Тобирама рывком сдёрнул с гадости штаны. А ведь сколько раз тот сам заходил дальше, как в одно движение выворачивался из одежды, вот уж действительно гадина ползучая.       А тут вдруг смутился. Мелкий.       Носом Тобирама уткнулся в чужую поясницу, выдохнул шумно. Почти поцеловал, дёрнулся, укусил. Он сомневаться не будет. В следующее мгновение очередной укус оказался у Кагами под лопаткой, а два пальца ткнулись в губы.       Помнится, думал про «ебать на сухую»? Как бы не пришлось. По слюне не очень хорошо, но кто вообще сказал, что в его жизни хоть что-нибудь может быть хорошо? Язык у Кагами был шершавый, хорошо знакомый, влажный. Кровь из разбитого носа, немного слюны, оба избитые.       Романтика по-шинобийски.       Тобирама укусил за шею Учиху, тот дёрнулся, больше, чем от пальцев в заднице. Да, лапа, именно так оно всё и бывает, а не та слащаво-мазанная бредовая чушь, что ты, может, в чайных домиках кагэма пробовал. И ещё задрать голову, выставляя шею, надавить локтём — не поднимать спину, сказано, в пояснице прогнись, тебе же легче будет, грёбаная небитая мелочь.       И пальцами, стараясь не царапать тонкие стенки кишечника, растянуть. Неприятно, нежеланно, особенно когда костяшки задевают саднящий вход. Почти автоматически Тобирама погладил того пальцами, находясь внутри. Привычка ласкать партнёра, смотреть, чтобы удовольствие было взаимным. А тут гадость.       Не сдержался, погладил и меж лопатками, когда решил, что больше растягивать бесполезно, лишь продлевать неприятную процедуру, и натянул мерзость на себя. Тот наконец-то согласно прогнулся, попытался расслабиться. Хорошо ему не было.       А Сенджу было. Жарко, слишком узко, аж больно, страшно себе всё там сорвать, тёрлось неприятно, дышал Кагами с трудом. Гулко, захлёбывающееся, на спине алели укусы, на шее, под рёбрами — налившиеся синяки, и весь он, с затылка до пят, результат трудов самого Тобирамы. И при этом в нём нет ничего его, весь он, Учиха темноволосый. Шаринганистая мразь, зло и ненависть в человечьем теле, проклятье ходячее.       Сенджу качнулся чуть назад, вытягивая Учиху на себя, подхватил под колени, принялся раскачивать. Тот запрокинул голову, раскрыл рот широко, проступили все вены на шее, захрипел. Не протестующе, когда резко двигающийся Тобирама подтянул его ближе, меняя угол проникновения, и по своей же метке кусая.       Кагами, не сопротивляющийся, ищущий руками опоры, мальчишка, горячий. Узкий, умудрился не зажаться, выгнуться, двинуться навстречу. Сенджу всё-таки подтолкнул его к стене, опёршийся на неё руками Кагами прогнулся, опуская голову, но на эту попытку сохранить немного личного Тобирама не дёрнулся. Он наконец-то был внутри, мог сделать всё, сам Кагами — бьётся в его руках согласно, покорно, прогибается.       Он этого хотел.       Развести тренированные бёдра пошире и двинуться, полностью заходя, больно обоим, но, Ками, как же хорошо, гадость эта заткнулась, не лезет, не дёргается. Двигаться больно, замереть больно, хочется сдохнуть, разлететься, глубже, вернуться, проникнуться, пусть дёргааается…       Тобирама не продержался долго, да и не хотел, и не планировал. Уткнулся носом Кагами за ухом, неосознанно повторяя его же движение, двинулся пару раз, кончая, застонал глухо.       Не отпустило.       Вышел аккуратно, стараясь не тревожить чувствительный член, стряхнул белёсые капли, не обращая внимания на то, как там упал Учиха. Подтянул штаны, не оглядываясь двинулся к выходу, о котором столько дней думал. У самого порога притормозил, бросил не оглядываясь:       — Когда приду, чтобы тебя здесь не было. Или буду повторять.       Припугнул, выдал ЦУ, даст время на прийти в себя. Теперь можно уйти.       Но как же…       Мерзко.

