Как исчезали тени

Ludovico Einaudi – Experience

Наша встреча со Стервятником выпала на дождливую осень, на тот момент, когда я уже успел его позабыть. А позабыть, чёрт его дери, Большую Птицу было сложно, но я пытался изо всех сил не возвращаться к той ночи, где потерял самого себя. Я задавал мало вопросов, но даже их было много для Сфинкса, который с головой погрузился в учёбу, делая вид, что ему плевать. Лишь единожды он обмолвился о том, что со Стервятником всё в порядке, у него, мол, Курильщик, новое гнездо. Дальше, как и всегда, обрыв фразы, заледенелый взгляд вдаль и уход без привычного прощания-кивка головой. Я знал, что Сфинксу тяжело вспоминать всё, что связано с Домом. Порой мне казалось, что по каждому из его жильцов — Спящих и не только — он носил траур. Правда, это был иного рода траур, не такой, как у Птиц: в его взгляде, мимике и речи отражалась вся скорбь, и чёрные одежды были ему ни к чему. Я бы сказал, это было бы слишком. Странно, но чем дальше я был от Дома, тем больше начинал понимать. Сфинкс знал это, но холод между нами так и не смог исчезнуть. Так уж было заведено с начала времен, и с этим ни я, ни он ничего поделать не могли. Да, Стервятника я встретил спустя пять лет, и, кажется, Сфинкс был замешан и в этом.

***

Это была одна из первых моих выставок — из тех, ещё неумелых, неустойчивых и очень подростковых. Неудивительно, что народ не спешил её посетить: даже статус калеки-художника, проживавшего в том-самом-Доме, вызвал слабую реакцию и привлёк от силы парочку престарелых критиков, которые то и дело косились с картин на меня, будто пытаясь понять, что за чертовщину я пытался показать своей мазней. Я не был удивлён, потому что ожидания мои не были велики изначально. Как говорится: «Верь в лучшее, надейся на худшее», и я жил по этому принципу, так что отсутствие людей и восторженных откликов не заставили меня расстроиться. В тот дождливый сонный день всё изначально было странно. Приход отца и Сфинкса со скудными поздравлениями, улыбчивость самого Сфинкса, который был разговорчивей, чем обычно, и даже тот факт, что одна из моих картин показалась ему «весьма поэтичной», вызвали во мне смешанные чувства. Я правда не понимал, что всё это могло значить, но, когда понял, все мысли об этой уловке Сфинкса были стёрты подчистую нежданным гостем. Я не увидел его. Услышал. Стук трости по бетонному полу, медленный шаг, волочащаяся походка из-за хромой ноги. Воспоминания вспыхнули раньше, чем я успел повернуться и столкнуться лицом к лицу со Стервятником. Придя сюда, он принёс с собой хвойный аромат магических настоек, запах благовоний, спёртый воздух палатки и темноту, которая стала для нас обоих открытием. Для меня — точно, для него же, вполне вероятно, она была логичным окончанием наших вечных столкновений, обрывков разговоров и моего страха. Да, скорее всего так — мысль о том, что Стервятник со своей застоялой мудростью старика на дне глаз мог что-то для себя открыть, уже сама по себе абсурдна. Впрочем, знать его правду ни сейчас, ни тогда, мне было необязательно. У меня была своя, и мне хватало. Я обернулся и впал в прострацию. Передо мной в пяти шагах стоял Стервятник, но уже другой — даже такой, как я, мог различить это, не напрягая извилин. И дело было не в одежде, которая изменила привычному траурному цвету, и даже не в длине белёсых волос, отросших почти до пояса. Нет, дело было в глазах, в желтизне, похожей на золото, которые смотрели на меня с… Теплом? Радостью? Грустью? Я не знал, что это было, но в них что-то изменилось, и я потерял дар речи, только и делая, что разглядывая его во все глаза и им абсолютно не веря. Стервятник мягко — насколько это было возможно для его хищного лица — улыбнулся и, сделав полшага вперёд, попытался вернуть меня из водоворота мыслей и воспоминаний тихим шелестом голоса: — Ну