Гадость

Напои меня страхом, Напои меня болью. И мы назовем все это любовью. (с) Biopsyhoz

             Возни с раненым Тобирамой было немного. Помочь напиться, накормить, поменять повязки, помочь сходить по нужде. Всё до последнего действия знакомое, проделанное десятки раз, прочувствованное и на себе.       И движения все безличные, автоматические. Бездушное совершенное повторение шаринганом, наполненное чисто практическими целями. Тобирама честно не дёргал Учиху, уточнял про ситуацию за пределами убежища, выслушивал про «всё в порядке, я не ощущаю чужого присутствия», честно держал себя в руках. Проблема была в другом.       Этот безукоризненно вежливый Учиха, церемонный, выдержанный, таким только казался. Когда он после того, как Тобирама усилием воли заставил себя задать стандартный вопрос и вежливо поблагодарить за еду, через пару часов снова полез, Сенджу просто выписал ему кулаком в рожу. Тот, будучи по сравнению с сенсеем вообще не потрёпанным, увернулся, кулак чуть мазанул по скуле, и снова полез. Прижался носом к руке, скользнул под неё, облапил за грудину. Сил въебать коленом по наглой дряни не было, Тобираму вырубало. На утро с мстительно-брезгливой гримасой и огромным удовольствием Кагами метким пинком был вышвырнут с матраса на пол.       Молча встал, вежливо и с ровной полу-улыбкой пожелал доброго утра, зашуршал по делам. Тобирама лишь издевательски цыкнул, мол, а всё остальное что, показалось. Но сосредотачиваться на чужих странностях не стал. Учихи ебанутые, и их ебанутось лучше воспринимать на крепкий кулак. И следующий обмен вежливостью не был перепалкой, в которую так хотелось сорваться.       Тобирама чувствовал, как силы всё быстрее возвращаются. Но как в бездонную прорву всё утекало в надорванный очаг чакры и цикл спешно восстанавливающегося организма стремился к четырёхчасовому сну, пожрать, опорожниться, выпнуть в очередной раз пригревшегося спиной к боку Кагами на пол, уснуть обратно.       Долго так продолжаться не могло, и когда Сенджу проснулся в очередной раз и обнаружил поглаживающие его по животу и теребящие светлые волоски блядской дорожки пальцы Кагами под своим одеялом, не выдержал.       — Съеби на свой футон! — вопреки ожиданиям посыл не вынес Учиху на пол со скоростью иного пинка, а только заставил прекратить ёрзать и положить раскрытую ладонь ровно под солнечное сплетение. Слух ловил тихое дыхание, даже не удивлённое, а ведь Тобирама сознательно допустил грубость в речи. Первая грубость, которую один из его учеников услышал от него. И как только не удивился, мол, учитель и матерится? Но не пробило.       К чёрту, решил про себя Сенджу, готовясь выводить Кагами на спор, выматерить по полной ёбанного озабоченного извращенца с задатками насильника, но он, сучья мерзость, просто согласился.       — «Хай, Тобирама-сенсей», это что, всё что тебе есть сказать?       Вопрос повис в воздухе. Кагами, погладив чужой живот ещё раз, вызвав сухой рвотный позыв, вылез на воздух, постоял немного, переступая с ноги на ногу, потёр щиколоткой о щиколотку и перекатывающимся шагом заспешил к своему вечному столу, где разводил и растирал мази, которыми потом обрабатывал раны.       Кагами с лекарствами, с палочками и завтраком, с подсохшими бинтами на замену, с влажной ветошью на обтереть и Кагами с бесцеремонными, жадными руками и сбивающимся дыханием, подкатывающийся ночью, по-звериному тыкающийся под руку, жадно обнюхивающий подмышки, бока, шею — два разных человека. С первым Сенджу знаком давно, проникся, на чакру его не стал себя убивать. Второй же ничего кроме брезгливости не вызывает, как когда незнакомец оказывается запаршивевшим и больным дурными болезнями. Хотелось вымыться, пнуть как надоедливую беззубую собачонку.       