***

      За порогом бушевала ранняя осень. Далеко до резных маленьких кленовых листков, алых, как закат над Страной Воды, далеко. И ветер такой привычный, но его так давно не было. Пару минут стоя и просто дыша, Тобирама чутьём и сенсорным чутьём, ногами, буквально, голые ступни прекрасно чувствовали пропущенную чакру, определил, где ручей. Рванул к нему и в течение часа отмокал. Вымыл волосы, сам прополоскался в воде по колено, умудрившись не наглотаться песка и сора. Довольно пофыркивая, высох на всё ещё тёплом солнце и двинулся обратно.       Ни о чём не думая. Кто не умеет выкидывать мысли, тем более ненужные, из головы, съезжает с катушек первым.       Кагами-Кагами-Кагами, Учиха чокнутый, без чувства самосохранения, гадость мелкая, огненная, одержимая. И ластится, как котёнок, и жёсткий под руками, и гнётся, и шипит змеюкой, и глаза его алые. Шаринган Тобирама видел чаще, чем привычную тьму, и запятые там вращающиеся, и голод, и потребность, и вся тысяча йокаев парада тёмного. Оттащить бы его, по ушам надавать, впихнуть обратно в привычную клетку ледяную, но самого Сенджу кто б остановил.       Кагами уйдёт. У Тобирамы хватит сил не искать его.

***

      Вернувшийся Тобирама глазам своим не поверил. Сложил незаметно «Кай» проверяя на целостность собственную чакросистему. Нихуя. Скрестивший ноги, полностью одетый, с разбитым лицом и спокойной чакрой, Кагами сидел у стены, у своего, сука, лечебного столика, судя по разложенным пахучим ингредиентам, догадавшийся себе помочь.       — Какого... — потряс головой Тобирама, не в силах подобрать слова. Учиха лишь пожал плечами, чуть скованно, но вполне в рамках нормы.       — Я же говорил. Пусть будет хоть ад, хоть что. Я буду рядом. — Учиха неуверенно метнулся взглядом вбок, ровно туда, где Тобирама его нагнул, с надеждой перевёл взгляд обратно на Сенджу. С надеждой, бля-я, — Со временем я научусь получать от такого удовольствие — сомнение в голосе Учихи всё-таки скользнуло. Нихуя он не научится. Расслабляться, избегая травм, играть, выгибаться — точно научится. Получать искреннее удовольствие от боли такого плана — точно нет. Тобирама знал. Те, кто получают, совершенно другие. Он видел не раз, да и по себе мог судить. Кагами же, ёбнутая скотина, тоже не мог не понимать и не отдавать отчёт в том, на что, согласись сейчас Сенджу, будет обречён. Лживыми представлениями о морали своего учителя обременён не был.       Так он что, серьёзно что ли?       Блять.       Кагами пожал плечами, облегчённо улыбнувшись. Действительно, он именно это и имел в виду.       — Прирезать тебя, что ли, из жалости? — хмыкнул Тобирама. Всё, докатились. Среди гражданских есть поговорка, о том что родители не должны хоронить своих детей. Сенсей-Тобирама не хоронил пока только собственноручно прирезанных учеников. У него всё впереди. Правда, Сенджу, ты думал, что самое страшное в твоей жизни уже произошло, падать ниже некуда? Бери лопату и копай.       — Вы не понимаете.       — Такое сложно понять.       — Я не знаю, какое тут у меня должно быть выражение лица. Не знаю, что сказать, чтобы мои чувства достигли Вас, — Кагами совершенно по-особенному улыбнулся, прекрасно осознавая бредовость собственного заявления, смиряясь с нею и демонстрируя собственную уязвимость. — Но я без вас просто и без изысков сдохну. Понимаете, сдохну. Самым естественным образом — кивнул на недоверчиво приподнятую бровь, — что может быть естественнее шести дюймов в брюхо?       Гулко и глухо рассмеявшись, Учиха наконец-то прикрыл глаза, опуская плечи и подставляя горло. Режь, мол. Разницы нет, так или иначе. Умереть в объятьях любимого врага.       — Пусть оно всё кончится, пожалуйста. Пожалуйста. Останови это.       «Я так больше не могу». Блядское учишье "больше не могу", когда действительно за гранью, и глаза тёмные, с синяками, распухшая переносица, наползающая пустота и сумасшествие. И мольба, безумная просьба, необходимость.       Останови это. Останови.       Только ты можешь.       Тобирама отвернулся и принялся перебирать и приводить в порядок снаряжение. Потом так же молча устроился спать.       Учиха не нарушал его покоя даже тенью звука или движения.

