Песочный человек Дженсен Эклз
16 марта 2016 г., 02:11
1. Песочный человек* Дженсен Эклз.
Каждое утро мы делаем выбор: забыть свой сон или жить в нем. К.Мэзер
Мир за стеклом иллюминатора опрокинулся вниз, и самолет плавно начал набирать высоту. Джаред заерзал в кресле, устраиваясь поудобнее. Знойный Техас оставался позади, а где-то впереди в сырой дымке его снова ждала дождливая Канада. Он рассеянно покрутил в пальцах блокнотный листок, незаметно превращая его в незамысловатую бумажную фигурку сказочного зверька. Это успокаивало. Несмотря на глубинную нелюбовь к полетам, процесс взлета, тем не менее, вызывал у Джареда первобытное состояние страха и восторга одновременно. Невольная дрожь в момент, когда огромная железная птица, увеличивая скорость, вдруг отрывается от земли, картинка в иллюминаторе, резко уходящая куда-то под ноги, подкатывающий к горлу комок и нарастающий гул в ушах — все это не становилось для него привычкой даже сейчас, когда перелеты из приключения превратились просто в рабочую необходимость. Взлет дарил иллюзию непрерывного движения, жизненного рывка, словно из застоялой рутины у него появился шанс вырваться и мчаться вперед, в неизвестность. В процессе полета это чувство постепенно сходило на нет, и хотелось просто поспать. Ему теперь все время хотелось спать — то ли хроническое недосыпание из-за работы (съемки третьего сезона двигались как-то слишком уж бурно и неоднозначно), то ли просто необъяснимая усталость, но в течение дня Падалеки не раз и не два будили прямо на площадке. Хандра и усталость. В последнее время эти два невидимых спутника определяют джаредово существование. Как и почему — ему до смерти не хочется копаться в собственном подсознании. Одно он знает точно — всему и всегда есть причины. Вот только легче от этого знания не становится. И поэтому Джаред предпочитает оставлять все как есть и включает бессмертный принцип Скарлетт О’Хара: «Я подумаю об этом завтра». И пока принцип срабатывает хотя бы ненадолго, Джаред Тристан Падалеки — звезда сериалов, душа компании, любимец публики и просто человек-с-большим-открытым-сердцем — мыслит, чувствует, двигается, существует и купает окружающих в своем личном океане позитива. Год за годом, день за днем. И с виду все просто замечательно, ведь он — человек-праздник. Вот только по вечерам, когда за ним закрывается дверь его спальни, собаки давно оккупировали диван внизу, в гостиной, а где-то в другой половине дома давно и мирно похрапывает друг и коллега, он остается один на один с темнотой вокруг. С темнотой внутри. И вот тогда — страшно. И муторно от мысли о новом рассвете и новом дне, виски терзает ноющая пульсирующая боль. Вот тогда Джаред, измученный этой болью, обхватывает себя за плечи, сворачивается в клубок на самом краешке огромной кровати и тихо воет в подушку. От бессилия, от того, как пусто внутри, оттого, что не может понять, зачем это все вокруг. И сил прекратить эту тихую истерику уже не остается. Ему так хочется, чтобы настало утро. Ему невыносимо, что это утро снова настанет. Откинувшись, наконец, в кресле, Джаред закрывает глаза. Медленно, но верно исколотый болью висок отпускает, мысли начинают течь плавно, размеренно, постепенно погружая сознание в долгожданный благословенный сон… Руки. Чаще всего в хорошем сне перед его глазами возникают эти руки — сильные, тренированные, мускулистые, перевитые венами: золотисто-песочные плечи, предплечья, покрытые жесткими солнечными волосками, и неожиданно мягкие, изящные в своей природной аккуратности кисти. От их вида внутри разливается тепло, заполняя радостным ожиданием каждую клеточку, словно сосуд водой. Пока они рядом — он не упадет. Голова ясная и легкая, чуть отдающая нетерпеливым гудением где-то в районе затылка. А губы даже покалывает от переизбытка невысказанной нежности. Ожидание счастья. Сны снились Джареду всегда, сколько он себя помнил. Веселые, грустные, страшные, возбуждающие — любые из них позволяли почувствовать себя выспавшимся и отдохнувшим. И настолько к ним привык, что даже отмечал те ночи, когда ему ничего не снилось, и поутру в душе ворочалось что-то тяжелое, серое, отдающее пустотой и безысходностью. Лучше уж вообще не засыпать. А главное — он никогда их не запоминал, но всегда знал точно, что видел сон — утром переполняло ощущение света и полета. Иногда Джаред почти верил в теорию о том, что сны — это наша энергетическая подпитка. Этакая космическая заправка. Заряд жизни и радости для солнечного Джея на целый божий день. И так было. До определенного момента. Но два года назад все изменилось. И Падалеки смутно догадывался о причинах этих перемен. Новый проект, новый сериал, новый герой. И новый партнер. Погибель души по имени Дженсен Эклз. …Руки двигаются, осторожно и легко касаясь, пробегая невесомыми теплыми пальцами по спине, плечам, шее. Забавно лохматят разметавшиеся пряди волос, незаметно поглаживая. И вдруг замирают в дюйме от лица. И так нестерпимо хочется почувствовать уже это прикосновение — прохладная, немного шершавая ладонь прижимается к щеке, большим пальцем чуть потирает ямочку. Но еще больше хочется услышать голос. Низкий, глуховатый и немного тягучий тембр с едва уловимой хрипотцой на согласных. Веселый, хохочущий, расстроенный, недовольный, злой, похмельно-глуповатый, громогласный и шепчущий, спокойный, рассудительный, властный, заботливый — любой. Просто слышать. Просто рядом. Они практически сразу стали неразлучны, несмотря на то что открытый, жизнерадостный, «сплошной позитивщик» Джаред был полной противоположностью Дженсену — парню с лицом античного бога и столь же неземной молчаливой улыбкой. Про них твердили — первозданная химия. А главный босс Эрик во всеуслышание талдычил: «Парни, да вы просто гении! Сумели так быстро и качественно завязать на себе все это долбаное шоу. Или нет — это я гений! Потому как со всех необъятных просторов нашей цветущей американской родины именно я сумел накопать двух космически обаятельных техасцев. Так что, Дженсен, продолжай оставаться красивой лапочкой, а ты, Джаред, просто будь самим собой, громким и солнечным. Свети нам, Падалеки!». Обычно эти слова звучали в конце съемочного дня, со временем вызывая смешки у ассистентов и костюмеров, а потом и сомнительные покашливания и подозрительные взгляды всего обслуживающего персонала съемочной площадки. Сны пришли позже, когда Джаред вовсю снимался во втором сезоне, а Эклз как раз переехал жить к Падалеки. Пришли вместе с призрачными, пугающими и будоражащими одновременно мыслями и чувствами. А что если… Сны стали яркими. Пугающе ясными и четкими до боли в глазах. И он их помнил, все до единого. Мысленно греша на всех сновиденческих богов, мол, они чем-то не тем посыпают его спящие мозги. Потому что все сны были об одном и том же — неизведанном и стыдном, затаившемся глубоко-глубоко у Джареда внутри, разнясь лишь окраской. Одни были светлыми и теплыми, нежными и спокойными, словно южное море под ярким полуденным солнцем. В них всегда все было хорошо, ощущалась забота и любовь. В таких снах всегда был Дженсен. Джей быстро привык к таким снам и после тяжелого изматывающего съемочного дня ждал их с каким-то нервным детским нетерпением. Но были и другие сны. Наполненные серой вязкой виной и страхом, ожиданием чего-то огромно-чудовищного, ожиданием боли. И вот в такие ночи Падалеки просыпался в холодном поту, с криком, застрявшим в онемевшем от страха горле. Отдышавшись, он забивался в угол огромной кровати и молился всем богам. Чтобы больше не видеть ЭТИХ снов. Гул усиливается, и от него начинает побаливать голова. Картинка перед глазами внезапно подергивается мутью, и он пытается ухватить ускользающее сновидение за незримый хвост, он так хочет остаться здесь, в безопасности и спокойствии этих рук. Но сон расплывается и истаивает, исчезая совсем. И он, наконец, просыпается под звук заглушаемых двигателей. — Наш самолет совершил посадку в Международном аэропорте Ванкувера. Спасибо, что воспользовались услугами нашей авиакомпании. Джаред глубоко вздыхает, окончательно просыпаясь. Here we go. Добро пожаловать в реальность._________________
Ванкувер, октябрь 2007 Канада традиционно встречала его слезливой дождливой моросью, сырым пронизывающим ветром и стайкой фанатов прямо у входа в здание аэропорта: — Джаред! Это же Джаред! — O My God! Сэм! Сэм Винчестер! — Джаред, мы тебя обожае-е-е-ем! Фото, пожалуйста, можно фото? Интересно, Дженсен его опередил? Вроде рейс из Далласа задерживался. Повезло ему проскользнуть незамеченным? Вряд ли. До машины еще метров десять, и там топчется одна из его ассистенток на съемочной площадке — мелкая Келли Нокс (кстати, а какого черта она здесь делает?), высматривая его сквозь толпу прилетевших и встречающих, а сразу за ее спиной маячит человек-гора по имени Клиф Костерман. Один самый юркий парнишка в кислотно-зеленом свитере и нелепом шарфе сумел таки протиснуться поближе к автомобилю и весело проорал: — Джаред! Пару слов для нашего блога SuperVankuver. Вы приехали на съемки третьего сезона? Джаред все-таки приостановился и, обернувшись, ответил: — Конечно. Хочу поблагодарить всех фанатов. Без вашей поддержки третьего сезона бы точно не было. Парнишка не отставал: — Канада смогла стать для вас вторым домом? Как вы относитесь к местному климату? Не вгоняет ли вас дождь и холод в депрессию? Джаред на секунду прикрыл глаза. Депрессия. Колючее слово больно царапнуло по ушам. Они что, все сговорились? За последние полгода уже несколько человек настырно интересовались его душевными переживаниями. Мама и папа («С тобой все хорошо, сынок? Ты какой-то измотанный в последнее время») — ну, ладно, им можно, — близкие и родные люди, пара знакомых («Слышь, Джа, чего напрягся так, ты ни на что не подсел, приятель?») — этих сразу посылал с улыбкой в пеший тур по эротическим местам, даже Гиббс, штатный психолог на съемочной площадке, что-то там себе придумал и подозрительно часто интересовался здоровьем («Мистер Падалеки, как ваше самочувствие? Хотите об этом поговорить?»), за что за глаза был прозван Пожирателем Мозгов. И еще Эклз. Этот только внимательно всматривался в особо критичные моменты и молчал, изредка обеспокоенно поигрывая бровями. Наблюдательный сукин сын. И когда Джаред надолго замолкал или хмурился — незримо напрягался, словно ожидая от Падалеки чего-то внезапного и нехорошего. Да нормально он! Нор-маль-но. Просто усталость навалилась. Джаред только вздыхал про себя, надевал самую ослепительно-придурковатую улыбку, лез к Дженсену обниматься и тащил пить пиво. Что-что, а изображать безудержное веселье Падалеки умел идеально. Может, отчасти поэтому решил податься в актерство — ежедневное лицедейство дается легче, если считать это своей работой. Очнувшись