Стук

Трясет. Мелко. Противно. Как в лихорадке. Но это хуже. Нервное. Судорожно сглатываю. Началось. Снова. Схожу с ума? Не могу мыслить трезво. Слишком испуган. Где же Славка?! Где?! Уже девять вечера. Он обещал придти в восемь. Требовательное «тук-тук» из спальни заставляет подскочить и покрыться холодным потом. Стеклянное. Холодное. Мертвенное. Тук. Сердце проваливается в пятки. Оно начало стучать полчаса назад! Это слишком рано! Всегда было после полуночи. Не могу больше! Хватаюсь за голову. Взлохмачиваю сальные пряди. Славочка, приди! Иначе руки на себя наложу. Всхлипываю. Страшно до одури. Всем существом чувствую, как в соседней комнате снова проснулось нечто злое и опасное. Хищное. Смертоносное. Голодное. Друга нет и нет. Позвонить снова? Если деньги на телефоне еще остались… Сейчас даже не вспомню, куда положил трубку. Тук-тук. Падаю на колени, сдавленно застонав. Складываю на груди руки. Судорожно сплетаю пальцы в замок. — Господи, если ты есть, спаси и сохрани! Прости за грехи, меня грешного! Сто раз уже покаялся! Тысячу! Нет мне прощения… Но ты прости, умоляю! Больше ни капли спиртного в рот не возьму! Не хочу при жизни адские муки терпеть! Лучше уж сразу в пекло… Тук. — Господи, ну почему ты так жесток, — плачу, сжавшись у стены. — Спаси и сохрани. Каждое воскресение в церковь ходить стану! Что хочешь сделаю! Зарплату буду в детдома отдавать! Перед Светкой извинюсь… Тук-тук. Жуткий стеклянный ритм, выворачивающий наизнанку. Как будто в потрохах что-то раскалывается. И под сводом черепа. С губ снова срывается стон. Не знаю, почему не могу уйти из квартиры на ночь. Пробовал. Бродил целый день, но ноги к вечеру практически сами загнали в четыре стены. Одно радует, в соседнюю комнату они не идут. Мои ноги меня не слушаются! Я схожу с ума! Нервно смеюсь, слыша постукивания из спальни. Нет. Сошел. Хочется выть от ужаса и биться головой об стену. Насмерть. Чтоб навсегда лишиться слуха. Трель дверного звонка заставляет вздрогнуть и убрать от лица дрожащие ладони. В груди вспыхивает надежда. Славушка пришел! Ползу к двери на четвереньках. Затем доходит, как передвигаюсь и вскакиваю на ноги. Поддергиваю темно-синие тренировки. Несусь в прихожую, топая босыми ногами. Судорожно припадаю к глазку. На площадке стоит широкоплечий парень в клетчатом пальто и такой же кепке. Славка! Пальцы судорожно отпирают замки. Распахиваю дверь и отступаю, давая приятелю пройти. Входит и лицо расплывается в улыбке, делаясь еще круглее и лучистее. Как солнышко в моем темном царстве. Судорожно захлопываю дверь, сам не понимая спешки. — Разувайся. Проходи на кухню. Есть разговор, — выпаливаю, сдерживая дрожь, забыв протянуть для приветствия ладонь. Товарищ подействовал, как успокоительное. Даже трястись перестал. Только челюсть еще немного вздрагивает. Сейчас пройдет, надеюсь. — Братан, здорово! — протягивает руку. Затем оглядывает меня и серьезнеет. Пожимаю ладонь скорее на автопилоте, нежели осознанно. — Ты неважно выглядишь, — подмечает. Киваю. — Вот об этом и хочу поговорить. Болезненно чуткий слух различает проклятое постукивание в дальней комнате. На сей раз тихое и вежливое, словно нарушитель тишины прекрасно знает, что у меня гости. Облизываю пересохшие губы. Славка расшнуровывает ботинки, не замечая зловещих звуков. Или слышу их только я. Наверное, это было бы меньшим из зол. Становится зябко. Обнимаю себя за плечи, жалея, что на мне только майка. Хожу в ней уже давно. Как и в штанах. Запашок, должно быть, от меня еще тот. Потому что и спал, не снимая. Только сейчас вспомнил, что давно не мылся. А так же не помню, что ел все это время. Но аппетита нет. Видать, страх выгрыз внутренности. Усмехаюсь. Но не выходит. Только кривой оскал. Веселость улетучилась уже давно. — Я тут закусона принес, — сообщает товарищ, ставя пакет с продуктами на ободранный кошкой пуфик. — Осталось еще горячительное? — Да. Пойду чайку поставлю, — поворачиваюсь к кухне. — Что? Чайку? — не верит, скидывая пальто и кепку, вешает на крючок в прихожей. — Неужели и пивка не осталось?! Хоть бы сказал, я бы закупил по дороге. — А я не пью алкоголь, — признаюсь спокойно, направляясь к