С первым он говорил вежливо, на второго впервые рявкнул матом, в надежде вырвать это, выжечь, вытащить, растоптать. Эту мелкую гадость Учиху он сам воспитывал, пестовал его сдержанность, хвалил за здоровый разум в бою, за чёткие действия, за этикет в крови и полное отсутствие фамильного бешенства, неудержимого, грязного. И он совершенно не собирался уступать хорошего ученика, своё продолжение в мыслях и идеях нервному приёбу. Это его личная тварь, и если понадобится, он вырвет ей ядовитые клыки и выдавит весь яд, чтобы душила врагов кольцами змеючными, как было сказано. Потому что он сунул Кагами за пояс, пригрел, и выпускать оттуда полноценного выблядка-Учиху не собирался. Сам придушит тварь.       Что бы он знал, этот ребёнок времён, чья вода не горчит подсохшими чешуйками стылой крови в каждом глотке. Прятать от Кагами кривящуюся в приступе чёрной злобы физиономию Тобирама не собирался. Пусть смотрит, ничего нового не увидит, дорогой ученичок, которого добрый сенсей честно старался уберечь от собственного мерзкого нрава, от дикого желания бить это поколениями выпестованное тонкое лицо, пока то не превратится в хорошую, однородную кровавую массу. Осколки костей и зубов он бы честно оттуда выгреб, чтоб было не так больно.       Пустил, пригрел, пожалел. Да, стерва-жизнь, напомнила, что это было зря и он такой же ненавистный красноглазый ублюдок со странными мыслями в голове, непредсказуемый, в любой момент готовый вцепиться в горло. Не буквально, так подставой.       Бессильное едкое желание превратить Кагами в хорошо отбитый кусок мяса было почти привычным.       

***

      Он снова ушёл проверить границы. За стенами убежища, за барьерами и печатями шла мировая война. Пафосно названная, привет из голоногого детства. Учиха обходил территорию радиусом в несколько часовых походов, несколько диапазонов чувствительности сенсоров, наблюдал издалека за передвижениями своих и чужих. Видел ли кого из Учиха или Сенджу непонятно, одну группу на миссии не решил отвлекать, вторым немножко почистил дорогу от ловушек, те были совсем разобранными и стремились побыстрее попасть в Коноху.       На вопрос «Почему не передал весточку» Кагами лишь опять рухнул перед футоном Тобирамы с невменяемым видом и попробовал уткнуться лбом без протектора в плечо сенсею. Тобирама увернулся, но Учиха не унялся — сунулся ближе, вытянулся в одежде поверх одеяла, закинул руки, обхватывая, потёрся лицом. Как коты об столбы трутся, запахом своим метя.       — Совсем ебанулся? — ласково поинтересовался Сенджу, далеко не нежно врезая локтём под рёбра учишьего клубка, сталкивая снова на пол тело, уж на это-то ему сил хватило. Тот не дёрнулся. — Возьми себе одеяло и футон, наконец-то!       Под конец Тобирама сорвался на мерзкое шипение, за что сам себя выругал. Ну, пришло время ткнуть нашкодившего кошака в его же мочу, чего самому-то выгрызаться, не маленький же. Горечь клубком в горле и кулаки сами сжимаются. Как же давно ему безумно хотелось высказаться всей этой красноглазой погани!       — Хорошо, Тобирама-сенсей, — покладисто согласился Кагами, стягивая конечности к туловищу и нехарактерно-ломаным движением поднимаясь.       — Что, неужели и правда послушаешься? — фыркнул Тобирама, сам себе напоминая драного кота. Глаза Учихи не горели шаринганом, не подсвечивались изнутри углями ненависти.       — Нет, Тобирама-сенсей, — ровно пятнадцать градусов. Ровная шея, наклон спиной, руки по швам. Воспитанный мальчик, уважительный Учиха, сухая вода.       — Гадость ёбнутая, — с болезненным, неправильным удовольствием выплюнул Сенджу в ученика. Клан Любви. Бери её, Любовь эту, Леса-Духов-удушающую, подавись, ты же этого хотел, а? Пей до дна.       Кагами развернулся и ушёл. Противно.       