от накативших мыслей, Джаред только открыл рот, чтобы ответить, как сзади раздалось звучное: — Что нам дождь и ветер? Мы снова здесь, мы снова с вами. А наш большой и жизнерадостный Джаред вполне способен заменить собой даже солнце! Не так ли? Знакомая ладонь, легко коснувшись напряженного плеча, ободряюще похлопала по спине. Джаред сглотнул незаметно, мысленно сосчитал до пяти, ослепительно улыбаясь, обернулся и уперся взглядом в смеющиеся зеленые глаза. Дженсен Эклз. Собственной персоной. Догнал таки, милый сердцу засранец. Улыбка стала еще шире, и Падалеки откликнулся: — Конечно! Буду с удовольствием светить на радость людям! Но только если Дженсен подержит надо мной мою солнечную корону. И снова ярко и обезоруживающе заулыбался. Оказывается, это гораздо легче делать, когда рука друга и партнера по съемкам успокаивающе поглаживает плечо. Где-то на краю восприятия девочки-фанатки, узрев в очередной раз эту его стоваттную улыбку, перешли на ультразвук, защелкали мобильниками и расплескались счастливой звуковой волной: — Дженсен! Дженсен тоже приехал! Джаред и Дженсен! Парни, мы любим ва-а-ас! Дженсен продолжил размахивать рукой, несильно подталкивая застывшего Падалеки в сторону машины. Черт, от этого взгляда, такого открытого и искреннего, его рот сам по себе расплылся в широченной глупейшей улыбке. Наконец, преодолев последний десяток шагов, Джаред сделал вид, что не заметил свирепого взгляда Келли, которая своим нервным переминанием с ноги на ногу напоминала испуганного пони, послал фанатам несколько воздушных поцелуев, приветственно кивнул Клифу, нырнул на заднее сиденье и закрыл глаза. В голове зашумело, снова противно закололо в правом виске. Мгновение спустя Дженсен плюхнулся рядом с ним. Не открывая глаз, Джаред мог точно сказать, как выглядит сейчас его друг: вот он смотрит вполоборота на Падалеки, по привычке рассеянно улыбаясь. Но Джаред ведь не открывает глаз, и тогда Дженсен хмурится, потирает пальцами бровь (он ее всегда трогает, когда нервничает), слегка покашливает, привлекая к себе внимания. Реакции — ноль. Затем следует то, чего Джаред ждет с плохо скрываемой сладкой дрожью, — прикосновение. Дженсен, осторожно похлопывая его по руке, обеспокоенно, и негромко (чтобы не слышала Келли) спрашивает: — Эй… Ты как, в порядке, приятель? Джей? Что-то случилось? Тепло пальцев и заботливый голос. То, что ему так необходимо. Теперь можно и ответить. Джаред открыл глаза. Машина неторопливо выехала с парковки и вырулила на шоссе. За окном замелькали, возникая и тут же исчезая, нечеткие, словно смазанные в серой дымке дождя, домики канадского пригорода. Подняв глаза на Эклза, Падалеки обнаружил, что тот все еще пристально всматривается в его лицо в ожидании ответа на вопрос. Джаред неслышно вздохнул и, слегка улыбнувшись, лишь кивнул, мол, все норм, старик. После чего обратился к Келли, которая сопела и ерзала на переднем сидении, то и дело поворачиваясь к парням, но заговорить с ними не торопилась. — Хей, Келли, ну давай вываливай уже. За что нам такой радужный прием с эскортом? Или ты решила, что Клиф один не справится с фанами? — сидевший за рулем Костерман скептически хмыкнул и молча поиграл бицепсом с витиеватой цветастой татуировкой. Без комментариев. Дженсен хохотнул, а Джаред продолжил: — Сама решила пистонов вставить или Эрик попросил? Ты ж прям клокочешь изнутри вся. Того и гляди вскипишь. Давай уже выплескивай, — Джаред потер переносицу и состроил скорбную мордочку, — мы готовы. Келли от возмущения пошла пятнами, издала свистяще-шипящий звук и, наконец, взорвалась: — Эскорт, блин! Да вам не эскорт, вам конвой нужен! Если уж свалили втихую на уикенд, так хотя бы трубку берите, когда шеф звонит! Тут такие дела назревают, а вы… Ты, Джаред, даже мои звонки игнорил внаглую, друг называется, — судя по всему, последний факт взволновал Нокс больше всего. Спустив пар в виде эмоциональной тирады, она обреченно вздохнула: — Хорошо хоть Дженсен уважительно относится к начальству. Сразу откликнулся и тебя, болвана, вызвонил. — Да ладно тебе, не злись. У Джея явно были веские причины уехать домой и на позывные не откликаться, — Дженсен встал на защиту друга. — Давай колись, что тут случилось за пару дней и что за тайны мадридского двора. Нокс тут же перешла на деловой тон: — В общем, назревает большой трындец. Забастовка сценаристов. У нас засада с концом сезона. Нюхом чую — доснимем еще семь-восемь серий и всё. Прикроют пока Крипкину лавочку. Так что, — она сделала театрально-трагическую паузу, — боюсь, что мы на финише, ребята. Падалеки увидел в зеркале, как округлились от удивления глаза Эклза — черт, он даже растерянный выглядел лучше всех — но не успел и рта раскрыть, как Эклз первым отреагировал на эту ни разу не хорошую новость: — Погоди, Кел, не части так. Это слухи или… — Или! — Нокс вдруг жалобно шмыгнула носом. Ну нравились ей эти парни, и работалось с ними так… жизнеутверждающе, что ли? — Эрик знает подробнее — еще расскажет вам. Потому и вызванивал всех на завтра. Хочет устроить мозговой штурм, что делать дальше. — А что он сможет сделать? — Дженсен устало откинулся на спинку сидения. — Концерт окончен — скрипки в печку. Свернет наш создатель лыжи и пойдет другой проект высиживать. А мы опять на вольные хлеба. Интересно, почему эту новость мне Эдди не сообщил? За каким хреном мне такой отстойный