Deep in the meadow

Упаду навсегда посреди луговины… Кандалами душа перестанет греметь, Да осенней порой листья ржавой осины Колокольными звонами будут звенеть.

Пурпурная река света плавит оконные стёкла, небо охвачено огнём тёплого апрельского светила. Размеренный ритм отбивают настенные часы. Пылинки света кружатся в воздухе, поднятые потоком свежего ветра, доносящегося из открытой форточки. Хозяин дома неспеша откидывает в сторону тёмно-зелёное колючее одеяло, поднимаясь с кушетки. Он берёт с пола упавший нож, относит его на кухню. Проходит по скрипящим доскам, подходя к серванту. Раздаётся звон стекла. Он откидывает в сторону кухонное полотенце, висящее на открытой дверце деревянного шкафчика, и достаёт оттуда откупоренный бутыль с пойлом. Отхлёбывает большой глоток и громко выдыхает. Он заходится громким кашлем, постукивая себя по груди. Отдышавшись, он отодвигает носком ботинка в сторону стопку книг, лежащих без дела на полу. Выдвигает деревянный стул с поцарапанным сиденьем и, присаживаясь, откидывает рукой назад свисающие пряди седых волос. Мозолистые пальцы потирают стеклянное горлышко, мужчина громко шмыгает, утирая нос о рукав длинной кофты. Солнечный свет попадает на его лицо, и мужчина жмурится. Кто-то громко колотит в дверь. Отхлебнув из бутылки, хозяин дома кричит охрипшим голосом: — Не заперто, — в коридоре слышится негромкий стук ботинок о деревянный пол. — Хеймитч! — Раздаётся мужской голос. — Да здесь я, здесь, — отвечает хозяин дома, откидываясь на спинку неудобного стула. В дверном проёме показывается светловолосый мужчина, держащий в руках два бумажных свёртка, - что, думал, что старик здесь уже и не дышит? — Усмехается бывший ментор, глядя, как незваный гость опускает пакеты на стол, отставляя на пол пустые бутылки. — Ну и бардак же ты здесь развёл, — мужчина обтёр руки о свою тёмно-коричневую куртку. — Никто, вроде, пока не жаловался. Давай, показывай, с чём пожаловал, — произнёс Хеймитч, кивая в сторону свёртков. Мужчина завернул рукава куртки наверх и достал из бумажного пакета буханку хлеба, на ней ещё остались следы муки, и, казалось, что её едва вынули из дышащей жаром печи. Мужчина отложил хлеб и указал пальцем на второй пакет, — Китнисс недавно ходила в лес, так что тут всё свежее, только сегодня с утра на куски разрезала. Надеюсь, что этого тебе хватит, Арлек должен принести ко вторнику крупы, — продолжал мужчина, доставая из деревянного комода нож и разрезая хлеб. Хеймитч опустил голову. В голове его стучал ритм, точно такой же, какой отбивали настенные часы. Он давно привык к нему, казалось, что он слился со стучанием его сердца. Мужчина поболтал в руках содержимое бутылки. Липкая жидкость ударяла о края и пенилась. — Хеймитч, ты хотя бы слушаешь меня? — Мужчина, вдруг, остановился, вглядываясь в ментора, — Кларк обещала зайти к тебе на неделе, чтобы, — он обводит руками пространство вокруг, сморщившись при виде кипы грязного белья, вывалившегося из шкафа, — прибрать тут всё. — Что, сегодня ты за няньку? — Хеймитч усмехается, переводя взгляд с липкой бумажки, наклеенной на бутылку, на мужчину. Он отодвигает немытые плошки в сторону и ставит на их место бутыль, громко стукая стеклянным донышком о деревянную поверхность, — А где наша мамашка? — усмехается седовласый мужчина. — Хеймитч, — Пит вовремя одёргивает его. — Что? — мужчина поднимается со стула, оттягивая вниз подол тёмно-серой рубахи. Он подходит к окну и опирается на пыльный подоконник, — думаете, что старик совсем слепой, ничего и не замечает, — Хеймитч всматривается через окна на дом, стоящий наискось от его. На полянке около скамьи, опустившись на колени, Китнисс присыпает высаженные цветы песком, принесённым из лесу. Она неловко приподнимается, отряхивая цветастое платье, запачканное землёй, всё ещё пытаясь скрывать уже заметно округлившийся живот. Женщина набирает из кадушки в деревянную миску воды и поливает саженцы. — Если уж говорить о твоём зрении, то вот, — Пит отодвигает в сторону нарезанный хлеб и бумажный свёрток и достаёт из внутреннего кармана куртки небольшой пакетик, протягивая его Хеймитчу, — встретил сегодня у пекарни Тома, он попросил тебе передать. Мужчина оборачивается, вопросительно приподнимая бровь. — Может, сам откроешь? Хеймитч забирает