***

      Он снова проснулся от того, что вернувшийся и остывший Учиха скользнул под одеяло. Чутьё, то самое, сенсорное, прочно опознавало единственного, кто мог сейчас позаботиться о непутёвом хозяине, как безопасного и не будило, пока тот не пробирался совсем близко. С минуту Сенджу задумчиво смотрел на лохматый затылок, пока холодно-лягушачье тело не попыталось прижаться.       — Пошёл. Вон. От. Меня, — чётко проговаривая каждое слово, ухватившись правой рукой за растрёпанные волосы и влажный лоб, на чистом упрямстве приподнялся Сенджу. Глаза Кагами из-под ресниц кажется светились алым.       Сон, грёбаный призыв озабоченного Учихи. От попытки зарычать забулькало в груди, поднялось прогорклой волной, закрутило. Кагами на руку не обиделся. Уткнулся в неё носом, начал вылизывать, жадно, от пястья к центру ладони, пока Сенджу не вырвал руку. Отряхнул, скривившись, а холодная гадина скользнула носом под другую руку, прошлась языком по шраму от вакидзаси, подполз ближе, куснул за выступ ключичной косточки.       — Учиха, блять! — тихо и с угрозой зарычал Тобирама, когда обнаглевшая тварь закинула ногу ему не меж бёдер, а сверху. Тело было ледяным, но Сенджу не сомневался, что если его не тормознуть, то очень скоро тот станет жарче печки. А ещё одного сеанса в роли ноги для собачки в гон ну очень не хотелось.       Кагами на знакомое слово поднял совсем шальные глаза. Где-то там таился неслабый интеллект, но явно не сейчас. Всё, Учиху перемкнуло.       — Мразь, — спокойно глядя в шаринган, зачем гендзюцу, когда Тобирама и сопротивляться-то серьёзно без угрозы покалечиться не может. Запятые-томоэ кружились в завораживающем ритме, как сокращение, замерли, ускорились, прошли четверть окружность, дрогнули и замерли. Как сердце. Зрелище настолько отвратительное, что почти красивое.       О, в том что Кагами отлично понимает, что делает, Тобирама не сомневался. Не прямо сейчас, когда по-звериному обнюхивал самолично вымытые чужие плечи, а потом, за зеркалом тёмного взгляда. Насилие, вот как это называлось. Стать жертвой собственного ученика, Ками, вот бы другой Учиха поржал! А брат бы промолчал, насупился бы, пошёл выяснять все обстоятельства, копаться, рыться.       Но они все мертвы, а мелкий выблядок ласкает себя о Тобираму.       Потолок исчез, закрытый плавно прикрытыми веками скользнувшего в медитацию во имя самоконтроля Сенджу.       