здравствуй, Курильщик. Наверно, это была самая настоящая пропасть, но это приветствие окончательно сбило меня с толку. Что он подразумевал под ним, вернувшись так внезапно? «Хэй, Курильщик, не прошло и пяти лет?» или «Привет, Курильщик, давно не виделись, правда? Я вот наконец-то смог выкроить время и навестить тебя. Почему не раньше? Дела, мой друг, дела». Обида, словно застоявшаяся вода в кувшине, облила меня с ног до головы, и даже самому себе я показался полным катастрофическим придурком. А с чего же, чёрт возьми, мне вообще должна была быть оказана такая честь? Мы что, друзья, чтобы видеться друг с другом после ужасного выпуска и вспоминать то, что было? Я знал ответы — они были неутешительны, — но всё равно ясно чувствовал укол зависти, потому что понимал, что другие на встречи с Стервятником право имели, а я нет. Успокойся, твою мать, успокойся, — мысленно уговаривал я себя, жалея, что в грёбаном салоне нельзя курить. А курить хотелось нещадно. — Привет, Стервятник. Не ожидал тебя здесь, — кое-как собравшись с мыслями, промямлил я неуверенно: под патронажем его взгляда было чертовски сложно говорить что-либо в принципе. Я вновь ощутил себя тем Курильщиком, которым был в Доме и, признаться, мне это не понравилось вообще. — Сфинкс дал мне весточку о том, что ты теперь настоящий художник, я решил увидеть своими глазами, — Стервятник, сделав вид, что не заметил моей нервозности, обратил свой взор на картины, которые мне враз стали отвратительны. Насчет Сфинкса я не ошибся, и злость от этого осознания сразу же ошпарила пальцы, сжав их в кулаки. Единственный вопрос, застрявший в глотке, оказался невысказанным, но Большая Птица тут же уловил все мои помыслы, риторически объяснив своё отсутствие в двух словах: — Я бы пришел раньше, если бы мог, Курильщик. Без обид, ладно? — Какие обиды могут быть, — я пожал плечами, попытался искренне улыбнуться, но, кажется не убедил ни себя, ни его, потому что Стервятник, медленно повернув голову в мою сторону и пристально посмотрев куда-то под рёбра, спокойно продолжил: — Было сложное время, видеть меня кому-либо точно не стоило. Даже Сфинксу, который привык ко всему. — Так вы с ним… — непонимающе протянул я, но Птица завершил за меня, вздохнув полной грудью, так, будто терпение его уже вот-вот подойдёт к нулевой отметке. — Увиделись лишь неделю назад. Я сам вышел на связь, и уже из нашей с ним беседы узнал, как ты поживаешь, и вот, я здесь, — я заметил, как его тонкие пальцы сильнее вцепились в трость, и тут же догадался, что нужно проявить хоть грамм вежливости к посетителю. — Теперь покажешь свои работы, Курильщик? — Да, конечно, — я проехал вперёд, поравнялся с ним и, вскинув голову вверх, с растерянной непонимающей улыбкой указал рукой на картины. — Начнём сначала. В голове было столько вопросов, но задавать их не хотелось. Не сейчас. Стервятник шёл, прихрамывая, и вглядывался в каждую картину с таким видом, будто понимал в них больше моего. Он выдавал короткие комментарии, и я не мог понять, то ли это усмешка, то ли настоящее признание. Ни Наружность, ни года не отняли у Стервятника главного — загадки. Он до сих пор оставался тем ребусом, над которым я уже успел поломать голову, но который так и остался для меня слишком сложным и посему неразгаданным. За окном лил дождь, стуча каплями по мостовой, шли люди, а время для меня приостановило свой бег. Был я, был Стервятник, были картины, остальное же казалось картонной театральной декорацией. Было во всём остальном что-то ненастоящее, и только он казался оплотом реальности, выглядя при этом инопланетным пришельцем со своими длинными волосами, вкраплениями золота в глазах и витиеватой тростью в руке. Я невольно засмотрелся, и мой взгляд не остался незамеченным. — Выглядишь так, будто увидел мертвеца. — Ну, если быть честным, то ты немного смахиваешь на него, но нет. Я