О ТАНЦАХ И О ЛЮБВИ... ЧАСТЬ 3.

*** … Удобство судейства стандартной юниорской категории в том, что линейные судьи в каждом заходе практически сразу видят потенциальных фаворитов. Музыкальность, то есть движение пары в музыку, стойка с идеально выверенными локтями у партнера, работа корпусов и спуск-подъём на шагах у обоих, изящество поставленной ребятам схемы, легкость движения… За время, пока длится танец, у судьи-профессионала остается достаточно времени на «подумать». А подумать – было о чём. Стас уже давно не считал себя лучше, чем он есть. Он не строил никаких иллюзий по своему поводу и в свои тридцать семь прекрасно понимал, насколько тяжелым, неудобным в общении человеком он мог быть для окружающих. Для тех окружающих, кто не входил в лично обозначенный Стасом круг «близкого общения», включавший в себя его спортсменов и их близких, его старых друзей-тренеров, с которыми он топтал один паркет двадцать пять лет назад – и его Игоря. Всё, что хотя бы по касательной не пересекалось с тремя жизненными векторами Стаса Кучуна, проходило под грифом «вынужденная необходимость». Конечно, можно было в определенный момент принять правила общей игры – той же федерации, того же Быстрова или очередной «договорной «линейки». Но в свое время Стас жестко очертил для себя границу допустимого, что он может себе позволить, какие допуски он готов для себя рассматривать, а на что он не пойдет никогда и ни при каких условиях. Было это лет тринадцать назад, потому что уже в двадцать четыре года Стаса серьезно волновал вопрос его тренерской репутации в ближайшие полвека. Стас Кучун не допускал в своей работе сговоров и продажного судейства. Не допускал лжи, интриг и лицемерия. Не считал нужным прогибать спину перед «полезными» людьми. И не прощал предательства – в любых его проявлениях. Такому, как Стас, проще было заново выстроить отношения с открытым врагом, сделав его другом, чем простить удар в спину от того, кому он доверял. - Жизнь тебя не била по-настоящему, Стас, - сказал ему лет пятнадцать назад человек, имя которого Стас за все эти годы не вспоминал. Не хотел. – Иначе ты не был бы таким… жестоким. Он тогда промолчал, ничего не ответил, просто развернулся и ушел. И забыл. Отныне - только «свои». Только три вектора. Все, кто, так или иначе, не входили в его жестко структурированный мир – «вынужденная необходимость». Конечно, если сам Стас не решал по-другому. Как было, например, с Геркой Карташовым. Как было с избитым Женей Гончаровым. Как было с маленьким Кирюшей, в ситуацию с которым Стас бросился как в омут, вниз башкой с обрыва, и ни секунды об этом не пожалел. Хотя, что касалось Кирюши, Стас отлично знал, что главное – еще и не начиналось, самое главное – впереди. Ситуация с мальчиком мутная и шаткая, и долго безнаказанно так продолжаться не может. Но достаточно только посмотреть на счастливые глаза Игоря и его улыбку, когда он укладывает Кирюшку спать, когда кормит его по утрам овсяной кашей, когда ведет его на прогулку, или увидеть, как они вдвоём строят из недавно купленного конструктора «Лего» очередной бастион против космических пришельцев… Понимание, что надо что-то решать, умирало на корню. Вопрос о детях они с Игорем однажды уже обсудили. Стас тогда чуть не поседел от боли, которая засела глубоко внутри, и он до конца так и не был уверен, что с этой болью он попрощался навсегда. Игорь отчаянно нуждался в ребенке, Стас понимал это, может быть, лучше, чем сам Игорь, потому что почти круглосуточно имел возможность наблюдать за ним со стороны. И то, что пока в этой роли выступал чужой ребенок, на которого у них не было никаких прав, облегчало ситуацию для них обоих, и это же самое делало её в разы тяжелее и опасней. Как называются те, кто крадет чужих детей? Киднепперы? Если в самое ближайшее время что-то не предпринять, они оба точно узнают это название. Но… Стас осознавал, что он, как страус, прячет голову в песок, но он физически не был способен совершить хоть что-то, что может ударить по Игорю и стереть счастливую улыбку с его лица. И дело даже не в том, что есть шанс снова столкнуться с той болью, которую, казалось, он уже от себя отпустил, или оказаться в следственном изоляторе. Дело совсем в другом. Только не сейчас. Только не во время Опенраша. Мы это уже проходили, результат известен. Он и так загнал Игоря подготовкой к национальному турниру, содрал с него семь шкур и выжал из своего танцора десять ведер пота. И он никак не мог решиться на какие-то действия, в результате которых Игорь, скорее всего, лишится мальчика, хотя ощущение, что все они ходят по раскаленной сковороде, которая продолжает нагреваться, только нарастало. Глубоко в душе он назначил себе шесть дней жизни – до вечера воскресенья, до торжественного закрытия чемпионата. Вот потом… Начиная с вечера воскресенья, он возьмется за всё и сразу. И в первую очередь – разберется в ситуации с Кирюшей, чем бы это не грозило лично ему. Пойдет на серьезный разговор с матерью Эмы, Нелли Марковной, чтобы не доводила Эмку до крайних мер, им всем более чем хватило истории в марте. Выяснит, почему так странно выглядит в последние дни Данилка Краснов и всё ли в порядке у них с Макаром. Напряжет Володю Курицына и выяснит, почему Данилке до сих пор не нашли нормальную партнёршу, ну сколько можно-то, действующий