***

      Когда Сенджу проснулся, Учихи не было.       Через час он заметил оставленные вещи и распотрошённую сумку, где Кагами держал банные принадлежности.       Через два часа он возвращается, уже без заметных следов вчерашнего разговора.       Кагами снимает броню. Наплечники, стягивает щитки с боков, встряхивается всем телом. Наклоняется размотать бинты на бедре — впервые без торопливости, без истошного, подстёгивающего чувства утекающего сквозь пальцы времени.       Неслышно, крадучись, со спины к нему подходит Тобирама. Смотрит непонятно, в матовых алых глазах ничего не дёргается, марево спокойное. Когда Учиха поднимается, он делает шаг вперёд, прижимаясь к нему разом всем телом, накрывая своим присутствием, теплом, накрывая разом и с головой.       И ясно становится, что и без доспехов Кагами вымахал на зависть. Чуть ниже своего сенсея, почти догнав того в плечах, широкий, перевитый мышцами больше жилистого Тобирамы. И он ещё растёт.       Макушка пушистая-пушистая, волосы лёгкие, чистые, пахнут росой, явно сполоснулся перед возвращением. Вместо того, чтобы уткнуться в этот затылок лицом или взрезать его кунаем, Тобирама кладёт руки на плечи Учихи и одним движением поворачивает его лицом к себе.       В чёрных глазах океанские глубины со смертельно раненными чудовищами. На лице нет выражения. Кисти на плечах не тонкие-женские, трогательно смотрящиеся, а уверенные, широкие, с костистым запястьем. Мальчишка, какой же он ещё мальчишка, думает Тобирама, делая ещё доли шага вперёд, вдавливаясь глубже личного пространства, касаясь сразу всем: и ногами меж щиколоток, и бёдрами, и грудью прижался.       Учиха молчит. Боится спугнуть, готовится к смерти?       Дёрнув уголком рта, Тобирама убирает руки с чужих плеч, что тут же каменеют ещё сильнее, но не отступает. Подхватывает правой рукой за подбородок, поднимая никакое лицо, ловя взгляд, удерживая. А левой ладонью закрывает глаза, и шаринган, и мысли все, и совсем всё, что могло бы там быть.       Лишь затем, чтобы поцеловать.       В отличие от первого недораза и всего последующего горячечного беспредела, по-настоящему.       Потом приходится долго обнимать Кагами, сотрясаемого не унимаемой, нутряной дрожью.

