Стук

— Да ты погоди панику разводить! Не надо тут «мокрое» дело устраивать. Заберу тебя, успокойся. Сеструха на курорт укатила, ее хата пустует, можешь там пожить. Она ключи мне оставила, чтоб последил за порядком. Могу тебя пустить, только ты балаган не устраивай, посуду не бей и бухай не сильно, а то выгоню. — Без проблем! — радуюсь. — Ты же спаситель мой, Славушка! Век должником буду! Улыбаюсь, а потом резко грустнею, вспомнив, что до рассвета покинуть проклятую квартиру не смогу. — Только мне до утра не выйти, — жалуюсь. — Ты ведь посидишь со мной? — Всю ночь? — поражается товарищ. — Да меня Ксюха прибьет! Скажет, что с тобой бухал. Или начнет обвинять в измене. Ревнивая, ужас просто! Иногда даже льстит. Очень меня ценит. Но на всю ночь не могу. Часика два-три посижу точно. Сползаю с табуретки, услышав настолько кошмарную новость. Приземляюсь на колени, подползаю к товарищу, хватаю трясущимися пальцами за штанины и умоляюще смотрю в глаза. — Славушка, только не уходи! С ума сойду, руки наложу! Родненький, так страшно мне! Спаси, помоги! Все что хочешь сделаю, только не уходи! Глаза приятеля расширяются от удивления и испуга. — Да, что с тобой? — встряхивает за плечи. — Ты никогда размазней не был! Не узнаю тебя! Пытается поднять с колен, но я не собираюсь вставать. Унизительно утыкаюсь лбом ему в ноги и… плачу. Славка замирает. Чувствую, поражен моим поведением. Сам в шоке. Но сделать ничего не могу. Реву, как баба. Потому что знаю, если он уйдет, до рассвета не доживу. Это моя последняя ночь. Каким-то проклятым шестым чувством чую. — Успокойся, Витя, — гладит по голове, как маленького. — Все хорошо. Я тебя с собой сегодня заберу. На такси доедем. Знал бы, что пить не будем, на машине бы приехал. Давай, вставай, одевайся, сейчас такси вызову. — Не могу выйти! — всхлипываю. — Никак не могу! Хата не пущает! У-у-у… — Быть не может! — не верит, но в голосе мелькает тревога, а не насмешка. — Надо проверить. Пошли к выходу! Встает и тянет меня вверх за плечи, предлагая подняться. — С ума сошел? — стираю ладонями слезинки со щек. — Оно не выпустит, говорю же! — Вставай, Витька! Эксперимент проведем. — Почему на слово не веришь? — возмущаюсь, наконец принимая вертикальное положение. — Это такое чувство неприятное, стоишь и шага сделать не можешь, как будто волю отрубили. Не хочу снова испытать! — Слезы, отставить! — приказывает командирским тоном. — До двери шагом марш! Раз-два! Невольно вспоминаю армию и повинуюсь. Была не была… Славка топает позади, буквально подталкивает в спину, чтоб не дезертировал. Линолеум здесь холоднее, чем в коридоре. Давно пора поменять дверь. У всех уже давно железные стоят. Но все как-то денег не находится. Под стопами ощущаю песчинки. Пол подмести тоже бы не помешало, но не мужицкое это дело. Надо будет, когда с зеркалом разберусь, Иришке позвонить. Может, простит, вспомнит, откликнется. Ловлю себя на мысли, что раз о противоположном поле размышлять начинаю, значит дела в гору пошли. Пока Славки не было, думал о петле. Вот она дверь. В шаге. Крашенная в темно-оранжевый, облупившаяся. Такая всех покупателей распугает. Что-то не о том думаю. — Открывай! — бодро приказывает приятель, направив мысли в верном направлении. Страшно. Не хочу ощутить себя снова попавшим в незримый и густой студень. Или паутину потустороннего паука. — Витька, сколько тупить-то будешь? — не выдерживает Славик, видя, как медлю. — Сейчас, командир. Будет сделано. Тяжко вздыхаю и отпираю дверь. Руки снова дрожат, как у припадочного. Славик это точно заметит. Хорошо, промолчал. Открываю дверь. Взгляду предстает полутемный подъезд. Какой-то урод опять вывернул