танцор без пары – это же катастрофа, многие в простое теряют мотивацию к работе, в голову лезет всякая дурь. Если понадобится, он подключится сам и будет искать Даньке девочку, у него хорошие связи в центральных московских клубах, уж одну-то девочку на всю Москву можно будет найти… И ещё много мелких и более спокойных вопросов, которыми он обязательно сразу же займется. А пока он хотел от жизни всего ничего – шесть дней. Это ведь не так много, правда? Сейчас нужно пройти чемпионат России. И ему позарез нужны эти шесть дней, не осложненные дополнительными болевыми точками. Потому что текущих болевых точек за пару часов турнира обнаружилось много. Слишком много. И если бы ещё два дня назад Стас знал всё, что знает сейчас, рискнул бы он вывести Игоря с Диной на этот чемпионат таким нечеловеческим наскоком? Так внезапно? Или только так и возможно было проломить семь лет забвения на паркете – безумной атакой сумасшедшего тренера и двух не менее сумасшедших спортсменов? Сейчас у него не было ответа на этот вопрос… Стас «на автомате» отмечал в судейском планшете понравившихся ему танцоров (в категории юниорского стандарта судьи выводили в следующий круг две трети от общего числа участников – 260 пар из 390) и иногда бросал взгляды на стоявших рядом коллег. Сразу видно, у кого есть свои интересы, кому предварительно в судейской зоне выдали записочки с номерами «желательных» пар. Ну как можно судить заход, не поднимая глаз на паркет, не видя проносящихся мимо тебя юниоров, ковыряясь в своем планшете, чтобы, не дай бог, не ошибиться и не провести в следующий круг не тех, кого «попросили». Хорошо, что здесь всё же есть и нормальные ребята. Стас на выходе на паркет успел поздороваться с несколькими тренерами из регионов, с которыми часто пересекался на московских рейтингах. Судили они всегда грамотно, а, значит, конкретно эта «линейка» жизнеспособная, и у заслуживающих внимания юниоров есть реальный шанс пройти в следующий круг. После незапланированного интервью, которое устроил ему в перерыве между категориями Говоров, Стас, разумеется, не успел и половины всего, что наметил. Он нашел в толпе в холле родителей своих малышей, вернее, это они его нашли – вдохновленные первой ощутимой победой своих детей мамочки способны найти кого угодно, даже президента, если он им вдруг понадобится – но разминулся с юниорами. Зато нос к носу столкнулся с Эмкой, которого в это время ещё не должно было быть в «Ромашке». Эма смотрел на своего тренера преданным горящим взглядом, придерживал Кучуна за локоть, в его черных глазах плескалось столько искренности и готовности отвечать на вопросы, что Стас сразу начал делить на шестнадцать всё, что слышал, но даже при этом ситуация оказалась не такой аховой, как он предполагал. Эма лично проверил готовность первых юниоров клуба к выходу на паркет – от правильно надетого фрака и наличия запонок у мальчика до аккуратного грима и состояния стандартных туфель у девочки. При этом он успел отвести обоих к Мишкиным гримёрам и заставить перекраситься, потому что счёл чуть заметные потёки от автозагара на лице у партнёра (который немножко вспотел от волнения) неприемлемыми. Девочку перекрасили за компанию. Никто не возражал. Стас ещё подумал, что очень хотел бы посмотреть на любого, кто осмелится возражать Эме Градиевскому, когда речь заходит о стандарте. Он не удивился бы, узнав, что по команде Эмы перекрасились и мамочки, потому что Градиевский в тренерском угаре – страшен и надёжен именно своей педантичностью и вниманием к мелочам. Убедившись, что Эма хорошо понимает свою текущую задачу – встречать своих младших товарищей по клубу с каждого танца и внимательно настраивать их наследующий – Стас решительно перешел к вопросу, который мучил его вот уже больше двух часов. Что с Машерой? Где Макар? Он вообще собирается выступать? С ним всё в порядке? Эма Градиевский бил себя в грудь сухощавым, но крепким кулаком. Эма Градиевский встряхивал черными волосами, сверкал глазами и клялся, что с Макаром «всё хорошо», что выступать они с Галкой, конечно, будут – «Станислав Григорьевич, как Вы можете такое говорить?!» - что «синячок» маленький, незаметный, херня, проще говоря, и он совершенно не помешает Макару выступать, и что гримёры Михаила Семеновича отлично постарались, и что Стас его из «линии» даже не заметит. Не Макара, понятное дело. Синячок. На вопрос – что именно случилось с Машерой? – образованный и эрудированный Эма внезапно растерял весь словарный запас на двух языках, «экал», «мекал», активно помогал себе руками, и Стас понял только, что Данилка чего-то «испугался», а Макар «побежал», а Данилка «упал», а Макар «психанул». Зная Машеру и его темперамент, Стас смог этим хоть как-то объяснить себе помятый вид Данилы, но как это было связано с «синячком», за который так переживал Мишка Поярков, осталось в кромешной тьме. После Мишки Пояркова Эма Градиевский был вторым человеком, спрашивать которого о том, что случилось с Макаром, было откровенно бесполезно. Стас прекрасно знал манеру своих ребят выходить на паркет с температурой, с переломами, с отбитыми в школьной драке внутренностями, за чем он их регулярно отлавливал, и успокаивало его сейчас только одно – по холлу спорткомплекса не бегала бригада «неотложной помощи» с криком «Где больной