кухне. — У меня чай только зеленый остался. От Светки еще. Будешь? — Нет, конечно! — отказывается с обидой. — Не буду эту бабскую бурду для похудения! Давай, сейчас в магазин сгоняю, пока работают. — Не надо! — оглядываюсь в панике, страшась остаться одному. — Пожалуйста, сначала расскажу кое-что! Вздыхает, согласившись. — Какой-то ты странный, — подмечает. Подхватывает пакет и тянется к выключателю, чтоб погасить свет в прихожей. Бледнею. Чувствую, как сердце пропускает удар. — Не надо! — выкрикиваю сдавленно, словно душат. Рука товарища замирает. Взгляд удивленно обращается ко мне. На лице отпечатывается растерянность и беспокойство. — Не выключай, — прошу. — Так безопаснее. — Безопаснее? — выходит в коридор, усмехнувшись. — Ты же вроде не ребенок! Поспешно плотно прикрываю дверь в большую комнату. С малой они смежные. Через две двери почти не слышно стеклянного позвякивания. Ничего не отвечаю и прохожу в кухню, в которой тоже горит свет. Как и в туалете, зале. Только в спальне что-то случилось с лампочкой. Еще в первую ночь перегорела. А заменить так и не хватило духу. Но что-то подсказывает, это стало бы пустой тратой нервов. Темнота уйдет только с потусторонним стуком. Славик заходит следом. Вижу, как удивленно всматривается в матрас на полу, подушку и одеяло. — Я тут сплю, — поясняю и наклоняюсь, скатываю спальные принадлежности, чтоб не мешали ходить. Прислоняю к стене. — Витька, ты точно не пьешь? — прищуривается приятель, явно не веря, что я трезв, как никогда. — А от меня, что, перегаром разит? - Нет, — соглашается. — Но помыться бы тебе не мешало. Выглядишь, как Робинзон Крузо на необитаемом острове. Хорошо, с бомжем не сравнил. Хотя, им стать был бы рад. — Сядь, — поворачиваюсь к приятелю и киваю на стул у стены. — Сейчас расскажу. Друг усаживается, поставив на пол пакет. — Заинтриговал, братан. Сажусь на второй стул. Чешу, заросший щетиной, подбородок в задумчивости, решая с чего начать. Или сразу признаться, что крыша поехала? — Давай, колись к чему тебя этот запой привел, — усмехается товарищ, явно подбадривая. — Я не пил. — Да, ладно! Две недели уже на работе не появляешься, на звонки не отвечаешь. Уволят, друган. Где еще такую бригаду найдешь, что тебя терпеть будет? — Говорю же, не бухал! — огрызаюсь. — Меня… квартира не выпускает. Витька заливается смехом. — Блин, да я более ржачного оправдания ни разу не слышал! Даже Кузя, насколько на фантазию богатый, не выдавал таких перлов! — Я серьезно, — добавляю. — Не могу выйти, пока не рассветет. А сейчас осень поздняя. Темнота долго держится. — Ты вампир, что ли? — продолжает улыбаться. — Вампиры в день выйти не могут. А я пока темно не могу. — Охренеть! Светка тоже из-за этого хочешь сказать ушла? — А ты откуда знаешь, что она смоталась? — Моя же рассказала. Знаешь же бабье радио. Говорит, потому что опять бухать начал. — Да, я тогда всего-то два литра пива купил! Чтоб бокс веселее вечером смотреть было. Рыбки вяленой и… Короче, я не давал поводов! Месяц без прогулов работал! — Да, ладно, Витек! Я же тебя знаю. Получил зарплату и понеслось. Сначала пивко, а потом водочка. Или продолжаешь самогон у дяди Толи покупать? Чешу затылок. — Ладно, возможно купил бы еще пива на следующий день… Да, ты прав! Я мог сорваться. Но я реально мог и не запить! Понимаешь, ни одной ссоры не было, она не истерила, денег не требовала. Тишь да гладь, да божья благодать! — А почему тогда свалила от тебя к матери? Ударил? — Да вот те крест! — показываю на серебряное распятие на цепочке, выудив из-под помятой майки. — Сам недоумеваю. Светка собрала шмотье на утро и ушла, пока я спал! Даже записки не оставила. Я сразу понял, что она побоялась, будто опять запью и буянить буду. Она предупреждала в тот раз. Я сразу ей набрал, а она скидывает. Матери ейной дозвонился, а та обматерила меня, стерва старая, и пригрозила судом, чтоб до доченьки не домогался. А мы же даже не расписаны! Какой суд? Что эта тварина наплела про меня мамочке? Вот сейчас ненавижу ее люто. Их обеих. Они ведь на меня порчу наслали. — Порчу? — поражается приятель. - Как? — Я откуда знаю! Ведьмы обе! Маманя ее точно. Или к знахарке какой