лампочку. Свет есть только этажом ниже. Металлические двери соседей, почему-то напоминают гробовые крышки. Ассоциация не добавляет оптимизма. — Ну? — торопят сзади. — Или вытолкну. — Не надо! — пугаюсь, не представляя, что сделает со мною проклятие, если в него так грубо вмешаться. — Я босиком. — А тапки где? — В комнате остались. Маленькой. — Давай, принесу? — Нет! — взвизгиваю. — Там зеркало! Я их больше не надену. — Ладно-ладно, успокойся, — кладет ладонь на плечо. — А теперь шаг вперед. Можешь, кроссовки одеть. — У них подошва треснула. Я сейчас в ботинках хожу, — поясняю, боясь сдвинуться с места. — Ты выходить будешь или нет? — злиться товарищ. — Да-да! Сейчас. Раз, два, — зажмуриваюсь, поднимаю ногу. — Три… Делаю шаг, ожидая, что останусь на месте. Или грянет гром и произойдет конец света. Но ничего жуткого не случается. Нога свободно перемещается за порог, и я оказываюсь на лестничной площадке. — Получилось! — радуюсь, как ребенок, так же широко улыбаясь. — Я вышел! Славик, я свободен! Какое счастье! Ты снял с меня проклятье! Хочешь, сейчас расцелую? — Ой, без этого обойдусь! — отмахивается, улыбаясь. — Давай, заходи и одевайся. Потом поедем ко мне. Прежде, чем в жилье сестры переселять, тебя помыть надо. Смотрю на проем в жуткую квартиру. — Боюсь, — признаюсь. — Если зайду, то вдруг не выйду? Парень просто хлопает себя по бедрам и осуждающе качает головой. — Кончай, детский сад, Витек. Пить надо в меру. — Да я не пил! — возмущаюсь. — Больше недели точно. Ну разве не видно, что я трезвый? — Ладно, вижу. Заходи, давай и собирайся. Ноги на плитке уже порядком замерзли. Коврик у двери давно куда-то пропал, а новый купить постоянно забываю. Тяжко вздыхаю и возвращаюсь в злополучную квартиру. Немного успокаиваюсь. Друг придал уверенности. — Может ты прав: пора завязывать, — прикрываю дверь. — Светка предлагала закодироваться, но я ее послал. Жизнь трезвенником скучна. А теперь думаю иначе. В ней «белочек» меньше. Вытираю стопы о голени перед тем, как покинуть прихожую. Где же джинсы? Совершенно не помню, куда кинул. В прихожей нет точно, остается зал. Набираюсь решимости и открываю дверь в комнату. Тук-тук. — Можешь стучать дальше, — говорю. — В одиночестве. Показываю средний палец в сторону спальни, где предположительно стоит антиквариат. — Ты с кем там разговариваешь? — интересуется друг. — С моей милой «белочкой». Еще точнее прощаюсь. Оглядываю темно-коричневый диван. Искомого нет. Матерясь про себя, подхожу, забираюсь на него, скривившись от скрипа подушек. Заглядываю за спинку. Вижу две упаковки из-под чипсов на полу и несколько жестянок из-под пива. Диван стоит перпендикулярно углу, чтобы удобнее было смотреть телевизор на средней полке стенки. Если честно, где диван только не стоял, потому что кресла еще в позапрошлом году за ящик водки загнал, а эта рухлядь никому не нужна. Джинсов там тоже нет. — Вить, а Матильда где? Помню, как не приду, все у ног крутится, то ли ластится, то ли жратвы просит. При упоминании о питомице замираю и перекрещиваюсь. — Самоубилась, — отвечаю с горечью. — Как? — поражается друг и входит в проем комнаты. — Кошки же вроде не умеют! — Эта умная чересчур, нашла способ. — Голодом заморил? — Нет, конечно! — поворачиваюсь. — Мы из одной тарелки, можно сказать, ели. Сам не понимаю, как произошло. Она у меня домашняя. Не выпускал ее во двор, чтоб в подоле не принесла. Ты же знаешь, я люблю животных, топить не могу. А она, как начни на улицу проситься за день до отъезда бывшей. Дверь входную дерет и орет дурниной! Никогда такого не было, даже по весне. Подумал, ей воздержание в голову ударило. Не выпустил, а сейчас жалею. Потому