Машера?!». Самого же Машеру от жесткого допроса в лице Стаса спасало только то, что у Кучуна уже физически не было времени – с минуты на минуту начиналась категория юниорского стандарта. Оставалось верить, что хоть что-то, сказанное Эмой, соответствовало действительности. Он позволил себе только спросить вдруг онемевшими губами – «Как там Игорь?» – и, услышав от Эмы одну лишь фразу, что Игорем «занимается Михаил Семёнович лично», облегченно вздохнул. Это точно была правда. По Эмке было видно, что это – правда. А на Мишку всегда можно положиться. Когда Стас торопливо уходил по холлу в сторону тренерской зоны, счастье в глазах Эмы уступало только тому восторгу, который Кучун наблюдал у него лично при летней встрече Градиевского со Стефкой. Молчат, гады. Берегут его, черт бы их побрал! Надо будет объяснить им всем, начиная с Мишки, что шансов схлопотать инфаркт от такой заботы раз в сто больше, чем от реального понимания происходящего. Но раз его ребята так уверены, что справятся сами, без его вмешательства – может, стоит дать им шанс? Может, он всё же успел их научить принимать в сложных ситуациях взвешенные решения? В любом случае, там Игорь и Мишка. Тренер клуба и режиссер танцевального театра. Есть, кому проследить. Вот только отвлекать сейчас Игоря… К чёрту! После стандарта юниоров – до начала первого круга взрослой латины – у него будет достаточно времени, чтобы самому разобраться, что там с Макаром и с Данькой и… И успеть увидеться с Игорем. Стоя на паркете, отмечая в планшете номера заинтересовавших его пар, Стас видел, как вдалеке от него, на шестом зрительском ряду появились Дина, Игорь и Мишка, радостно размахивавший рукой. Другой рукой он тащил за собой к местам невысокую стройную фигурку, которую Стас издали сначала принял за девушку. Минутой позже он всё же предположил, что это – парень. Особенно когда на ряду появился Митя Гончаров, рядом с которым шел высокий молодой человек. Судя по тому, что Дина обнимала то одного, то другого, а восторженный Мишка – всех троих, Стасу осталось предположить, что это те самые друзья Дины из Швейцарии, о которых ему рассказывал Игорь. Да, точно, Марк. Сын госпожи Ширли Баллас. И его молодой человек, ради здоровья которого, как говорил Игорь, Марк и Дина отказались от победы на английском UK. Стас усмехнулся. Ну что, молодцы, ребята. Главное – вовремя. Зато теперь у него, как минимум, появилась общая тема для светской беседы со всемогущей госпожой Ширли. Возможно, она захочет поинтересоваться, что делает ее сын, прервавший с матерью все отношения, в толпе танцоров одного скромного российского спортивного клуба. В том, что она обязательно придет посмотреть на новую пару Дины, Стас был уверен также твердо, как и в том, что с этой же целью на первый круг взрослых латинистов сбежится половина федерации. Если не вся. Внезапно, как из-под земли, из-за рядов кресел выскочил Макар и тоже начал протискиваться на шестой ряд. За его плечо обеими руками держался явно причесанный Данька, за которым Стас углядел хмурое лицо тренера младшей группы своего клуба Алексея Владимировича Сёмина. Неожиданно завершал эту композицию Герман Карташов, который продвигался к свободным местам легко и небрежно, словно прогуливался по Тверской, а не продирался через колени уже сидящих на местах девочек Мишки Пояркова. Стас напрягся, даже прищурился. Но Макар стоял на своих ногах, ровно, улыбался, и Стас, как не старался, не мог на таком расстоянии разглядеть, что там с лицом у его ведущего молодежного латиниста. Издали – лицо как лицо, нормальное, без видимых повреждений. Понятно, что его закрасили, Мишка сам об этом говорил, что гримёры у него профессиональные, оставалось надеяться, что и физическое состояние Машеры всё же лучше, чем Стас успел себе надумать. В любом случае в ближайшем перерыве он об этом точно узнает. Макар сел в свободное кресло, рядом с ним ожидаемо плюхнулся Данька, рядом с Красновым – Сёмин. А вот Карташов вместо того, чтобы занять свободное место рядом с Макаром, протиснулся дальше, за Сёмина, развалился в кресле – и начал лениво оглядывать зрительские ряды, словно оказался здесь совершенно случайно и с сидевшими рядом ребятами даже не знаком. На то, чтобы увидеть всё это у Стаса ушло три смены заходов. Когда оттанцевавшие пары уходят и на площадку приглашаются участники следующего захода, у судей в «линии» бывает от тридцати секунд до минуты, чтобы проморгаться, дать отдохнуть глазам, расслабиться и осмотреться по сторонам. Судят стоя, присесть не на что, с площадки линейному судье выходить нельзя. Перерывы между заходами – единственная микроскопическая возможность отдыха. Стас предпочитал тратить их на наблюдения за своей командой, располагавшейся в зале. В клубе давно существовало негласное правило, что в случае непредвиденной ситуации или вдруг возникшей серьезной проблемы – пара клуба не может выйти на паркет или один из танцоров не приехал на турнир в указанное время - его танцоры могли подать ему знак, что нужна помощь главного тренера. И тогда уже проблемой Стаса было аккуратно продвинуться по судейской «линейке», огибая коллег, чтобы оказаться в той точке паркета, откуда он сможет услышать или увидеть, что сообщит ему прибежавший к паркету танцор. Стас сам ввёл это правило и пару раз на прошлых чемпионатах его