агент, а? Джара, ты там часом не в обмороке от известия? Вихрь паники и мыслей несся галопом по джаредовой черепушке: как же так? Третий сезон — и финал? Да быть того не может, они же сработались, сжились вместе. Два сезона отстояли, рейтинги до небес, «химичат» на конах вовсю. А Джаред даже перевыполнил план — успел влю… Эту несвоевременную мысль Падалеки резко оборвал. Не сейчас, а то совсем расклеится. Просто озвученный факт встал комом в горле — через несколько месяцев они разбегутся в разные стороны, разъедутся в поисках новой работы, новых друзей. И новой жизни. В которой уж точно не останется места для дурашливо-откровенных, порой кошмарно-занудных, а порой и странных, но всегда искренних и настоящих отношений двух сдружившихся парней. Черт! Ведь он даже попытаться не успеет что-либо изменить в их отношениях. Дурак-дебил-идиот клинический! И — что самое унизительное — трус, каких поискать. Джаред шумно задышал носом и опустил глаза, делая вид, что разглядывает карманы на джинсах. В виске опять противно закололо пульсирующей болью. Одновременно подташнивало и сильно тянуло в сон. Что-то очень это смахивало на паническую атаку, какой ее описывали в тонкой задрипанной книжке по психологии, которую на прошлой неделе ему торжественно «напочитать» вручил вездесущий Пожиратель Мозгов. А Джаред имел неосторожность ее пролистать на свою голову. Теперь вот нате-здрасьте — сам у себя симптомы находит, того и гляди диагноз нарисуется. Он украдкой взглянул на Эклза и вздрогнул, наткнувшись на внимательный встревоженный взгляд. Малодушно забегав глазами, Падалеки напоролся еще и на Келли — только она впилась в него глазами гневно и недовольно. И только тут осознал — в машине уже несколько минут царит напряженная тишина, только Костерман шумно и неодобрительно пыхтит за рулем, беззвучно матеря местных шумахеров. И все явно ждут, что неутомимый Джей разрядит атмосферу шуткой, жестом или очередным дурачеством, как умеет только он один. И, стиснув зубы, чтобы унять мерзко ворочающееся внутри, липкое и тошнотворное, непонятное чувство обреченности и потери, Джаред нацепил развеселую мину и, по-доброму скалясь, хлопнул Дженсена по плечу: — Да ладно тебе, старик, давай не будем расстраиваться. Завтра все узнаем. Актерская фортуна — та еще шлюха с юмором. Лично я хочу домой и спать, — Падалеки картинно зевнул, потягиваясь. — И вообще — что ни делается, все к лучшему, да? Последняя фраза прозвучала гораздо тише и как-то потерянно жалко. А может, Дженсену это просто показалось.____________
В дом Джаред влетел первым и, зашвырнув сумку в угол прихожей, в три прыжка добрался до любимого дивана в гостиной и с разбегу плюхнулся на него, прям мурлыкая от удовольствия. Спустя минут пять хлопнула входная дверь, прогрохотали шаги, раздался шорох снимаемой обуви. — Черт, как же я вымотался! Нокс пыталась напроситься в гости, я минут десять ее отваживал. Пообещал, что завтра с утра ты ее кофе угостишь. За все труды-переживания, так сказать. И, по-моему, ты ей нравишься, — Эклз устало вполз в гостиную. — Какая ж ты свинья, Джей! Смылся из машины — только пятки засверкали. А я? Джаред только довольно хрюкнул в ответ, лениво пошарил в кармане джинс и извлек на свет божий помятое оригами: — А тебе — зверушка в подарок. — На кой он мне сдался? Непонятно даже, что это. — Это муки моего творчества! Под названием «напиши-сложи-загадай». И все они — для тебя, дорогой друг, — с пафосом изрек Падалеки и засмеялся, — да садись ты уже. — Дом, милый дом, — Эклз иронично хмыкнул и плюхнулся в кресло рядом с диваном, — только тихо как-то, не хватает твоих лохматых монстров. Джаред лениво приоткрыл один глаз: — Завтра заберу своих малышей, еще взвоешь, что спать не дают и тапки слюнявят. — Когда это я против собак был? — Да всегда, Эклз! Вспомнить хотя бы первый день, когда ты ко мне только переехал — это ж надо! В три часа ночи Мистер Невозмутимость орал и бегал кругами по кухне, потому что ему, видите ли, ноги облизали! Тоже мне королева. Спасибо бы Сэди сказал — умыла забесплатно. Дженсен задохнулся от возмущения: — Я спал, а она меня за пятку куснула! Я чуть не обделался со страху! Джаред невозмутимо продолжил: — Ну и массаж стоп опять же. Надо бы с тебя оплату брать. За непредвиденные спа-процедуры. — Засранец ты, Падалеки! Они переглянулись — и синхронно расхохотались. — Вот чего мне не хватало в Сан-Антонио, Джен. Вот этих наших придурковатых пикировок, — Джаред вытер выступившие от смеха слезы. Эклз вдруг замолк, потом невесело хмыкнул и уже абсолютно серьезно сказал: — Ты думаешь, они, правда, нас закроют? Настроение резко упало до нуля и потянулось в минус. От мерзких мыслей о том, что скоро все закончится, разлетится вдребезги его уютное, пусть и иллюзорно-несбыточное, но все-таки счастье — в горле начал распухать мерзкий комок, в глазах защипало. Резко расхотелось разговаривать даже с Дженсеном. Сейчас бы спрятаться в спальне, забиться под одеяло и не вылезать лет этак тысячу. Может, тогда все образуется, и его отпустит эта гребаная необъяснимая тоска. Падалеки провел рукой по глазам. Но Дженсену сейчас тоже не по себе. А значит… — Да забей, приятель, — внутренне подобравшись, он бодро поднялся и начал рыться в багаже. — Не будем загоняться сегодня. Давай-ка лучше дернем за приезд. У меня там виски в сумке, коллекционный, отец подарил. Фильмец какой включим или игру посмотрим? И хмуро прожигавший взглядом обивку Дженсен улыбнулся. Еще бы: лучи позитива от Падалеки — запатентованное средство от печали и хандры.______________