что Матильда в форточку сиганула на кухне. Часто открытой оставляю, чтобы проветривать: вытяжка фигово тянет. На асфальт приземлилась. Насмерть расшиблась, бедолага. Я ее целый день оплакивал. Похоронил в парке за дорогой. — Сочувствую. Может реально без кота с ума сошла? Секс такая вещь, что без него и люди не могут. Киваю, вздохнув. — Ты прав, наверное. А я все на чертовщину валил, типа почувствовала, предвидела… Что-то джинсы свои найти не могу. Вновь оглядываю комнату. Друг следует моему примеру. — Ух! — останавливает взгляд на груде бутылок у батареи. — Шикарно погулял! Хоть бы друзей вспомнил. — Да, это старье! — отмахиваюсь. — Все никак сдать не соберусь. Месяца три уж копятся. Если джинсов нет в зале, значит они в другой комнате. А что, если в спальне? Вдруг оно их утащило, пока беседовал с другом? Холодею. Тук. Нет, если оно стучит, значит еще за стеклом. Даже, если и уперло, я туда не пойду. Отсюда и без штанов уйду, если понадобится. Нет, все же где их снял? Там, где сплю. Точно! Топаю в кухню, пройдя мимо товарища. Вдруг Славка ловит за плечо, останавливая. — Стоп! Ты чего с висками сделал? Все никак не пойму. Покрасил? — А? — замираю. - Нет. Я и мылся-то когда не помню. А что? — Светлее стали, — проводит пальцем. — Подожди… Ты что поседел? Выпускает мое плечо и смотрит так, словно впервые видит. — Правда? — пугаюсь, провожу пальцами по волосам. — Сильно? А то все зеркала выкинул, не посмотреться. Да и не собираюсь, если честно. — Не очень. Так, проседь. Для тридцатника вполне пойдет. Даже благородства придаст. Ты что, реально так испугался? — До одури! Просто ты пришел и отпустило. Немного. — Может, в больницу поедем? — в голосе явная тревога. — Нет! Я здоров. Просто отлежусь и буду, как огурчик. Правда! — жестикулирую, показывая, что все будет отлично, а потом добавляю. — Не хочу, чтобы меня на учет в дурку поставили. Хватит и того, что у «мусоров» состою. Направляюсь к кухне все еще не веря, что реально поседел. Офигеть! Неужели всерьез так накрыло? Точно персонажем «Вия» становлюсь! Жуть. Валить надо, пока весь серебром не покрылся. Так, куда же джинсы делись? Обхожу стол, холодильник, отставляю к стене табурет. Нет нигде моих родненьких. Вот же нечистая сила! Растеряно чешу голову. Вдруг замечаю полоску синей джинсовой ткани, проглядывающей в рулоне матраса. — А! Вот вы куда спрятались. Разворачиваю «слоеный пирог» и высвобождаю искомое. Помялись слегка, ну да ладно. — Нашел! — радостно сообщаю товарищу, стягивая домашние тренировки. Прислушиваюсь, замерев. Тишина. Тук-тук. На грани слуха. Почти стук сердца. Становится не по себе. — Слав? — зову в коридор. Никакого ответа. Нервно сглатываю. Появляется мысль выйти и посмотреть, но понимаю, что без штанов буду выглядеть не по-геройски. Сажусь на табурет и поспешно натягиваю джинсы. Встаю, застегиваясь. — Славик? Чего затихарился? — не выдерживаю. — Да тута я, — отвечает. — Прислушивался просто. У тебя всерьез стучит что-то в дальней комнате. Леденею. А я уж поверил, что сдружился с «белочкой». Выхожу. Друг так же стоит в проеме зала. Сразу отпускает. Не ушел. Не исчез. — Точно? — переспрашиваю, чувствуя, как губы начинают дрожать. — Вроде, да. А я уж подумал, у тебя галлюцинации на алкогольной почве. — Говорил же: не пью! — Верю. Только ты уверен, что это зеркало? — Из зеркала, — уточняю. — Зуб даю! Тук-тук. Как назло громче, словно нечистый понял, что его рассекретили и можно не таится. Вздрагиваю. — Пойдем отсюда, Славик, — прошу. — Не будем это компрометировать. Кажется, оно настойчивее стучать стало. — Сходим, посмотрим? — вдруг предлагает. Чуть в обморок от предложения не