ребята вынуждены были им воспользоваться. Сейчас никто не махал рукой, привлекая его внимание, но Стас, тем не менее, в паузах между танцами внимательно наблюдал за своими, чтобы держать ситуацию под контролем. На самом деле его не удивляло откровенное желание его ребят справиться с явно возникшей проблемой без его участия. Он как никто знал, откуда у того же Макара, у Эмы, у девочек, да уже и у младших ребят склонность к подобному поведению, к стремлению любой ценой справиться своими силами. От него самого, от Стаса Кучуна, собственной персоной. Сам научил. Лучшее объяснение этому феномену он в своё время прочёл в одной из повестей своего любимого писателя-мариниста Александра Покровского, много лет отслужившего на Северном Флоте и пришедшего в литературу прямо с ракетной атомной подводной лодки: «На строевых занятиях, Когда «роба под ремень», Выступает соль на рабочем платье И на спине Собирается в кружева, И получается рисунок — Такая странная контурная карта. Я всегда думал: «Для чего все это? И к чему страдать в самое пекло?» А офицер так увлеченно проводил с нами все это время, Что пот струился и у него по вискам. И я спросил его: «Какой в этом смысл?» А он мне: «Никогда не жалей себя, И тогда подчиненные выполнят для тебя любую глупость». И я не жалел себя. И мои подчиненные, Глядя на то, как я сам себя так удачно насилую, Выполняли любую глупость». Покровский писал коротко, обрывочно, в форме маленьких дневниковых записей – пару из них Стас даже скопировал для себя, чтобы были под рукой. Ему нравились мысли моряка-подводника, нравились его рассказы о подводных лодках, об «автономке» - автономном плавании, когда по шесть месяцев без всплытия, о людях, которые выдерживают одну «автономку» за другой, о том, какими надо быть, чтобы это выдержать. Он всё хотел рассказать об этих книгах Игорю, может, даже зачитать ему что-то из любимых отрывков, из парадоксальных сравнений, но… Не успел. Слишком яростно они готовились к чемпионату, постоянно не хватало времени, всё казалось, что это – не главное, что еще успеет. Вот рассказать не успел, а научить ребят не жалеть себя – успел. И теперь остается стоять – и хлебать последствия. Хорошо, что категория скоро заканчивается. Уже идут последние заходы… Он запрещал себе думать об Игоре и о том, что следующая категория, где он будет судить – первый отборочный круг взрослой латины. Об этом физически невозможно было думать, он начинал ошибаться в набираемых в планшете номерах пар, а в левом виске молоточком лупил пульс. Когда первые юниоры дотанцевали стандарт и отзвучали последние аплодисменты, Стас первым из судей вышел с паркета и на пару минут решил выйти в холл. Четыре с половиной часа на ногах иногда вынуждают человека воспользоваться туалетом. И здесь проявляется неожиданное равноправие, потому что туалеты у судей и у участников турнира общие, только судьи, выходя «в народ», предпочитают прятать судейские аккредитации глубоко под пиджаком, чтобы избежать лишнего внимания и ненужных вопросов. Стас привычно убрал «корочку» во внутренний карман пиджака и быстро пошел к ближайшей лестнице, ведущей вниз, к подвальной части здания. Он решил пропустить туалеты, расположенные уровнем ниже, где всегда много танцоров и зрителей, и спуститься ближе к рабочим помещениям. Ему оставалось пройти вниз один пролёт… - Ну, хватит. Перестань уже. Надо идти, Майкл будет ругаться. – Просящий мужской голос. – Отпусти. - Чтоб он сдох, твой Майкл. – Горячий шепот, тоже мужской. – Потерпит. Я терплю, и он потерпит. Стас резко развернулся и пошел по лестнице вверх. В конце концов, туалеты в «Ромашке» расположены через каждые пятьдесят метров – с учетом возможного количества зрителей. Проще пройти по холлу вправо, чем встревать в чужие ненужные разборки. А иногда людям просто не надо мешать. Еще через несколько минут Стас был уже в зале. Ему навстречу бросился Мишка, пытавшийся рассказать сразу обо всём – и что костюм Игоря они взяли, и что «Диночка – здесь, представляешь?!». И – «Стасик, что ты сделал с девочкой, сатрап несчастный?! Я её к тебе зачем прислал?! От нее же одни глаза остались! Но какие красивые глаза, Стасик, ты бы видел!». «Стасик» решил не уточнять, что последний месяц он видел «красивые глаза» Дины Звягиной в тренировочном зале клуба – от пяти до восьми часов ежедневно, в зависимости от дня недели. И сам приложил достаточно усилий, чтобы от Дины Звягиной «остались одни глаза». Он уже понял, что Макар с Данилкой и Эма ушли встречать и приводить в чувство оттанцевавших стандарт юниоров и их родителей. Что Сёмин и Карташов ушли закупаться минералкой для всех, кто захотел пить, в первую очередь для маленьких танцоров клуба. Что девочки – Марьяна и Галка – получив долгожданный профессиональный макияж, убежали «проверять его цветовое соответствие новым платьям», а, проще говоря, к зеркалу. Он уже улыбнулся сидевшей в кресле Дине, приветственно кивнул Мите Гончарову, с интересом окинул взглядом двух симпатичных ребят в креслах рядом с Диной. Он уже почти поднял глаза на Игоря… - Майкл, мы вернулись и готовы. Кто у нас следующий? – внезапно ударило в спину. Стас оцепенел. Ему показалось, что он на бегу со всей силы врезался грудью в бетонную сваю. И не потому, что он сразу же узнал голос, который слышал несколько минут назад на