свёрток из рук Пита, отбрасывает засаленное полотенце в сторону и достаёт из-под него нож. Ловко подцепляет край упаковки и разрезает её. Вынув чёрный бархатный футляр, он долго вертит его в руках, приглядываясь. — А от кого посылочка? — интересуется он, наконец, открывая её. — От Эффи, — полированные стёкла новых очков блестят на солнечном свете, отбрасывая блики, — мы подумали, что тебе это пригодится, — произносит Пит, застёгивая куртку. — Да-а, — протягивает Хеймитч, — очень важная штука, — футляр со стуком захлопывается. Эбернети опускает его на стол, помещая очки в нагрудный карман своей рубахи, наблюдая за укоризненным взглядом Пита. Мужчина, одёрнув ворот куртки, приподнимает палец вверх: — Сам ей будешь объяснять, когда она приедет тебя попроведать, — он опускает руку и обходит круглый стол, направляясь к выходу. — Что, сюда? — бывший ментор запускает руки в карманы, — в Двенадцатый? Мужчина останавливается в проёме. — Да, именно сюда, — он кивает в подтверждение своих слов, и продолжает свой путь. — Скажешь ей, что меня нет дома, — едва успевает выкрикнуть Хеймитч перед тем, как дверь закрывается. Мужчина, поднявшись со стула, накидывает на себя потёртую куртку, оставленную хозяином в углу около шкафа. Он запускает руки в карманы, доставая и оставляя на столе платок. Проходит через коридор ко второму выходу. Открывает незапертую дверь, солнечный свет на миг ослепляет его, и он подносит руку к лицу, стараясь укрыться от него. Весенний прелый воздух обдувает мужчину. Небо, разрезанное сетью перистых облаков, окрасилось нежным оранжевым светом. Блики солнечных лучей запутываются в первой зелёной траве. Яблоня, посаженная у дома Мелларков, вскоре, должна была расцвести, наполнив ароматом и цветом все вокруг. Хеймитч шаркнул ногой по деревянным ступенькам. Медленно спустился, ступая по намокшей после дождя траве. Почки разбухли на деревьях, казалось, что, как только их высадили местные умельцы, спустя несколько месяцев после революции, хилые ростки погибнут, впитают налетающий слой пепла и засохнут ещё до весны, но растения, наполненные солнечным светом и впитавшие в себя влагу, пережили суровую зиму, положив начало новой жизни. Хеймитч переводит взгляд на темноволосую головку, затесавшуюся среди гусей. Мальчик. Растопырив маленькие пальчики, он пытается дотронуться ладошкой до гуся, а тот лишь отшатывается с недовольным гоготом, распугивая всю стаю. — Хей, хей, хей! — Закричал Хеймитч, приближаясь к нарушителю порядка, — мальчуган, ну-ка вылезай, — он едва успел открыть калитку, когда мальчонка повернулся к нему, одарив светом голубых глаз, — Рееей, — протянул мужчина, притягивая мальчика к себе и поднимая на руки. Тот довольно улыбнулся, обхватывая ладошками покрытое щетиной лицо Хеймитча. Мужчина вышел из загона, нагнулся и закрыл за собой калитку, поставил Рея на землю, поправляя рукава маленькой курточки, и опустился на корточки около него. — Ты чего это, парень, в загон полез? Это как тебя ещё гусак за руку не цапнул? — произнёс Хеймитч, держа в руке маленькую ладошку. Мальчишка насупился, опустив голову вниз, — увидела бы это твоя мама, хлопот бы мы потом не обрались, — усмехнулся Хеймитч, щурясь и поглядывая в сторону дома, в окнах которого зажёгся свет, — ну что, теперь, отведём тебя обратно? — Пожалуй, придётся, — произнёс малыш, поднимая свою головку и недовольно морща маленький носик. Хеймитч захохотал. — Пойдём, — приподнимаясь, мужчина показал мальчику свою руку, поднятую ладонью вверх. Рей, соглашаясь, кивнул и положил свою ручонку сверху. Два силуэта, согреваемые закатным светилом двинулись по вытоптанной дорожке. Пройдя вперёд, они свернули к дому с палисадником у ступеней. Солнце освещало их путь. И тепло от его лучей разливалось по душе Хеймитча липким бальзамом, затягивающим раны. Он знал, что спустя многие годы, отростки пшеницы дадут корни перед приходом весны, знаменуя новую жизнь и новое начало. Рядом с ним бежал его внук, подпинывая крупный камень, некогда валявшийся около загона. Тёплая детская ручка крепко сжимала его пальцы. Он знал, что этот момент наступит, что придёт совсем другое время, когда можно будет и согласиться со словами капитолийской дивы, будучи уверенным в том, что он обрёл здесь свой покой, покой победителя.