грохаюсь. — С дуба рухнул?! — поражаюсь, чувствуя, как меж лопаток бежит табун мурашек. — А если там что-то страшное? Выскочит и схарчит! — Да, ладно тебе сгущать краски! — усмехается. — А если это ветка по стеклу стучит, а ты себя до паранойи доводишь? — Не ветка, Слав, — качаю головой. — Точно. Потому что по времени. Только ночью. Если бы была ветка, то стучала бы целый день! Тук. — И не в таком выверенном ритме, а хаотично! — продолжаю. — К тому же у моих окон деревьев нет. — Ладно, может не ветка, — вновь прислушивается и хмурится. — А если батарея протекает? — Это не звук капель! Было бы не так слышно. К тому же за столько дней, я бы уже захлебнулся. Или трубу окончательно прорвало. Да и было бы круглые сутки. К тому же звук вон от того угла. Указываю пальцем на стену, противоположную окну, как раз туда, где стоит проклятое зеркало. — По мне так стучание просто раздается, — пожимает плечами. — Не могу точно установить его местонахождение. — А! Это у тебя просто уши не настроились. Мои уж падение иголки расслышат! Зуб даю, точно не от окна стук! И не от батареи. — А если это по ней самой стучат? — предполагает. — Ремонтируют, например. — Ага. Ночью, — хихикаю. — На протяжении почти двух недель. Да за это время можно было все батареи в доме поменять! — Ладно, — задумчиво трет переносицу. — А если просто так стучат? В шутку или нарочно. Мало ли у кого с головой проблемы! — Когда всем спать положено, да? — хмыкаю. — И никто из жильцов не возмутился за столько время. — А ты всех опросил? — наклоняется. — Нет! — развожу руками, отстраняясь. — Зачем? Это же из зеркала! Вздыхает, возведя очи к небесам, будто я идиот конченый. — А ты уверен? — снова спрашивает. — Да! — тыкаю его в грудь пальцем, злясь на непонимание очевидного. — Потому что это стук по стеклу! А не по железу. По батарее он гулкий будет, более низкий. Ну, чего ты споришь? Прислушайся! Тук-тук. — Ага, — кивает. — Вроде на стекло похоже. Только дребезжания нет. Чистый довольно. — Да! Рама-то плотная. И подставка у зеркала массивная. — По мне так от окна звук идет! — указывает рукой совсем в ином направлении. — Вдруг над тобой подшучивают? — Кто? — кручу пальцем у виска. — Четвертый этаж! — Да я имел ввиду соседей сверху, — поясняет. — У них дети есть? — Нету. Вообще никого. Дедуля там живет. Ему лет девяносто уже. Любит про Великую Отечественную рассказывать, как воевал, как в плен к немцам попал, как сбежал… Он из квартиры вообще не вылезает, ему внучка соседки за продуктами бегает. Не будет он по батарее ночью стучать! — Я окно имел ввиду, — уточняет. — Что окно? Я тебя вообще не понимаю! Чтоб в него постучать надо пожарную лестницу! — Да ты воображение включи! — возмущается. — Можно же веревочку с грузиком спустить к твоему стеклу с этажа выше, привязать за трубу или в раму гвоздем вбить. Когда ветер раскачает… гайку, например, она станет по окну стучать. Понимаешь? — Это детский сад, а там старик живет! — отрицаю. — Он не будет такими глупостями заниматься! — Что старый, что малый, вдруг ему больше заняться нечем? — Как на ночь мне гайку к окну подвешивать? Не смеши меня! Я стоял у окна. Не было там гайки! Ничего не было. Двор. Улица. Фонарь. Все! — А если у него маразм? — продолжает настаивать. Упрямство дурная черта. — Это у тебя маразм, — злюсь. — Это чертово зеркало! Точнее… мне кажется, стучит вообще не человек. — А кто? Диавол? Да нужен ты ему! Домовой, бабайка, полтергейст… Кто там у нас еще? Бугимэн? — Бугимэн не местный, остальное — все может быть. — Ты в это веришь? — Я всегда верил что-то есть. И вот оно дало о себе знать! — А если у этого вполне обычное объяснение? Например, у соседа