***

      Длинные волосы в походных условиях — это ад. Тобирама чётко уяснил это с детства. Поэтому когда появилась возможность отпустить волосы, не опасаясь того, что от перманентного недоедания выглядеть это будет жалко, он оставил свои привычные короткие пряди. Гораздо больше, как самый старший, пострадавший от регулярного голода и вечного поиска «чего бы не только впихнуть в мелких, но и самому пожрать» пострадал Хаширама, отпустивший длиннющую гриву и тщательно о ней радеющий. И на все эти муки ани-чана Тобирама насмотрелся, но ни разу не предложил тому обкорнать всё это к чёрным демонам.       Но грязные, жирные и пыльные пряди волос его откровенно бесили. Тем более, когда это были его собственные волосы, регулярно ополаскиваемые и вопреки внешнему шухеру тщательно чёсанные, благо длина позволяла. В то, что на вторую неделю отлёживания без малейшего намёка даже на таз с водой серые волосы свалялись в мерзкие клоки, он не сомневался.       И тем сильнее был шок, когда после очередных гигиенических процедур мелкая учишья гадость села их расчёсывать. На приказной тон, велящий оставить, всё равно коротки, не повёлся, сел с обломком гребня, стал чесать. Никуда больше не лез, не притирался членом, чтобы залить Тобираму спермой и потом самому же всё вылизать, не наглаживал жадно, как почти каждые несколько часов лез. На окрики не всегда реагировал, но почти всегда тискал сенсея без оглядки на прилетающие в процессе плюхи и бешеный скрип зубов.       А сейчас просто сел и начал перебирать волосы, почти не тревожа кожу головы и не тяня голову Тобирамы с подушки на колени. Его самого от отвращения к запущенным, жирным и грязным волосам наверняка бы воротило, а Учиха застыл с тем самым зачарованным выражением лица, что на доли мгновения мелькало перед тем, как активировался шаринган.       Провоцировать очередной приступ у ученика Тобирама не спешил. Каждый раз после такого приходилось вытряхивать себя из тяжёлой и липкой черноты, отряхиваться, разжимать сведённые судорогой в кулак пальцы и успокаивать бешеное желание уебать Учиху обещанием сделать это потом, как хотя бы сидеть сможет без чужой помощи.       Пусть уж копается в патлах, всё равно почти не чувствуется. Он Сенджу, он сильный, он всё вынесет, встанет, и потом уже будет видно, кто хищник и кто жертва.       Под конец часа, что Кагами перебирал чужие волосы, Тобираму почти трясло. Сухость под глоткой, жжение под затылком, еле контролируемое желание заскулить и отстраниться от этих пальцев и грязного подобия ласки в угол.       Когда он прекратил наконец, почудилось жжение в глазах. И гаже было, чем от всего, что он до этого от Учихи вытерпел.       

***

      Угомонившийся Кагами - это не ученик, которого отпустило. Это пепел и прах, под которым не разобрать что. Алое пламя или синий взрыв подземного газа. Гейзер или бездонный провал. И как в любую бездну, туда хочется плюнуть.       Тобирама уже почти мог сам сидеть, помощь в справлении личной гигиены была почти совсем не нужна и он потихоньку, в отсутствие Учихи, уже начал разминать мышцы. И жрал, как не в себя, перейдя на жёсткое мясо, которое раньше не трогал, в боязни, что переварить не получится.       Ничего не изменилось, Кагами всё так же при малейшей возможности лез ластиться, вылизывал края ожога на боку, с удовольствием проминал мышцы, чтобы те не стыли, и обожал уткнуться Сенджу в сгиб руки или в плечо, сворачиваясь клубком и дремля. Второй футон так и не достал, с упорством, достойным лучшего применения, наползая на Тобираму. Тот был не менее упорен и более опытен — каждое утро Кагами встречал на полу, от тщательно выверенного пинка куда-нибудь в район болевой точки.       