Дно литровой бутыли стало видно как-то до обидного быстро. Они устроились на диване, развалившись и водрузив ноги на журнальный столик, и спорили, кто круче — Роберт Рэдфорд в «Трех днях Кондора» или Джин Хэкман во «Французском связном». — Да ты не понимаешь, старик, мало быть на экране просто крутым мачо, надо еще играть навылет. Вот Хэкман в этом плане — это, брат, потрясающий актер, это… Джаред, которому спорить по причине восхитительного и охренительного алкогольного опьянения попросту было уже влом, лениво кивал, соглашаясь. Комната давно плыла перед глазами, движения потеряли четкость и точность, слова вдруг стали труднопроизносимыми, и хотелось лишь глупо лыбиться, глядя на сидящую рядом мечту. А мечта рьяно жестикулировала и увлеченно что-то рассказывала и обдавала непередаваемо притягательным ароматом виски, парфюма и его самого. Дженсена Росса Эклза. Человека, который непостижимым образом влился в его, джаредову, жизнь, впаялся в работу, быт, проник в мысли и сны, намертво пророс в сердце. И от этого осознания становилось одновременно и радостно и страшно. Что-то неправильное было в изначалье. Что-то в голове не давало покоя по ночам, грызло где-то в груди смутными сомнениями. Он — рубаха-парень с мыслями-чувствами наружу, у него все замечательно: любимая работа, любимая девушка, отличный друг. Но в какой-то момент Падалеки вдруг понял: все происходящее с ним, вся его жизнь четко делится на «до» появления Дженсена и «после». Даже бедняжка Сэнди последние полгода маячит где-то на периферии восприятия, а ведь она хорошая. И если бы Джареда спросили — уверенно сказал бы, что из всех женщин он бы выбрал именно ее. Но вот если расширить границы выбора — шансов у нее не останется. Потому что, проснувшись как-то утром год назад, Падалеки со всей ясностью понял — из всех людей, окружавших его, он выбирает Дженсена. Осознал и перестал сопротивляться сам себе. Ведь это так просто — когда все твои ожидания и надежды сошлись в одном человеке. Словно последняя деталька огромного паззла встала на свое место и открыла полную абсолютной гармонии картину, прекрасную и невероятную. Вот оно: любимая работа, крепкая дружба, столь необходимое понимание и… неодолимое притяжение. И даже мысль, что оба натуралы (Джаред точно знает: кроме Дженсена никто из парней никогда не занимал в его мыслях и сердце столько места), перестала казаться нестыковкой. Он вообще не думал о них пока в сексуальном плане, шуточки и придуривания на конвенциях не в счет — это все для фанатов, радуются прозрачным намекам, как дети леденцам, ей-богу. Пускай. Только Дженсена это явно напрягает. Его пристальный взгляд и сжатые в полоску губы, когда Джаред отмачивает что-то вроде недопоцелуя или закидывает на него свои бесконечные ноги, или устраивает знаменитые «падалечьи обнимашки», говорят о многом. И даже наспех надетая улыбка не обманывает Джареда. Эклз явно не в восторге от поведения друга, но так уж и быть, терпит несмышленыша и даже иногда чутка подыгрывает. Что ж, пусть так. Главное у Падалеки уже есть — все эти похлопывания по плечу, крепкие объятия при встрече, сильное и искреннее рукопожатие, невидимая подпитка и поддержка словом и делом. Настоящая близость с человеком проявляется тогда, когда понимаешь, что вам уютно вместе не только говорить, но и молчать. И это уютное молчание — оно стоит дороже долгих бесед. Вечера на диване после изматывающего съемочного дня в полной мере это оправдывали. С Дженсеном так тепло и по-домашнему хорошо помолчать об одном. Вернее, все это у Джареда было. До сегодняшнего дня. До слов Келли Нокс. И, сидя в дымину пьяный, привалившись к теплому дженсенову плечу, слушая как тот говорит-говорит что-то про актеров и таланты, Джаред лишь любовался движением губ, взмахами ресниц и вспыхивающими от смеха лучиками-морщинками, и отравленным мозгом понимал, что это всё. Завтра именно это закончится. Идеальное единение двух душ. Сейчас или никогда. — Именно этого мне будет не хватать, Джен. Тебя. Мне будет не хватать тебя. Потому что… Кажется, я тебя… Не договорив, Джаред протянул руку и коснулся щеки собеседника. Гостиная кружилась в медленном вальсе, в голове шумело, а кончики пальцев обволакивало чуть колющее щетиной тепло. Подушечками провел линию до подбородка и чуть коснулся губ. В комнате резко стало тихо. Дженсен повернулся к нему, распахивая эти свои невероятные глазищи. Взмах ресницами раз. Другой. Словно он снова на актерских курсах и изучает смену эмоций покадрово — удивление, замешательство, осознание и… Больше Джаред не видел, рванувшись вперед. Поцелуй вышел странным. Сухим, жарким и немного колючим. Незабываемым. Отстранившись, Падалеки с запоздалым ужасом понял, что сейчас, скорее всего, будет ядерный взрыв. Или третья мировая. Потому что Дженсен, даже будучи пьян в хлам, не прекращал мыслить четко и ясно, правда, с координацией переставал дружить. А если уж и он вырубался, то всё. Глуши мотор, сливай бензин — остальные участники пирушки давно и надолго были в царстве пьяного Морфея. То есть надежды, что завтра пьяный поцелуй забудется, не было никакой. Запал резко пропал, сердце ухнуло куда-то в желудок. Эклз пару минут сидел побледневший, застыв изваянием. Потом нервно потер бровь, кашлянул и неуверенно пробормотал: — Устал, черт… Надо поспать. Нам обоим надо выспаться, Джей. Ладно? И нетвердой походкой протопал на свою половину, лишь немного приостановившись в дверях и бросив на Джареда быстрый взгляд, в котором тому почудилось отчаяние, понимание, и… сожаление? Запоздалая мысль о том, что хорошо бы последние пару часов отмотать, словно кинопленку, появляется и отправляется в небытие. Жизнь не дарит права на черновик. На то, чтобы раздеться сил уже не было, и Падалеки рухнул на кровать прямо так. Что он творит, Господи? И зачем? Рушить еще не построенное — это полный финиш. Надо уснуть и забыться. Он подумает об этом завтра. Он закрыл глаза. А потом пришел кошмар._________