лестнице, ведущей в подвальную часть. Ясное дело, узнал. Для человека, способного отличить две абсолютно идентичные музыкальные композиции, в одной из которых всего лишь изменили пару нот – это вообще не вопрос. Он оцепенел, потому что на долю секунды увидел вблизи глаза своего друга Мишки Пояркова. И вообще не понял, что он увидел. Столько восторженного, искреннего, какого-то абсолютно детского счастья Стас не видел в глазах Пояркова никогда. Ни разу. За все двадцать пять лет, что они были друзьями. Ещё мгновение – и Мишка был уже сам собой, радостный, беспокойный, суетливый. Всё произошло так быстро, что можно было предположить глюк зрения. Но Стас не готов был это предполагать. - Что значит «кто»?! Ну, что значит «кто»? – Поярков замахал руками и выскочил из-за Стаса. – Ну, конечно, наш мальчик! И наша Диночка! У вас есть час, мальчики, у ребят первый заход! Стас медленно обернулся. - Стасик, хочу тебя познакомить, вот – мои мальчики, я тебе о них говорил! Умницы и таланты! – Мишка сиял и улыбался, показывая Стасу на двух парней, которых Кучун до этого мельком приметил еще с паркета. – Они знают дело и у них золотые руки, честное слово! Краем глаза Стас успел заметить, как саркастически хмыкнула, тряхнув длинными волосами, сидевшая в кресле блондинка Рита. - Здравствуйте, - спокойно сказал Стас, протягивая руку. - Здравствуйте, - ответил высокий светлый парень с «хвостом» протягивая в ответ ладонь. «Тот самый голос», - автоматически отметил Стас, чувствуя, как у него каменеют скулы. – «На который Мишка дернулся». – Очень приятно. - Очень приятно. – Покладисто согласился Стас. Он, прищурившись, рассматривал стоявших рядом с Мишкой «мальчиков». – Спасибо за помощь. У него оставался час, чтобы осмыслить, что именно только что произошло на его глазах. Потому что произошедшее напрямую касалось человека, чье душевное спокойствие для Стаса было в разы важнее собственного – его друга Мишки Пояркова. И какое дебильное имя – «Майкл». Какой он вам на хер «Майкл»?! Он – Мишка! Мишка Поярков! Кто не в теме – могут спросить у Станислава Григорьевича Кучуна! Лично! - Стас… - на плечо сзади легла до боли знакомая ладонь. – Всё в порядке? Конечно, в порядке! Осталось сейчас только Игоря загнать своими перепадами настроения. За час до паркета… - Конечно, – Стас повернул голову, улыбнулся стоявшему за его спиной Игорю. – Давайте с Диной на грим, час это не так много. Миш, давайте начинать, им ещё разогреться надо будет. И понизив голос, так, чтобы слышал только Игорь, шепнул: - Спасибо, малыш. Игорь хмыкнул и с неожиданной силой сжал плечо Стаса: - Посмотришь нашу разминку? За спиной Игоря из кресла встала сосредоточенная Дина, Митя Гончаров, прикусив губу, протягивал ей портплед с костюмом. - А зачем я тут, как ты думаешь? – Стас внимательно и педантично рассматривал укладку Игоря – нет ли выбившихся прядей. – ПрохОдите всё в пол-ноги, без надрыва. Пасса у вас сейчас нет, это вы знаете. Игорь кивнул, подтверждая – знаем. - Разложишь схему по залу, с учетом еще двадцати трех пар в заходе. – Стас также внимательно рассматривал прическу Дины, удовлетворенно кивнул, снова развернулся к Игорю. – Обозначаете схемы, без детализации. Просто очередность фигур. На паркет идёте в халатах, костюмы заранее не показываем. Не за чем собак дразнить. И не лезь в центр пока, походИте по краю, чтоб особо не мешаться. Я потом перед началом вам ещё пару важных моментов скажу, а сейчас – грим, переоделись – и на разогрев. - Я понял. – Игорь глубоко вздохнул, посмотрел на Дину, на Стаса, на замерших в нескольких шагах от него гримёров. – Ну что, погнали? До выхода на паркет первого захода категории «Взрослые. Латина» оставалось пятьдесят девять минут. *** Егор Бондарев медленно начинал звереть. Когда Данила так опрометчиво рассказал ему об открывающемся чемпионате России, то забыл предупредить о куче странных нюансов, с которым сталкивается любой, кто без подготовки, без знания танцевальной специфики, придет на турнир уровня Опенраша. Для любого танцора эти мелочи уже как родные, привычны и естественны, отсюда подсознательная уверенность, что об этом знают и к этому готовы все окружающие. Егор на себе полностью смог прочувствовать, насколько это ошибочное мнение. Во-первых, громко. Нечеловечески громкая музыка гремела в зале, почти не умолкая. Егор смог сам разобраться, какие именно мелодии относятся к стандарту, а какие – к латине. Первые были скучными и заунывными, когда танцевали девочки в длинных цветных бальных платьях, но даже там последний танец – «Быстрый фокстрот», как объявил диктор – оказался грохочущим и быстрым и бил по ушам больше двадцати раз. Егор искренне не понимал, как судьи, важно разгуливавшие по спортивной площадке, не сошли с ума от количества ужасных композиций и даже умудрялись что-то отмечать в своих планшетах. Как можно хоть кого-то просудить в такой обстановке – Бондарев искренне не понимал. Отдельно он не понимал, как судьи не боятся несущихся мимо них танцевальных пар, пару раз он даже подскакивал в кресле – было полное впечатление, что танцоры просто пробегали по ногам членов судейской «линейки». Но мелодию никто не останавливал, судьи не ругались, а продолжали внимательно наблюдать за соревнующимися. Бондарев мысленно оценил степень закалки и выносливости этих