обратились, поганки. — Чем же ты им так насолил? — удивляется Славик. — Да не знаю! Вот просто так! Без повода. — Ладно, верю. У самого баба стерва. Все жилы тянет, требует, чтоб на руках носил и зарплату отдавал. Сейчас вторым беременна. Пузатая. Да еще и мелкая внимания требует. Еле вырвался к тебе, короче. Сам с такой женушкой трезвенником почти стал. Бухнуть только с друзьями могу иногда, да по праздникам. Что за жизнь, а? — Поэтому вчера не приехал? Я тебе еле дозвонился! Либо у меня телефон барахлить начал, либо в сети какие сбои. Думал ты вчера приедешь. Ждал… чуть не чокнулся за ночь. Я больше не могу тут жить, Слав! Хотел… к тебе попроситься. А хату продам. Ну, ее нафиг! Проклята. Деньги поделим. Можно к тебе? Друг перестает улыбаться. Серьезнеет. Оглядывает пристально. — Ты что за бред мелешь? Витюк, не узнаю тебя. Что стряслось-то? Давай, рассказывай. — Когда Светка ушла все и началось. На следующую ночь, — начинаю, чувствуя, как снова бьет озноб, обхватываю руками плечи. — После разговора с ее маманей так разозлился, что пару тарелок разбил, так как за столом сидел. Просто смахнул на пол. Порадовался, что со Светкой гражданским браком живу и послал ее куда подальше. Хоть с документами возиться при разводе не надо. Когда злость ушла, грустно стало. С горя — все-таки красивая бабенка — пошел в ларек внизу и купил пару бутылок водки. Чтоб сразу вырубило. Выпил почти без закуски. Как уснул, не помню. Зато, как проснулся, не забуду никогда. Лежу в нашей двуспальной кровати в маленькой комнате. Темно. Шторы задернуты. И стучит кто-то по стеклу. Осторожно, но настойчиво. Помню, выматерился сквозь сон и послал шутника куда подальше. Перевернулся на другой бок, но дрему, как рукой сняло. Не могу понять, что не так. Башка чумная. Стучат, как над ухом. Аж голова побаливать начала. Встал, подошел к окну, зло отдернул штору и хотел гаду кулаком погрозить, а потом дошло, что уже, как два года, на четвертом этаже живу. Бывало, когда на первом обитал, до размена, стучали идиоты в стекла. Пошалить. А тут прямо обмер. За окном, конечно, никого. А стук продолжается! Из глубины комнаты. Холодом так окатило, как в прорубь прыгнул. Стою у окна и оглянуться боюсь. Там зеркало у стены старинное. Светланка с собой привезла, говорит бабкино. В кованой раме, овальное, на подставке. Мне-то пофиг, мебели немного, место есть поставить. К тому же была мысля загнать, как антиквариат, поэтому возражать против «приданного» не стал. А тут стучит оттуда, будто есть там кто! Настойчиво. Требовательно. В странном леденящем душу ритме. Сразу понял, что добро по ночам в дом ломиться из зазеркалья не будет. Почему-то Вия вспомнил. Помнишь персонажа Гоголевского? Чудо-юдо, которое просило веки поднять. Его представил, стоящим в глубине зеркала, так испугался, что вылетел из комнаты, не оглядываясь. Как ночь коротал, отдельная песня. Хмель выветрился к рассвету весь. Стуки только в шесть утра прекратились. — А ты уверен, что тебе с бодуна не померещилось? — Сначала так и подумал, когда рассвело и страхи отступили. Реально решил, что все, здравствуй «белочка»! А хрен там. На следующую ночь опять повторилось. Хорошо, хватило ума в большой комнате лечь на диване. Что-то сдрейфил снова перед зеркальцем ночь коротать. Беда только дверь в спальню не закрыл. Стук доносился отчетливо и заставлял волоски на теле ходить ходуном. Я встал и включил везде свет. Набрался смелости и протянул руку в злосчастную комнату, чтобы зажечь и там. Щелкнул выключателем, но темнота не рассеялась. Лампочка просто не загорелась! Отдернул руку, как обжегся. Зажмурился и наощупь захлопнул дверь. Шкурой чувствовал, что в зеркало смотреть нельзя, пока там кто-то стоит и стучится. Это, как Вий. Посмотришь в его зеньки стеклянные и капец. Со светом стало поспокойнее, хотя от стучания все равно пробирало. Помню, бухло осталось. Сразу допил и полегчало. Хотел телек включить, чтоб заглушить чертовы звуки, но он не включился. Даже старенькое радио! Одни помехи. Сижу, настраиваю, а в шуршании, как шепот. Слов не различаю, но мерзко так стало. Жутко. Выключил и забросил подальше. До утра еле дотянул и решил из хаты