***

      Многое надо было обговорить. Хотя бы потому, что за эти блядские две недели они узнали друг о друге то, чего знать не хотели бы.       Сенджу матерится и не против, когда по незажившим следам его ран проходится чужой язык. Любит, когда сосут не только член, но и уделяют достаточно внимания яйцам.       Возбуждённый Кагами не может погасить шаринган. Кончающий — не всегда в состоянии спрятать чёрный рисунок на алой радужке. Обожает резкие запахи и волосы Тобирамы.       Хреново целуется, но это поправимо.       Нерешительно мнётся, не решаясь подойти и завести разговор. Переступает с ноги на ногу, неслышно, поводит плечами.       На теле его — следы ненависти. Взаимной, такая не уйдёт, не растворится без осадка и остатка. Такая свяжет крепче любых уз.       Говорят, название ей люди иногда дают другое, но кого это ебёт?       Сенджу встаёт, идёт к столу, на который чуть раньше принёс воды и распаковал свои чудом выжившие чайные принадлежности. Кагами в это время не тревожа воздух смещается в сторону выхода, даже обувь не захватив. Смотрит на Сенджу, как оглаживает, и молчит.       Тобирама лишь вздыхает. Вот ведь мелкая дурная гадость. Сказал же, ещё когда успокаивал, что раз уж хуйня произошла, то пизды за это выдаст. Выдал? Выдал. Получил Кагами? Получил, вон дёргается как и потирает болящее тело. Всё, закрыли тему и пошли дальше, раз уж ему, ебанату такому, Тобираму не отпустить, то и вместе. Раз уж и сам Сенджу за компанию ебанулся, подхватив половым путём.       А Учиха двигается к двери, и глаза прячет. Взвыть ему хочется, навстречу тянется, а всё в голове — пепел и обломки. Ничего ещё не выросло. Ну, собственно, кто тут старше, кто не сомневался, и кому, блядь, гениальному прогрессору, хватило мозгов достать лошадиную дозу успокаивающих травок? Правильно, Сенджу. А хули, он и вольёт, и разберётся. Развернулся, поймал взгляд Кагами:       — Что, и чая не будешь? — чуть дёрнул уголком губ Тобирама. Тонкие морщинки на доли мгновения образовались в уголках, чтобы тут же растаять. Сенджу Нидаймё-сама умеет улыбаться, ошарашенно застыл Кагами. Он сделает ему чай. И они его выпьют. Вместе.       Как же хорошо, что Тобирама совсем не против обнять его, откладывая на некоторое время и чай, и мир.

***

      — Сюда иди! — рявкнул на Кагами Тобирама, похлопав ладонью по камню рядом с собой. Непонятно чего шугавшийся последнее время Учиха осторожно примостился на указанном камне, занимая на удивление мало места, кажется, даже чакру втянул всю внутрь себя, словно от сенсора прятался. И чего, спрашивается, шарахается, если не боялся лезть к больному Сенджу, даже не задумываясь, подставлялся под пинки и нешуточные удары выздоравливающего, а теперь, когда ему прямым текстом было сказано, что не тронут, вдруг начал сторониться. Учиха, что с него взять.       Не глядя на склонённый черноволосый затылок, Тобирама вытянул руку и накрыл ладонью плечо парня. Чуть сжал, а как почувствовал, что тот под рукой расслабляться начал, подтянул учишье тело под бок, почти на себя затянул. И пригладил, как кота, задерживая тяжёлую руку на согнутом хребте, до тех пор, пока Кагами полностью не расслабился. И почти замурлыкал, тщательно давя рокочущие довольные взрыки.       Тобирама довольно усмехнулся, легко, как никогда раньше на памяти Кагами, и коснулся чужого затылка губами.       Спустя полчаса они уже жарко целовались.

***

      Успело стемнеть. На пороге убежища сидеть было достаточно безопасно, чтобы позволить себе немного полюбоваться на небо.       Над головой были звёзды. Много-много звёзд, на которые, не думая ни о чём, смотрел Тобирама. Под рукой тихим клубочком сопел Кагами, мелкая ядовитая гадость, стрекотали цикады. Сенджу игрался с тёмными, вьющимися, на удивление мягкими прядями абсолютно без участия сознания и не мог отделаться от одной мысли. А изменилось бы что-нибудь, поступи, как Кагами с ним, Мадара с Хаширамой?       И был уверен, что никогда не узнает этого: Хаширама своего Учиху прирезал.