людей и уважительно покачал головой. Сам он не простоял бы на такой спортивной площадке и одного танца, и это при том, что уже не раз принимал участие в проведении соревнований младших возрастов в своем спортклубе именно как член судейской бригады. Но бальные танцы оказались чем-то абсолютно другим. Они были каким-то «неправильным» спортом. Потому что – во-вторых – очень беспорядочно. Бондарев не мог поверить, что судьи, за работой которых он наблюдал очень внимательно, действительно успевают увидеть и оценить все танцевальные пары, которые выходят на каждый танец. Когда в самый первый раз на площадку вдруг, как горох, в огромном количестве посыпались совсем маленькие дети, торопливо встававшие в пары, Егор с трудом сдержался, чтобы не крикнуть прямо с ряда: «Ну, куда вы все?! Места же не будет! Затопчете друг друга!». И если тогда он еще успокаивал себя мыслью, что, наверное, все дети будут танцевать «одно и то же» - потому что как их иначе судить-то? – то буквально с первых тактов мелодии у него глаза откровенно полезли на лоб. Все детские пары танцевали «разное». В каждом заходе, которые без пауз диктор приглашал на паркет, каждая пара детишек танцевала «разное». Бондарев вообще не понимал, как такое можно судить. Уже через несколько заходов он почувствовал, как устали от напряжения глаза. Он смотрел на какую-то парочку, следил за ее движениями, потом их внезапно перекрывала пара соперников, Егор автоматически отвлекался на новые движения, а потом никак не мог найти в колышущейся разноцветной толпе ту, первую парочку, за которой начинал наблюдать в начале танца. За один заход он успевал в лучшем случае просмотреть три или четыре пары, которых на площадке в этот момент было четырнадцать. И это при том, что он удобно сидел в кресле и от него никак не зависел результат турнира. Что могли разглядеть судьи, у которых не было даже стульев, Бондарев и думать не хотел. Ясно же, что почти ничего. И всё время по ушам непрерывно била грохочущая музыка. Латина, конечно, была поинтереснее стандарта, энергичнее и живее, но когда один и тот же ритм звучит подряд более двадцати раз – тут по любому рехнешься. У Егора медленно и тягуче начинала болеть голова. Его неприятно удивило, что когда на паркете танцевали дети, зрительный зал продолжал жить своей гомонящей, суетливой жизнью. Кто-то ходил с костюмами, кто-то ел, девушки более старшего возраста причесывались прямо в креслах, держа коленями зеркала, по рядам ходили парни – кто в черных пафосных прозрачных рубахах, расклеенных блестящими камнями, кто – в странных укороченных белых рубашках, схваченных подтяжками. Объединяли и тех и других черные брюки, но даже брюки у них были разные по покрою. То, что перед ним два вида спортивной формы – для латины и для стандарта – Бондарев понял быстро, но это абсолютно не улучшило ему настроения. У него было ощущение, что он сидит не на турнире ранга Чемпионата России, а на вокзале, где один за другим отменили штук пять поездов, и теперь все выгруженные пассажиры ждут возможности уехать на ближайшей электричке. Егор не привык к ТАКИМ соревнованиям. Он даже выходил в холл, чтобы отдохнуть от музыки, но и там было не лучше. Холл оказался забит толпой, состоявшей из спортсменов всех возрастов, зрителей, родителей малышей. Толпа гомонила, медленно перемещаясь по кругу, заполняла буфеты, толпилась у кофейных автоматов, изучала ассортимент открытых магазинчиков танцевальных товаров, натыканных через каждые десять метров. Часть из магазинов была небольшой и размещалась на одном-двух столах , но Егор видел и «корпорации» - огороженные поручнями огромные пространства, высокие, яркие тряпичные баннеры с танцующими парами, вешалки с платьями и мужскими костюмами, даже с фраками, стенды со странно-элегантной обувью и огромное количество рулонов разноцветных тканей, которые придирчиво разглядывали в основном женщины и девушки. В холле висел непрекращающийся гул, в зале грохотала музыка. У Егора по-прежнему болела голова, но он все же выбрал музыку. Он вернулся на свое место и стоически досматривал европейские танцы под заунывные медленные фокстроты, то и дело, бросая недовольный взгляд на шестой ряд, где происходило уже хрен знает, что. Бондарев очень жалел, что упустил хороший шанс увести Данилу с собой тогда, когда на ряду был только сам Данила, травмированный Макар и несколько девочек. Вот тогда бы его точно никто не остановил, факт. Оставалось злиться на собственную тупость и ждать, что будет дальше. Количество людей на шестом ряду внезапно увеличилось в разы. И это было очень плохо. Теперь за Данилой постоянно ходил светловолосый круглолицый парень, который каждые пять минут о чем-то говорил с Макаром. Появились какие-то девушки, несколько парней, куда-то убегал и возвращался мужик в пестром блестящем пиджаке. Туда-сюда ходили по ряду двое ребят в одинаковых футболках. Когда они начали в четыре руки что-то делать с лицом Макара, периодически ныряя в здоровые металлические чемоданы, Егор понял, что это, скорее всего, гримеры. Еще он обратил внимание на невысокого блондина, лениво развалившегося в кресле. Парень сидел с таким видом, словно оказался на шестом ряду случайно, его проще было представить на какой-нибудь клубной тусовке, чем на спортивном соревновании, и Егор просто сломал