Коридор катился в бесконечность. Темные стены, тускло горящие лампы и много-много дверей. Но он точно знал: идти надо вперед, смысла соваться в эти двери нет ни малейшего — заперто наглухо. Ноги вязли в густом ворсе светлой ковровой дорожки, уводящей в темноту. До зубовного скрежета хотелось рвануть вперед. Но чем быстрее он пытался бежать, тем сильнее затягивало, засасывало куда-то назад, в тот мрак, откуда — он точно знал — ему не вырваться. Мокрая от пота рубашка удавкой впивалась в шею. Глаза от неверного мерцающего света слезились, а во рту стало солоно с гадким привкусом металла. И вдруг спиной ощутил — коридор позади начинает сжиматься, срастаться огромной серой чавкающей и давящей бетонной массой. Еще немного и его затянет, раздавит, уничтожит, распылит на атомы неведомая чудовищная сила. Он обернулся, задыхаясь, захлебываясь паникой. Коридор исчез. Только клубилось темное и мертвое. Резкий вдох, рывок вперед из последних сил — пол ушел из-под ног, руки вместо стен испуганно схватили пустоту, шею окатило ледяным холодом. И, уже падая, закричал. Заорал во всю мощь рвущихся от ужаса легких. И… умер?___________
Очнулся Джаред на холодном полу — потный, зареванный, свернувшись в клубок и судорожно вдыхающий живительный воздух. В груди остро жгло, словно он не дышал вечность. Тошнило, и раскалывалась многострадальная голова. В ушах гулко бухал ток крови, поэтому он не сразу разобрал, что дверь в спальню распахнулась, и в комнату влетел заспанный и насмерть перепуганный Дженсен. — Что, Джей? — Эклз бухнулся прямо перед ним на колени, помогая подняться. — Плохо? Сердце? Что? Джаред, наконец, сумел принять вертикальное положение. То ли от перепитого вчера, то ли от кошмара жутко хотелось пить. Голова все еще кружилась, поэтому суетливые потряхивания обеспокоенного друга, пытавшегося понять, что вообще происходит, вызывали неконтролируемое раздражение. Джареду сейчас меньше всего хотелось, чтобы тот увидел его трясущиеся колени и помятую опухшую морду. Да уж. Герой-любовник, мать его. — Джаред? Скажи хоть что-нибудь? Я сейчас врача… — Не надо, — собственный голос показался противным вороньим карканьем. — Все норм… Нормально. — Ага, вижу — прям эталон нормальности. Особенно крик, который меня разбудил. Я, блин, заикой стану — думал, тебя убивают как минимум. — Просто пьяный кошмар, вот и навернулся с кровати. «Я сам себя убиваю, Джен. Без помощников. Так-то», — мысль вылезла на поверхность и прочно обосновалась шершавой занозой где-то в районе лба. Черт, как стыдно. Идиот, тупоголовый дебил, совсем перестал себя контролировать! Размазав себя мысленно, Джаред устало поднял на него глаза и, скроив некое подобие улыбки, попытался разрядить атмосферу шуткой: — Дженсен Эклз босиком и в боксерах — это, конечно, адская сила. Все головорезы разбегутся на раз, — Падалеки попытался утихомирить все еще клацающие от холода и страха зубы. Эклз, присевший рядом, обнимая за плечи одной рукой и рассеянно поглаживая по спине второй, скептически хмыкнул: — Зато сбегутся несовершеннолетние фанатки, а это, я вам скажу, пострашнее будет. Потом отстранился и обеспокоенно осмотрел чуть прищуренными близорукими глазами: — Ты точно в порядке? Тебя колотит всего, — неожиданно мягко взял джаредовы руки в свои, — и пальцы ледяные… Руки. Его руки были теплые, чуть суховатые и сильные. Аккуратно, кончиками пальцев растирали, согревали. И Джаред ощутил вдруг: муторная тошнота и страх отступали, таяли в темных углах спальни. И это уже не сон. Или сон? Убаюкивающая мечта, пришедшая на смену кошмару. Но нет — вот он сам, забившийся в промежуток между кроватью и тумбочкой, и вот Дженсен — сосредоточенно укрывающий пледом, поднимающий неосторожно свернутую с ночного столика лампу и исчезающий ненадолго в кухне в поисках стакана воды. Дрожь почти прошла. Падалеки потер переносицу. Нет, это определенно наяву. Из кухни донесся шум чайника. И сразу после этого хрипловатое: — Сейчас горячий чай сделаю — согреешься, — он возник в дверях комнаты, — и, Джей, давай-ка возвращайся в кровать. Он подошел, помог подняться и лечь, после чего снова заботливо подоткнул пледом. Потом осторожно присел на краешек и впился взглядом. Несколько минут висела напряженная тишина. Джаред только отводил глаза и нервно сглатывал. И, наконец, вопрос прозвучал: — Что происходит, Джей? Может, расскажешь? Я ж не слепоглухонемой, живу с тобой в одном доме. Ты… изменился в последнее время. Мысли у Джареда опять заметались испуганными птицами. «Лучше бы я был слепоглухонемым! Не видел тебя и не слышал! Может, тогда б отпустило наконец». Вслух