просто удивлен внезапному появлению, — правдиво откликнулся я, постепенно приходя в себя и привыкая к тому, что рядом на самом деле идёт Стервятник. Он усмехнулся. — Я тоже рад тебя видеть. Если мы об этом. Стало неловко. Жар той темноты в один момент окутал меня вуалью, я вспомнил его шёпот прямо над ухом, и самообладание точно бы ускользнуло из рук, если бы на выручку не пришел сам Птица, кивая на картину, висящую перед нами, с которой не сводил зачарованного взгляда. — Правдиво, Курильщик. Очень правдиво. Он понял сразу. Сложно было не понять. На прямоугольнике, висевшем на стене, была нарисована ночь. Сине-чёрные резкие мазки, отблеск полумесяца в окнах-квадратах и стоящая посреди этой мрачности птица с сизой тенью по правую сторону от себя. Острый клюв опущен вниз, взгляд жёлтого глаза туманен, но пристален, а левая лапка поджата в нерешительности или в решительности на неё не ступать. О чём думает птица, что делает здесь, не знал даже я. Быть может, о темноте, в которой однажды нашла меня и на недолгий миг приняла под своё крыло, а может, просто слушает тень позади себя и молчит, уткнувшись в привычную ночь мыслями. Я не знал, а вот Стервятник знал. На его застывшем, словно посмертная маска, лице отразилась едва уловимая эмоция, описать которую я не в силах. Это было похоже на мгновенную резкую боль, а после — пропасть. Всё вернулось на свои места: равнодушие и даже некоторая холодность. Голос его не дрогнул, но мне показалось, что он, будто натянутая до предела струна, готов вот-вот порваться. — У тебя талант. Однажды это поймут и другие. — Спасибо, — кивнул я и, осмелев, добавил. — Если тебе нравится, я дарю. Его брови поползли вверх, а ухмылка коснулась уголков губ. Я вновь ощутил себя кретином. Это уже порядком поднадоело, но роли распределились ещё давным-давно, и я, увы, здесь выступал исключительно за придурка. — Разве это не на продажу? Мне кажется, ты вложил много усилий, чтобы написать её — не жаль дарить? Он будто проверял меня на прочность. Наклонился ближе, и я почувствовал, как его волосы касаются моих сложенных на коленях рук. По телу пробежал ток — тот самый, Домовский, как в ту ночь, когда он любезно прикатил мне коляску и помог в неё сесть. Стервятник, я готов был биться об заклад, ощутил то же самое, но вида не подал, а лишь продолжал дробить меня на части своими золотыми глазами. Это было уже слишком, и я отпрянул. Он тут же выпрямился. — Её никто не купит... Просто не поймёт, а ты — другое дело. Он сложил руки на груди, и на манжетах рубашки я увидел запонки с латинскими буквами. На правой «M», на левой — «R». Определённо, сделанные на заказ, они излучали блеск, отражаясь от ламп, и привлекали внимание. Вряд ли Стервятник рассчитывал на такой эффект, но получился он именно таким, и теперь сам обладатель столь замечательных запонок казался каким-то родовитым графом, сумевшим дожить до наших дней и не растерять утончённости, шлейфом следующей за ним по пятам. Не знай мы друг друга, я бы подумал, что он и вовсе не говорит с простыми смертными, но Стервятник был Стервятником, и поэтому мне пришлось задавить фантастические мысли и вернуться в реальность, и как раз вовремя. Он решил-таки ответить. — Хорошо, — кивнул Птица, — но пусть это будет обмен. Это справедливо, на мой взгляд. — Ладно, — согласился я, — и что у тебя есть для меня? Стервятник посмотрел в окно и, не ответив на вопрос, предложил: — Как насчет сигареты и кофе? Там и обсудим. Опираясь на трость и не дожидаясь моего согласия, он прошёл вперёд, и я, конечно же, поехал по его следам. — Я отлучусь на время, — сообщил я администратору и, взяв зонт, скрылся за дверьми. Его я так и не раскрыл — Стервятник ждал меня на пороге, держа чёрный зонт над головой. Почему-то он решил, что если кто и будет промокать, то это будет непременно он. Я так ничего и не понял.