голову, пытаясь придумать для него хоть какую-то функцию, относящуюся к турниру. Он выжидал, и эта игра позволяла скоротать время, поскольку Бондарев не знал, сколько именно придется ждать. Данила не отходил от Макара, держался за него обеими руками, что неприятно резануло Егору глаз. Он даже огляделся по сторонам, пытаясь понять, нервирует ли еще кого-то из соседей это зрелище. Но вокруг по-прежнему был всё тот же вокзал, люди ходили по своим делам, а некоторые даже дремали прямо в креслах, никому ни до кого не было дела, и Егор вынужден был признать, что, похоже, его одного интересует происходящее несколькими рядами ниже. Может, ещё и потому, что многие спортсмены хорошо знакомы друг с другом, это Бондарев тоже уже понял. С ребятами с шестого ряда здоровалось огромное количество прибывавшего в зал народа. Именно головная боль и помогла ему в итоге отшлифовать свой план, который должен был помочь Даниле Краснову. У Егора было много времени и никакой возможности для действий. То, что при таком количестве народа ему не позволят забрать с собой Данилу – очевидно. Он прохлопал удачный момент, и нужно было искать другое решение. Егор его нашел. Вернее, он нашел два решения. Первое – результативное, но неприятное. Он сможет забрать Данилу и даже, скорее всего, освободить друга от этих странных отношений, которые так портят Краснову жизнь. Но… Егор искренне не любил подставы. Он считал их недостойным делом. Но ситуация сложилась так, что он не видел другого выхода. А бросать друга в том болоте, в котором тот по своей дурости застрял, Бондарев был не готов. Егор никогда и ни в какой ситуации не бросал друзей. Было ещё одно решение – прямое, честное, то, которое устроило бы Егора абсолютно, и о котором он думал ещё утром. Но это решение явно выйдет на прямой конфликт с Макаром, а, значит, закончится дракой. А вот тут в Бондареве поднимал голову спортсмен. Егор хорошо разглядел травму Макара, когда зашел за ним в туалет. И то, что Макар получил сотрясение, он был уверен процентов на восемьдесят. Гримёры, конечно, замазали гематому, Бондарев сам видел результат их работы, но это не значит, что травма прошла. Она никуда не делась, и Егор до сих пор не мог избавиться от воспоминаний о том, как Макара выворачивало наизнанку в кабинке сортира, а он сам стоял под дверью и, кусая губу, прикидывал – пора уже выбивать дверь или обойдется. Драться с Макаром сейчас нельзя, это спортсмен Егор Бондарев понимал отлично. И он никогда не поднял бы руку на травмированного спортсмена. На спортсмена, который вместо того, чтобы ехать в «травму», готовится к соревнованиям. Даже ради друга. Егор Бондарев умел ценить спортивное мужество. Поэтому пришлось корректировать план и упираться лбом в необходимость подставы. Неприятно. Но по-другому - никак. Надо просто сделать, забрать Данилу – и уйти. Это всё - ради Данилы. А со своей совестью он как-нибудь разберется. Егор понимал, что всё, что он делает, имеет свою причину и свою мотивацию. Ещё когда он был маленьким, отец объяснил ему, что люди никогда ничего не делают «просто так» - у них всегда есть для этого убедительная причина. Если ты поступаешь определенным образом, значит, у тебя есть причина поступать именно так. Причина, по которой он сейчас был готов переступить через собственные принципы, разумеется, была. Но, наверное, впервые в жизни Егор не хотел о ней знать. Он уходил от этой причины, уклонялся всеми возможными способами, и держал в голове только одно – он должен помочь своему другу Даниле Краснову. Вот это самая настоящая и важная причина. И других просто не может быть. Не должно быть. Оставалось дождаться, когда Макар с Данилой выйдут в холл. Егор уже убедился, что, не смотря на травму, Макар не отсиживается на шестом ряду, а достаточно активно перемещается по спорткомплексу. Краснов не отходит от него ни на шаг, и именно сейчас это очень кстати. Жаль, конечно, что пришлось отказаться от своего первого плана – он был прямым и честным, и можно было высказать то, что Егор носил в душе последний месяц, но… Бить травмированного человека – это подло. Этого не будет. Егор заметил, что Макар встал с кресла, что-то сказал сидевшему рядом с ним круглолицему парню, улыбнулся Даниле – и они вдвоем с Красновым начали протискиваться через ноги сидящих людей к концу ряда. Вот оно! Дождался! Егор не спеша встал, грамотно дал Макару с Данилой спуститься по лестнице к коридору, ведущему в холл, и только тогда быстро начал спускаться сам. Операция по спасению Данилы Краснова выходила на финишную прямую. Если бы Бондарев обернулся, он бы увидел, что его уход не остался незамеченным. Круглолицый парень переглянулся со своим соседом, и сразу же вслед за Бондаревым к коридору в холл начал спускаться вальяжный блондин, которому Егор так и не смог придумать функцию, относящуюся к турниру. Но Егор Бондарев не обернулся. *** Сергею Мещерякову понадобилось намного меньше времени, чем он предполагал, чтобы разобраться в возникшей головоломке. Меньше чем через час с момента, как он решил разобраться в ситуации, которую так пыталась скрыть федерация танцевального спорта, у него на руках было имя человека, которого руками Мещерякова кто-то планировал загнать за Можай. И чтобы узнать это имя достаточно было просто постоять у фуршетного стола в судейской