же прозвучало: — Джен, давай не будем. Все в порядке, правда. Вот отлежусь немного, посплю — и все будет в норме. Просто расслабился малость, завтра включусь в работу и… — Это из-за закрытия сериала, да? — низкий голос почти перешел на шепот. — То, что случилось… в гостиной. Ты отмалчиваешься, не хочешь говорить. У тебя проблемы с Сэнди? Ты испугался, что же будет дальше? Я давно тебя знаю, Джаред. Ты самый светлый и добрый человек на этой паршивой планете. Просто иногда тебя немного заносит… «Нет! Нет же, дурак ты непрошибаемый! Причем тут Сэнди? Все дело в тебе! И во мне. В нас. Вернее, в том, что нет никаких нас. И целовал я тебя вчера осознанно. Просто потому что хотел. И если я сейчас разозлюсь и наберусь смелости, то произнесу все это вслух и тогда…» Падалеки сделал глубокий вдох-выдох. Нет. Не сможет. Просто потому что долбаный трус. — Не надо, Дженсен. Давай забудем. Просто пьяная дурацкая выходка в стиле Падалеки. Извини. И за то, что разбудил так некстати. — Но Джей… — Я хочу спать. Завтра тяжелый день. Спокойной ночи, приятель. Эклз поднялся и, немного потоптавшись у дверей, бросил взгляд на друга. Падалеки завернулся в плед по самые уши и засопел. Но даже сквозь толстую ткань, прижатую к ушам, он, перед тем как зазвучали удаляющиеся шаги, услышал тихий и полный сожаления вздох. Хватит. Подумаю об этом завтра. И, мысленно наградив себя очередным званием «мудак-чемпион по сливанию дружеских бесед», Джаред провалился в сон. На этот раз обошлось без сновидений.___________
Начало съемок ознаменовалось подтвердившимися слухами о закрытии сериала и полным раздраем на площадке. Все ходили хмурые. Концовка сезона подвисла в воздухе. Сценарий двух последних серий перелопачивали уже четыре раза, и Эрик начинал орать через дубль, что они гонят полный отстой, превращая драму в фарс, а братские мозговыносящие диалоги — в недовольный бубнеж двух старух-соседок. Мэннерс просто отмалчивался. Приглашенные актеры сучили и выставляли необоснованные требования. Дженсен раздражался при каждом удобном случае, а Джаред наоборот, включив режим вселенской лампочки радости, дурачился, шутил, иногда доходя до откровенной клоунады, мотивируя тем, что надо же кому-то быть позитивным в трудные времена. Они вдвоем, как никогда до этого, запарывали дубль за дублем. Единственным человеком на площадке, которому всеобщий душевный хаос, кажется, нравился, был Пожиратель Мозгов. Гиббс прочно обосновался в касте и приставал ко всем и каждому с предложением «побеседовать об этом». Джареду доставалось больше остальных — Гиббс почему-то считал его уязвимым (ха, знал бы милый мозгодоктор реальные масштабы проблем — Падалеки уже отдыхал бы где-нибудь в психушке, наматывая сопли на кулак). Пришлось дать ему пищу для размышлений, сказав, что в последнее время он неважно спит. Гиббс помолчал, пожевал губу, произнес традиционное «хотите об этом поговорить» и в конечном итоге выписал хорошие успокоительные. Ну хоть какая-то польза от мозгоправа. Да и таблетки оказались качественные. И на протяжении последующих двух недель Джаред засыпал, как убитый, без всяких кошмаров. А однажды даже увидел снова тот самый, Хороший сон. И утром долго еще улыбался рассеянно, вспоминая эфемерные теплые ладони и мягкую нежную улыбку. Реал же наоборот становился все напряженнее. Эклз что-то чувствовал, так как не раз и не два пытался заговорить по вечерам, когда они, по старой привычке, заваливались на диван с пивом и чипсами. Спрашивал о доме, о родителях, о Сэнди и планах. И Падалеки, раздражаясь с ничего, уходил в глухой отказ, не желая больше поднимать тему. Просто потому, что о Сэнди он вспоминал лишь, когда о ней заговаривал Дженсен. И от этого чувствовал себя сволочью еще больше. Через неделю таких словесных перепалок вечера на двоих почти прекратились. И вот это был полный п… Джаред ощущал себя канатоходцем над бездной, у которого только что вырвали страховку из рук. И существование теперь зависело от тонкой веревочки под названием «Дженсен». Хотелось побежать к нему, выговориться, обнять, зарыться в тонкий ежик волос пальцами и молчать-молчать-молчать уютно, чтоб тишина — только на двоих. И в то же время внутри вскипала волна необузданной ярости от сознания того, что это его дурь, блажь и тщательно запрятанное, запиханное глубоко-глубоко внутрь темное и стыдное «хочу». И тогда, изнемогая от постоянной пульсирующей боли в висках, он просто отталкивал от себя, закрывался угрюмой устрицей в своей раковине и никого туда не пускал, даже Эклза. От этой двойственности, от раздирающей изнутри глухой тоски, от невозможности быть цельным, быть собой, от ощущения падения в бездну безысходности Джареду хотелось выть. А в те ночи, когда он не закидывался алкоголем и снотворным, не глушил седативы, — тихо, на цыпочках крался к спальне Дженсена и стоял под дверями, не шевелясь, даже не дыша. И в такие моменты была только одна мысль — это одержимость. Дикая и больная. И уж лучше бы он был одержим демоном, его можно хотя бы изгнать. А от влюбленности в партнера по съемкам нет лекарства. И избавиться от этого чувства нельзя, нет такого экзорцизма. Теперь по утрам он старался как можно быстрей заползти в душ и выпить кофе, до того момента, когда проснется Дженсен. А после молча сидеть в гостиной в ожидании приезда Клиффа. Эклз все замечал, хлопал своими невозможными глазищами, кивал