свалить. К знакомому в соседний подъезд. Нормальный мужик, Сергеич. Ты видел его, на днюхе у меня был. Всегда спиртягой поделится и продаст по дешевке. У него жена на пивном заводе работает. Повезло, да? Правда, страшная, как смертный грех. Ну, ясно же, за что ее терпит! Так вот, перебрался к Сергеичу, объяснив, что ремонт собираюсь делать. Он мужик простой, поверил. Я ж обрадовался! Наконец отосплюсь. Хрен там! Как смеркаться начало, стало одолевать беспокойство. Место себе не нахожу, вот как шило в заднице! Все мысли о хате. Пожар там видится, хренотень всякая, вроде, что воры залезли. По-идее бы, наплевать, пусть «антиквариат» тырят, но нет, поднимаюсь и иду к двери. Понимаю, что глупость делаю, но остановить порыв не могу. Сергеич спрашивает: «Ты куда?» Отвечаю сухо: «Надо», как вот не сам говорю, а губы! Жуткое чувство. Затем возвращаюсь в свою хату. Ощущаю спокойствие. Хочется сесть и остаться навсегда. Понимаю, что не хочу, но сижу на диване и ничего не могу с собой поделать! Оцепенение отпустило, когда опять начались эти стуки. Ровно в полночь. Я сразу попытался уйти, но не тут-то было! Подошел к входной двери и, как в ступор впал! Стою и не могу шага вперед сделать. Часа два точно простоял, не в силах выйти, но страшась вернуться обратно в зал. Все же устал и сдался. На ватных ногах направился, только не в комнату, а на кухню. Сел за стол и просидел до рассвета. Вообще ни о чем не думая. Зато после понял, как зомби себя чувствуют. — И это все на трезвую голову? — не верит слушатель. — Тогда еще не совсем. Как рассвело, снова сделал попытку выйти из квартиры, и это удалось! Тогда понял, что проклятие сильно только во тьме. А то, что это проклятие, не сомневаюсь, ибо направлено на меня! На радостях, что свободен снова купил бухла. Потом приняв на грудь, опять решил, что кажется. Сам обсмеял свои страхи. Но к зеркалу подойти не решился. Вернулся домой, а ночью все повторилось. Ровно с полуночи до девяти. А иногда до шести. На каждый третий день до девяти, в остальные до шести утра, вот так почему-то. Тогда решил не пить, подумав, что это привет от «белочки». Но нет, даже спустя пять дней, сводящие с ума постукивания из зеркала не прекратились! Я начал думать, да и думаю до сих пор, что сошел с ума. — А чего к врачу не пошел? — Да не знаю. Ждал пока само пройдет. — И не прошло? — Нет, — качаю удрученно головой. — Я даже за батюшкой ходил! Плюнул на самогон, что хотел купить, когда дядя Толя нагонит свеженького, и заплатил попу за очищение квартиры. Пришел такой солидный, походил, кадилом помахал, молитвы почитал. В комнате проклятой был. Я его снаружи ожидал. Батюшка сказал, что освятил там все. Зеркало святой водой сбрызнул. Ничего пугающего не заметил, только сказал, что вещь очень старая и, должно быть, дорогая. Тогда предложил батюшке взять ее в подарок. Почему-то поспешно отказался и сразу ушел. Я уж обрадовался, что все! Изгнали нечистую силу. Но не тут-то было. В полночь снова раздались чертовы стуки. Я опять не спал. Это было пыткой. Проклял того батюшку. Мне очень совестно, но я даже Диаволу помолился, чтоб от своих козней избавил, но и тут эффекта ноль! — А если галлюцинации слуховые? — Строго по времени? Не верю. Никогда ими не страдал! Это зеркало проклятущее! Светка с мамкой своей на меня через него порчу заслали! Я им сколько раз дозвониться пытался и не могу! На работу забил, потому что все равно из хаты утром не выйти. На выпивон плюнул, потому что вдруг «белочка» посетила. Решил перетерпеть и подождать, когда само прекратится. Но оно не заканчивается! Притерпелся немного. Жутко, конечно, но оно же не вылазит. А два дня назад оно царапать стекло начало. Звук премерзкий. Сразу понял, что у него когти. Это нечисть какая-то! Может сам Диавол. — Да, дела… А чего от тебя Диаволу-то надо? — Не знаю и знать не хочу! А вот вчера стуки ритм поменяли. Тебе набрал, потому что, капец, как страшно стало. Оно буквально ломится, разбить стекло пытается! А ты не приехал. Я чуть со страху не сдох! Сегодня уже двенадцатые сутки, как меня нечисть с ума сводит. Славик, если ты меня не заберешь отсюда, я на себя руки наложу. Не могу терпеть больше.