сверху прорвало трубу и вода протекает и капает прямо на зеркало. А дальше алкоголь и твое воображение. Ну? — Да из зеркало это! Вот побожиться что ли? Мамой поклясться? Как тебе доказать, что я не лгу? — Пойти и посмотреть. — Чокнулся! — пугаюсь и холодею. — Туда нельзя входить! — Почему? — Там что-то злое. Оно заманивает стуком! Оно притаилось. Оно ждет. Или хочет выбраться, разбить стекло и… — Сожрать? Ему что в своем мире еды мало? — Я не знаю! Ну, чего пристал? Есть вещи, которые нельзя объяснить. А есть такие, которыми интересоваться не нужно. За стенкой именно одно из них. — Вообще не понимаю, развели гадание на кофейной гуще, — пожимает плечами Славик. — Пошли, вместе посмотрим? Включим свет и все увидим. Уверен ничего там… — Не загорится! — перебиваю. — Тьма лампочку пожрала! Из зеркала. Там постоянно темно. Даже днем. В щели под дверью не замечал дневного света. — Просто шторы задернуты, — парирует, но былой уверенности уже нет. — Одна точно задернута, а вот вторая — открыта. Ладно, надоело тут торчать. Пошли отсюда. Пожалуйста! — Вот ты мужик или нет? Я бы на твоем месте сразу разобрался и не парился. — Но ты не на моем! А я боюсь. Я трус. Тряпка, — озвучиваю его намек без самобичевания. — Идиот и жалкий тип, который просто хочет убраться отсюда подальше, потому что нутром чует: здесь очень паршивое место. — Давай, я посмотрю? — предлагает. — Даже не думай! — выпаливаю и хватаю за руку, предчувствуя крайне недоброе. - Все. Уломал. Вернемся сюда днем и посмотрим. Но только не ночью! Только не сейчас! — Хорошо. Только я не думаю, что это кто-то в зеркале. Как там жить? Оно же плоское! — Могу его тебе подарить, раз ты такой непуганый, — злюсь, толкая товарища в прихожую. — Увезешь к себе и вместо ходиков ночами слушать будешь. — Да зачем оно мне? После, как жена мебель из своей квартиры привезла, нам и развернуться негде! Я бы сам тебе подарить мог… — Ну и в чем проблема? — перебиваю. — Все решили. Пошли отсюда. — Хорошо, — сдается. — Лесом эти «туки». Завтра посмотрим на твою «белочку». Пусть дальше по стеклу прыгает, а меня уже жена ждет. Приеду, задастся извечной дилеммой бухой муженек или нет. — А ты трезв, как стеклышко. Во, удивится, да? — смеюсь, направляясь к вешалке в предвкушении, что сейчас покину зону заточения. — Это точно. Ей вообще не нравится, что с тобой общаюсь, — сетует, одевая обувь. — Но я разве виноват, что ты мой школьный товарищ? — Если бы бабы дружили, как мы, они бы нас лучше понимали, — замечаю, натягивая куртку. — Погоди! — поворачивается. — Закуску на кухне оставил. Надо бы забрать, а я уже обулся. — А там что? — Кальмаров вяленых купил, да сухариков со вкусом шашлычка. Думал, пивом угостишь. — Извини. Сам не свой просто. Ты же знаешь, я гостеприимнее. Оставь. Не испортятся. Завтра заберем. — Ты прав, — снимает пальто с вешалки и одевается. — Значит, отчаливаем. Сую ноги в ботинки, наскоро зашнуровываю. Поправляю куртку и отпираю дверь. Выхожу на площадку. Уф, свобода! Может взаправду все привиделось? — Свет выключать? — интересуется друг. — Не. Пусть горит. Так спокойнее. — Как знаешь. Секунда, другая. Не выходит. Ожидание затягивается. Напрягает. — Ты что так долго? — не выдерживаю. — Забыл чего? Молчит. — Слава? — заглядываю в хату. Стоит белый, как мел. Глаза широкие, как призрака увидел. Пугаюсь сам, ощутив, что произошло нечто страшное. Оно выбралось?! — Что не так? — выдыхаю с часто бьющимся сердцем. — Вить, у меня нога не поднимается, — жалуется, чуть не плача. — Ш-шагнуть не могу. — Почему? — спрашиваю, но кажется уже понимаю случившееся, покрываясь холодным потом. — В-вить, меня кажется квартира не отпускает!