в ответ, но никаких попыток к душевным беседам больше не предпринимал, словно чувствовал — будет лишь хуже. Общение превратилось в тщательно продуманные диалоги, в которых и один и другой ощущали себя саперами посреди минного поля. Шаг в сторону — и все, «мясной салат» обеспечен. Всех вокруг волна зацепит. Работа по-прежнему не клеилась, а на одном из плановых интервью даже возник вопрос, не поссорились ли Джеи — слишком уж тихо и благопристойно себя ведут последнее время. Джаред в ответ смеялся, крепко обнимал слегка обалдевшего Эклза и всем своим видом демонстрировал: чушь это все, чушь собачья. Все прекрасно и удивительно! Если выпить таблетки предварительно. Впрочем, последнюю фразу он додумывал уже про себя, прячась в тишину трейлера. Падалеки теперь при каждом удобном случае прятался в трейлер. И если раньше он тянул за собой Дженсена, то теперь, несмотря на собственные душевные терзания, друга он избегал. Те две недели до Рождества, когда начали снимать 3.11 с рабочим названием «Mistery Spot», Падалеки определенно запомнит надолго. На протяжении почти двенадцати часов они отыгрывали одни и те же повторяющиеся действия снова и снова: слишком много вторников, слишком много переживаний. И, главное, — слишком много братских объятий. Дженсен старался быть внимательным и предупредительным, принес кофе в перерыве, присел рядом и, улыбаясь неловко, попытался заговорить: — Хэй, приятель, ну, как ты? В порядке? Будем продолжать?— и слегка коснулся плеча. Падалеки дернулся от неожиданности и уставился на партнера. Мягкая усмешка, внимательный взгляд зеленых глаз и… искреннее беспокойство в глубине зрачков? И никакого следа неприязни или осуждения. А может, Джареду это все мерещится? Он и принимает желаемое за действительное? Голова пошла кругом, и глухо закололо-запульсировало слева за грудиной. — Да, все просто отлично, — из-за спазма слова приходилось выдавливать из себя, — только мне надо… Джаред вскочил на ноги, сунув дрожащие руки в карманы Сэмовой куртки, усилием воли нацепил на лицо позитив и произнес: — Ты иди, Дженс, я… только заскочу в трейлер, переоденусь. Вспотел, — и он, словно извиняясь, быстрым шагом устремился в спасительный вагончик, стремительно взбежал по ступеням и захлопнул за собой дверь. Мутное зеркало в крохотной уборной тускло поблескивало, отражая бледное даже под гримом, лицо с темными тенями под воспаленными, слезящимися глазами. Джаред устало оперся на раковину — руки и ноги дрожали от неконтролируемой слабости, в висок возвращалась ставшая уже привычной болевая пульсация. Как только Келли в таком виде его вообще выпустила на площадку? Мысль вяло заворочалась в мозгу и затихла. Плевать. На всё плевать. Через неделю Рождество. А значит, Эклз улетит домой, в Даллас. А Джаред никуда не улетит. Он останется здесь, один. Все хорошо. Он будет дома, а значит, в безопасности, но… Дом без Дженсена домом быть перестанет. Это понимание было отчетливым и горьким. И он, больной, трусливый сукин сын, не то, что не признается — слова не скажет. Потому что натянутые отношения он с горем пополам еще выдержит (наверное), а вот неприкрытое отвращение к извращенцу-коллеге — нет. И вновь горькой желчью к горлу подкатила ярость. Ну, почему все это именно с ним происходит? За что, господи? Зеркало молчало, продолжая отражать исказившиеся уродливые черты. Он размахнулся и… Удар. Еще удар. Кажется, запястье придется зашивать. Да и черт с ним. Черт с ним со всем! Снаружи, кажется, стучат? А не пошли бы вы все? Идите вы все… Джаред бился о стенки крохотной ванной, сшибая полки, лампы, срывая занавеску. Дыхание стало прерывистым, болезненным. Ноги от напряжения превратились в вату, и тогда он в изнеможении рухнул на залитый скользкий кафель. Волна истерики схлынула так же быстро, как и пришла, оставив после себя лишь влажные дорожки на щеках и разбитые руки и море осколков. Вот теперь, сидя один в пустом трейлере, Джаред в полной мере ощутил масштабы своего душевного разлада. Сидя на полу в полутьме, обхватив руками трясущиеся плечи и раскачиваясь в такт мыслям, он ощущал себя жалкой уродливой трусливой гусеницей, которая предпочла спрятаться в собственном коконе и слюняво оплакивать собственное существование. И, что самое ужасное, — осознавая все это, сделать ничего не мог и не пытался. Где-то снаружи тихим перестукивающим шорохом шел нескончаемый дождь. Окружающие предметы тонули в пыльном мареве. Мутные тени неверными размазанными пятнами клубились в углах, заставляя ежиться от медленного липкого чувства страха, напоминая очертаниями безглазых, безголовых призраков, без приглашения заявившихся в гости. Вообще-то Джаред любил тишину — уютную, успокаивающую. Но теперь она давила, заползала в виски и сжимала голову жгучей болью. И до ужаса хотелось кричать, орать, до тех пора пока измочаленные связки не лопнут, зайдутся обессиленным хрипом, и звуки сойдут на нет. Так, спокойно. Руки сжались так сильно, что побелели костяшки. Надо поспать. Ему надо очень хорошо выспаться. Джаред безотчетным движением взял с опрокинутой полки пузырек с таблетками и щелкнул крышкой.
Примечания:
*Песочный человек, Сеятель, Песочный человечек (англ. Sandman) — фольклорный персонаж. Согласно поверьям, сыплет заигравшимся допоздна в глаза волшебный песок, заставляя их засыпать. Это доброе существо, успокаивающее и навевающее добрые сны.