зоне, поулыбаться тренерам и судьям, выпить пару бокалов минералки – и вот, пожалуйста! Сами поднесли всё на блюде, включая историю семилетней давности. Кучун Станислав Григорьевич, спортивный клуб «Танцевальные надежды». Конечно, для Мещерякова стало большой неожиданностью, что речь шла о главном тренере клуба, в котором тренировался Эма. Это стало очень большой неожиданностью. И ещё одним толчком - может быть, самым сильным - раскрутить ситуацию до дна. Эма… Он же теперь сможет обсудить это с Эмкой! У них появился реальный повод для серьезного разговора. И если у Эмы есть какие-нибудь претензии к своему главному тренеру, какие-нибудь неразрешенные конфликты, факты, которыми он захочет поделиться… Идеальная ситуация! Мещеряков сразу взялся за дело со свойственной ему педантичностью. Он тут же, в тренерской зоне, поднял в интернете протоколы чемпионата России семилетней давности и уже через несколько минут располагал именем второго участника истории – именем человека, которого Кучун Станислав Григорьевич в тот год вывел на чемпионат России, и от которого вся страна ждала победы. Но так и не дождалась. Адлис Игорь. Природное чутьё Мещерякова, чутьё журналиста и собкора, столько раз помогавшее ему разгребать самые неразгребаемые ситуации и снимать уникальные журналистские расследования, буквально выло, что в этой связке «Кучун – Адлис» таится намного больше, чем кажется на первый взгляд. Это, господа, не просто попытка слить неугодного тренера, решившего второй раз вывести на национальный чемпионат своего спортсмена-неудачника. Слишком уж мелко для той суеты, которую внезапно устроила федерация – с привлечением телевидения и самого рейтингового собкора Второго канала. У Мещерякова горели глаза, он ощущал, что в очередной раз, как обычно смог «взять след». Как только по российскому каналу выйдет хоть что-то, хоть какой-то кусочек информации, его тут же растиражируют все спортивные газеты и все без исключения спортивные сайты. Охват спортивной общественности страны будет максимальным. Практика известная и возникла не вчера. На это и рассчитывает неуважаемый господин Быстров. И только не надо делать вид, что всё упирается в неполученное семь лет назад «золото». Господин Кучун кому-то круто перешел дорогу, его собираются осадить по полной, с максимальным охватом. А его танцор-неудачник будет разменной картой, это - к гадалке не ходи. И Сергей Мещеряков в ближайшие же сутки выяснит – кто, за что и каким образом решил свести счеты с главным тренером «Танцевальных надежд». Может, Эма что-то знает? Иногда спортсмены клуба знают о происходящем намного больше, чем весь тренерский состав, вместе взятый. Обязательно надо его спросить! В этой ситуации, конечно, было бы любопытно в сегодняшнем вечернем выпуске дать кусок интервью, о котором просил Быстров – как проверку, как пробный шар. Понаблюдать, что будет происходить, кто придет к нему договариваться о дальнейших совместных действиях. И, главное, какими будут эти дальнейшие действия. Из этого тоже можно будет получить крайне много информации. В том, что к нему придут договариваться, Мещеряков не сомневался. Он уже был готов дать отмашку оператору готовить интервью к эфиру, но решил еще несколько минут поискать сопроводительную информацию. О Кучуне он был наслышан и неплохо, а вот Адлис… Мещеряков быстро набрал в поисковой строке браузера два слова, запустил поиск. - Блять, ну ни хера ж себе… - Потрясенно сказал специальный корреспондент Второго канала «Россия», жадно вчитываясь в вылетающие по ссылкам посты на центральном танцевальном форуме страны. Он, конечно, чувствовал, что ситуация таит в себе много интересного, но вот то, что одного из фигурантов пару месяцев назад выгнали из приличного танцевального клуба по обвинению в том, что он, фигурант, «педик» и не должен работать с детьми – абсолютно не ожидал. Интересно, там было что-то серьёзное, или всё только на у ровне слухов? Это он будет уточнять и выяснять. В любом случае эта информация – просто бомба, и Мещеряков сумеет ею грамотно распорядится. Репортаж получится – мечта! Он вынул из кармана пиджака мобильник и, не глядя, ткнул пару кнопок: - Саня? Спишь? Ну, не бухти, просыпайся. Слушай, насчет интервью этого лишенца Быстрова. Давай-ка мы вот что с тобой сделаем… Мысль промелькнула мгновенно и рассыпалась искрами. Черт! А ведь это – идея… Сергей Мещеряков всегда отличался моментальной реакцией. И доверял своим идеям. - Так, Саня, отбой. Я говорю – отбой! Нет, Быстрова не даем. Пока не даем. Перепиши-ка мне его кусок на флешку, сможешь? Спасибо. Я часа через два за ней подойду – и пойдем готовиться к молодежному стандарту. Отдыхай пока. Флешку мне не забудь сделать… Ага, ну, давай. Всё так. Он знает, что сделать. Он предложит выбрать Эме – давать или не давать в сегодняшнем репортаже интервью унылого чиновника от федерации господина Быстрова. Вот после второго круга молодежного стандарта и предложит. Времени, конечно, будет в обрез, но если Эмка решит, что этот кусок надо пустить в эфир – он всё успеет сделать, впритык, но успеет. Эмка… Человек, ради которого Сергей Мещеряков сегодня здесь. Пусть он сегодня решает, как всё пойдет дальше. Сергей даст ему такую возможность. И это как раз и будет поводом для разговора. Для очень серьезного первого разговора... ***