Весьма скоро, учитывая привычку лезть несколько раз за день, Учиха покрылся синяками, но менять, как и говорить, и обсуждать что-то не собирался. Ну и хуй с ним, ебанатом, решил Сенджу, собираясь просто чуть подождать, чувствуя возвращение былой силы, щекотание под солнечным сплетением в преддверии возвращения чакры.       А потом Кагами вернулся, весь пропахший гарью от катона и взрывных печатей, и, ничего не объясняя, сдёрнул без малейшей аккуратности Тобираму с места вместе с футоном и подушкой, отпустил у стены, и быстрым, змеиным движением вывернувшись из одежды, уже привычно упал на колени. А потом запульсировал шаринган.       Тобирама не был к этому готов. Он предпочёл бы сдохнуть, честно. Кагами всё-таки был его учеником. Да, против воли и без души, но когда даже такая мерзость резко скатывается, становится по-настоящему больно. А красноглазого не просто накрыло.       Учиха вообще потерял остатки мозгов. Проёб, в буквальном смысле, об него же самого. Иначе объяснить то, что этому извращенцу оказалось мало просто тела Тобирамы, а с какого-то хуя потребовалась реакция, не удавалось. Нет, Сенджу не был безгрешен, сам ебал всё что шевелится в пубертате, не брезгуя ничем, но вот это уже заходило дальше дрочки о светлый образ и красивое тело. Кагами, вылизывавший его живот, абсолютно без всяких признаков нерешительности сдвинулся ниже и взял в рот вялый член Тобирамы.       И разница в женской и мужской физиологии не замедлила сказаться. Будь на его месте куноичи, ебать бы её Учихе на сухую, а у мужского организма после боя, ранений и прочих весёлых потрясений вполне привычно обострился инстинкт размножения, и плевать ему, кто с таким азартом вылизывает над яичками. Стояло крепко.       А мелкая гадость довольно причмокивала, настолько смачно, что Тобирама не удержался и ударил коленом под ключицу. Надо было держаться, удар цели не достиг, Кагами увернулся, подныривая под ногу и устраивая колено у себя на плече. Левый бок задёргало, мышцы заныли и Сенджу с трудом подавил стон. Шипение всё равно вышло болезненно-довольным.       — Ещё и трахнуть меня собрался, — ядовито выплюнул Тобирама, не сдерживая болезненной гримасы, отлично понимая, что если Кагами захочет, внятно помешать он не сможет. А Учихи вполне в состоянии выебать мёртвое тело, знаем, видели.       Кагами медленно, словно с трудом, оторвался от вылизывания сенсея, как через силу приподнялся, придерживая чужой член рукой у основания. Взгляд у того был поплывший, слюна стекала на подбородок и общий вид был скорее затраханный, чем предвкушающий. Вот ведь неуч.       Тобирама лишь хмыкнул, выражая все сомнения в умениях ученика. Да и скажи потом, что честно учил лишь как плеваться суйтоном вместо вбитого на уровне рефлексов катона, разница-то. Так ничего и не сказав, Кагами вновь вернулся к члену Тобирамы, с явным удовольствием обсасывая головку, гладя твёрдыми пальцами у основания, вытягивая язык и широкими мазками водя по стволу. Шершавые губы очень скоро раскраснелись и стали мягкими и влажными от давления и слюны, умело прикрывали зубы и крепко обхватывали. Когда же Учиха в прямом смысле слова взял за щеку, разом обеспечив Тобираме почти-сенсорный-шок, он не сдержался.       — С-с-сука! — зашипел Сенджу откидываясь, утыкаясь взглядом в привычный потолок, опираясь на лопатки и стараясь изгнать из памяти отложившуюся картинку с Кагами и его членом. Это смазливое личико хотелось разбить, чтобы тонкий нос расплылся сломанными крыльями, кожа содралась и глаза потеряли поволоку поверх боевого шарингана. Хотелось взрезать эту щёку, в которую так гладко-влажно-восхитительно-блядь-вашу-ж-ритмично Учиха тыкал членом Сенджу, и уже самому, выбив зубы, выебать, чтоб до другой щеки достало, чтоб мерзость корчилась от боли и отстала наконец.       