***

Мы с наслаждением покурили на входе в кофейню. Кофейня, тихая и немноголюдная — одним словом, то, что нужно, но то, что было так не похоже на наш вечно шумный Кофейник, которого мне порой безумно не хватало. Мы сели около окна, и некоторое время я молча наблюдал за ливнем, который начинался от неба и заканчивался стекающей водой с волос Стервятника. Он, кажется, не замечал этого вовсе. — Ты промок, — сообщил я очевидное. — Не впервой, — тут же откликнулся он, откидывая волосы за спину. Жест, ей-богу, достойный знатных особ, для которых это не пафос, а привитая от рождения привычка. Он заметил мою усмешку, но решил не заострять внимания и лишь перевёл тему в правильное русло. — У тебя наверняка много вопросов. — Как и всегда. Спасибо, — я кивнул официантке и пододвинул чашку ароматного кофе ближе. — Я не знаю даже, с чего начать и стоит ли начинать вообще. Наверно, я заставил его задуматься, потому что в ближайшие две минуты он не произнес и звука. Размешивал сахар ложкой, отбивал какой-то неизвестный мне мотив по столешнице, а после затянувшегося и уже неловкого молчания, с непоколебимым спокойствием в голосе сказал: — Тогда начнем сначала, ты так, кажется, сказал в галерее. После выпуска мне пришлось уснуть, ненадолго. Чтобы разобраться во всём, — он многозначительно посмотрел на меня, и мурашки побежали по спине: я не понимал точно, о чём он говорит, но кожей чувствовал, что это то, что не стоит обсуждать за чашкой кофе в кофейне. В его глазах был Дом. Мне стало не по себе окончательно, но взмахом ресниц он стёр его с радужки и продолжил, по всей видимости оставшись довольным произведённым эффектом. — И я разобрался. Признаюсь, было нелегко, но мне пришлось выбирать, как и всем остальным. Я выбрал остаться. — Ты напоминаешь мне Табаки, он тоже любил говорить загадками, — говорить о Табаки в прошедшем времени было сложно, но иначе не выходило, хоть убей. Стервятник меня понял, и это, пожалуй, главное. — Он всегда будет говорить так, — легче мне от его комментария не стало, но углубляться в это хотелось и того меньше. Домовские тайны, так и не впустившие меня внутрь, раскрываться отказались ещё тогда и сейчас не стремились что-то поменять. Я привык. Стервятник кивнул — поразительное понимание чужих мыслей, которое меня всегда настораживало. — В Наружности оказалось много дел: наследство от деда, кавалькада адвокатов и юристов. Сам понимаешь, дело муторное, но у меня получилось. Теперь имею кое-какое состояние, учусь на биолога и привыкаю к одиночеству. Впрочем, — он пожал плечами, — Птички иногда прилетают обратно к Папе. Те, что ещё остались. Я принимаю. — Твоя стая всегда была верна тебе, — хмыкнул я, не зная, что и ответить. Внутри меня творился кавардак, и мысли отказывались выстраиваться в единую цепочку. Приходилось выкручиваться, как умею. — Да, наверно, что так, — Стервятник сделал глоток кофе и вперился в меня убийственным взглядом, выносить который мне удавалось непосильным трудом. Он улыбнулся, заметив мою настороженность, и пальцы вновь прошлись чудным отблеском мотива по столу. — Я обещал тебе обмен, но, увы, то, что я хочу тебе отдать, находится у меня дома, поэтому… Он оборвал фразу на полуслове и расстегнул пальто, выудив оттуда чёрный кожаный блокнот с серебристой ручкой. Начеркал несколько строк и, вырвав листок, протянул его мне. — Приезжай в гости, как будет время и желание. Посмотришь, как я теперь живу. Я пораженно вглядывался в размашистый почерк и переводил свое изумление с бумаги на Стервятника. Мне не верилось, что всё может быть так просто: Стервятник, приглашающий меня в гости, не укладывался в голове. Это было странно в принципе спустя столько лет вот так сидеть с ним, пить кофе и трепаться о жизни, но это было на самом деле, и мне приходилось привыкать к новым обстоятельствам и, непременно, к обновленному вожаку третьей. Образы Стервятника и Большой Птицы — два айсберга, когда-то слившиеся воедино, теперь трещали по швам льдом, и мое сознание вновь отказывалось видеть в нём одного человека. Кто он теперь, Стервятник? Не оборачивающийся назад, к правому плечу, не красящий ногти в чёрный цвет, не носящий траур? Почему он такой теперь? Что изменилось за это время? Вопросы пчелиным роем ютились в черепной коробке, но верных ответов, как и всегда, не поступало. И как гром, чтобы добить и раскрошить, как дерево в щепки, Стервятник, усмехнувшись той-самой-грёбаной-ухмылочкой, добавил: — Ты же не боишься, Курильщик? Я выстоял этот взгляд, хотя думал, что свалюсь с коляски; я выдержал этот шёпот, хотя был уверен, что мои барабанные перепонки лопнут; я смог найтись, прилепить на свои, исцелованные когда-то им губы, улыбку и хрипловато ответить: — Ты знаешь, что нет. — Вот и славно, — он протянул руку для рукопожатия, и мне пришлось проявить сдержанность и отцепиться от его ладони ровно в тот момент, когда это прикосновение уже грозило стать далеко не рукопожатием, а желанием просто держаться за него. Меня окатило жаром. Снова. — До встречи. Я не заметил, как он успел расплатиться по счёту и уйти, расправив зонт, словно крылья. Я наблюдал за ним, но в то же время был в другом месте, за пять лет до этого дня. Там, где мне было и стыдно, и страшно, и, чёрт побери всё на этом свете, хорошо, как никогда. Клочок бумаги с адресом я оставил на столе. Адрес застрял гравировкой в голове после пятого прочтения сам собой.