Но было хорошо. Слишком хорошо, аж вело, а Кагами, на удивление ласковый Кагами, продолжал сосредоточенно ласкать промежность, гладить бёдра, не налившиеся ещё прежней силой чтобы стиснуть его до сломанных костей, трогал низ живота, ворошил редкие светлые волоски. И это хорошо трясло Тобираму, изнутри кипящим под крышкой котлом, над которым самонадеянно повисла тёмная голова мерзкой гадости.       Старательно, умело, разве что не глубоко, минет далеко не худший в жизни Сенджу, даже с учётом того, что он до сих пор был против этого недо-секса. Да, встань сейчас Кагами, извинись, объясни, мол, гендзюцу вражеское, грешен, поддался, приведи помощь из Конохи, и он будет рад. Всё будет как раньше, да, выкинет Учиху нахуй из Гоей Бутай, пиздюлей отвесит, но даже не выебет, как следовало бы. Это было намного лучше, чем горячий язык, облизывающий яйца, и рот такой же жаркий, влажный, жадный. Тобирама попытался отвести ногу со спины Кагами, даже не столько затем, чтобы ударить, скорее просто чтобы не трогать, не чувствовать, но ему не дали.       Прогнувшийся дугой на одних коленях Кагами одной рукой схватил сенсея за щиколотку, а другой потянул на себя, медленно, бескомпромиссно. От этого движения ожидаемо потянулась корочка ожога, зашевелились бинты на заживающей грудине, скользнула голова с тонкой подушки. И было это настолько восхитительно остро, что будь это не грёбанный Учиха, Тобирама бы простил. Всё простил, и домогательства к его бессилию, и ночи под боком, и бесцеремонные руки, и язык, что всюду лез, и этот беспомощный отсос. Но сука-Учиха всё так же жёг своим алым взглядом с четырьмя зрачками, бесил интуицию, вскидывал адреналин. И даже не насадить его на себя, чтоб блядь этакая, поперхнулся бы, чтоб кончить в самое горло, и сперма — из носа, по лицу, по подбородку.       Хорошо, с тем, что если б сейчас всё прекратилось, он бы Кагами даже не выдрал бы, он поторопился. До звёзд в глазах бы.       Как сейчас, только валяться тряпкой Учихе, скуля и захлёбываясь. Ш-шиноби недоделанный!       С картиной распластанного, распятого, мокрого и хорошенько выебанного во все дыры Кагами перед глазами Тобирама кончил, всё-таки толкнувшись напоследок глубоко в рот и не сдерживая ошарашенного стона, в котором потонула конвульсивная дрожь Учихи.       

***

      Всё кончилось уже почти привычно. Автоматические действа, устраняющие физиологические жидкости, вежливое «Раны хорошо заживают, Тобирама-сенсей», сухие руки.       Ближе к ночи на грани восприятия появился огонёк. Чакра или всплеск сен, с такого расстояния непонятно, лучшим сенсором был Тобирама, но он лежал бессильно на милости Учихи. Поэтому тот, сжевав пилюлю, отправился проверять.       Оставшийся в одиночестве Сенджу потянулся, сам себя ощупал ещё раз, и выдохнул мелко-мелко. Всё-таки не показалось. Чакра, сучья предательская дрянь, которой то море, и она восстанавливается быстрее людской самоуверенности, то по капле наполняет чашу океана, вернулась. Над животом отчётливо кололо, и он был ногу готов отдать, что вот это и есть первые искорки свободной энергии, расходящейся по организму.       С таким количеством медитаций немудрено достичь просветления, но чтобы пробить стену, нужен либо железный лоб, либо стальная шея. Поэтому, устроившись поудобнее, Тобирама погрузился во внутреннее ощущение песчаной саванны.       Возвращение чакры почувствовал и Кагами. Вернувшись в убежище, он попал во взвесь почти-Ки. Да, в голове своей Тобирама пытался утрамбовать факт свершившегося акта, и чакра сама собой вырвалась в жажде. Именно в эту жажду попал бы Кагами, если бы во время всех его приставаний у Сенджу было бы больше сил.       Чудовищная, огромная, жаркая жажда извращённого убийства.       О нет, Сенджу был далеко не равнодушен к Кагами. А тот впервые с того первого раза потерял неизменное спокойствие. Разом просиял весь, приподнял уголки губ в улыбке, не сдержал радости в голосе.       — Тобирама-сенсей, Вам лучше!       — Да, — согласно и самую капельку самодовольно хмыкнул Сенджу, лениво поводя плечом, на котором тут же остановился взгляд Учихи. И как минутой раньше нахлынула радость, так сейчас схлынул разум. Без одежды у ног Тобирамы он оказался быстрее, чем тот успел скривиться. И просто припал всё в том же болезненном, чуть радостном помешательстве.       Кагами ластился, не смущаясь оглаживал голые бока, не скрытые бинтами, тискал и прижимался горячим телом, вылизывал кадык и громко дышал. Вело мальчишку, хотя какой он мальчишка, лосяра, так и пышущий катоно-учишьем жаром, что-то он смутно, лихорадочно шептал. Не лез целоваться, он с того первого недо-поцелуя не лез в лицо сенсея, только распускал руки не смущаясь, тянулся всего обтрогать, сунуть язык в ухо, увернуться от слабого пинка, поймать чужую ногу и долго вылизывать под коленом.       Не обращал внимания на слова и ругань Тобирамы, на редкие, но меткие удары и то, что сам Сенджу был против. Не смущался, не отвечал на все темы, связанные с учишьем помешательством, а как сейчас — выворачивался из одежды, приникал всем телом, тёрся, умудряясь не доставлять случайной боли, сука шаринганистая. И прятал не сдерживаемые слова в теле самого Тобирамы, касаясь потрескавшимися губами.       На этот раз Сенджу был готов. Собрал достаточно чакры, и как только Кагами попытался переползти на него, нависнуть, притереться вставшим членом, так ударил. Неоформленной, сырой чакрой, как умеют те, кто с ней сроднился больше, чем с собственными руками. Удар сродни Ки — пробирает до самых печёнок чужим присутствием, встряхивает ощущением вторжения в каждую клетку. Так брат бил, даже без агрессии — и старые воины сжимались, вспоминали, что такое страх. Так и он ударил по Учихе — не жалея, как молотом припечатал, выбивая всё, что в тот момент в ученике вообще было.       Распластанный по футону, замотанный бинтами с трудом шевелящийся Тобирама как оплеуху отвесил и внимательно следил, вот, сейчас Кагами скрутит, навернёт, он не готов к такому, не видел ещё, а по обострённому возбуждением сознанию и организму ударит в разы сильнее. Учиха вскинул голову, попав резко в облако чужой чакры, распахнул беспомощно алые глаза, томоэ в которых всё ускоряли кружение, сливаясь, вздрогнул и заскулил.       Беззащитное горло, дёргающийся кадык, брызнувшие слёзы и рухнувшее на бок тело. И отчётливый запах мускуса, лёгкая дрожь. Кагами кончил и сейчас захлёбывался в острых ощущениях, поскуливая от удовольствия.       Тобирама дёрнулся, в попытке отстраниться, но Учиха не сопротивлялся. Только уткнулся лбом, не скрытым протектором, ему в плечо, продолжая вздрагивать уже молча, ловя малейшее ощущение чакры от учителя, цепляясь за него.       Сенджу отпихнул Кагами, стараясь касаться того как можно меньше. Тот согласно сполз на пол рядом с футоном, без одеяла и одежды, свернулся змеючиной в клубок, почти в спираль, собрался, как нарыв. Спрятал голову в коленях.       Тишина стояла мёртвая.       Спустя час на грани восприятия что-то мелькнуло. Резко дёрнувшийся в ту сторону взгляд уловил лишь неподвижные стены. Чутьё восстанавливается — понял Тобирама. И перевёл взгляд ниже, где Учиха вытянул руку к матрасу учителя и вцепился за чужое одеяло, под которым ему ни разу больше пары часов побыть не удалось.       Кагами на краю чужого футона — мясо на блюде. Его подадут к столу. Он цепляется за одеяло, комкает ткань в руке. Тихо, незаметно, не тревожа чутья Тобирамы, как истинный шиноби. Все они, со своей выучкой и опытом, талантами и секретами, одинаковые. Путь ниндзя.       На вид труп, в душе — покойник. Все они — блюда на столе людской ненависти.