Как исчезали тени

Slipknot – Snuff

Думать о чём-то кроме грядущей поездки у меня не выходило. Я пытался отвлекаться на повседневные дела, даже дал какое-то смешное интервью местной газете, но ничто не приносило успокоения. Стервятник ушёл, но остался. Вместе с ним вернулись и сны. Липкие и вязкие, тёмные, как сама мгла, они преследовали меня, я просыпался посреди ночи весь в поту и, в надежде прогнать их прочь, лежал, не смыкая глаз до рассвета. В каждом из них — Стервятник. Правда, трость и его руки на ней ушли на второй план, на первом же оказалось сердце. Я каждую чёртову ночь видел его растерзанное сердце, которое, вопреки всем законам, продолжало биться в порванной груди. Кто это сделал, зачем и почему — без ответов. Оно просто было таким изначально, и я отгонял от себя мысли о том, что мои сны могут быть правдивы. Когда мне надоело оттягивать неминуемое, злиться на грёзы и перелистывать в памяти по минутам нашу последнюю встречу, я решил ехать. Собрал рюкзак на случай «мало ли что», упаковал картину, вызвал такси и, рассматривая пасмурное, заволочённое тяжёлыми облаками небо, всю дорогу думал о том, что меня встретит там. Тайно я надеялся, что Стервятника не окажется дома, и я с чистой душой развернусь обратно и уеду, но что-то внутри подсказывало, ударяясь о грудную клетку, что этот вариант маловероятен. Стервятник меня ждал. Машина остановилась у старого особняка, который своим грозным и загадочным видом очень подходил его хозяину. Двухэтажный, громоздкий, тёмный и весь, снизу доверху, обвитый виноградной лозой, с которой уже местами опадали пожелтевшие листья. Я глубоко вздохнул, расплатился и выкатил из машины, поблагодарив пожилого таксиста за помощь в выезде. Благо, для таких, как я, уже создали все необходимые удобства. Я остался один. Звук скрипящих шин замолк за поворотом, и тишина, прерываемая лишь ветром, который касался листвы высоких деревьев, показалась эфемерной. Неправдоподобной. Такой, какой в жизни быть не должно в принципе. Такой, какой могла быть только у Большой Птицы в её огромном, но пустом без птенцов гнезде. Мне стало по-настоящему грустно. Каково ему, вожаку, одному теперь? Что он держит в себе, что чувствует? Я снова задавал вопросы и снова боялся ответов, которые уже были на поверхности — потянись, и вот они уже на ладони. Но я боялся тянуться. Кажется, во мне засела странная форма садомазохизма: желание узнавать, но нежелание знать правду. В своих недобрых размышлениях я проехал к крыльцу дома, но, поняв, что пять ступеней это слишком нереально, я решил объехать особняк с другой стороны. Перспектива явиться в гости с ног до головы в пыли и грязи меня откровенно не радовала, особенно учитывая тот факт, что Стервятник будет выглядеть прилично. «Интересно, как он сам-то по ним взбирается?» Ответ был дан незамедлительно. Едва я отъехал от крыльца, входная дверь распахнулась, и хозяин показался на свет. Стервятник не переставал меня удивлять — на этот раз он был одет в шутливую жилетку а-ля Табаки поверх синей футболки и светло-голубые джинсы, волосы же так и остались ниспадать блондинистым водопадом вниз, и это немного придавало уверенности в том, что перед собой я всё-таки вижу Птицу, а не кого-то, кто решил примерить его внешность на себе. — Ты приехал, — он вскинул свободной рукой и весьма ловко для хромого спустился вниз. — Не привык игнорировать приглашения от старых… — с языка чуть не слетело «друзей», но я вовремя осёкся, заметив вопрошающий взгляд Стервятника прямо перед собой. — Боевых товарищей. — Боевых товарищей… Интересное определение, Курильщик, — мне захотелось провалиться сквозь землю, а, ещё лучше, вообще исчезнуть с её лица. Кажется, возраст так и не сделал меня старше. Прискорбно. Стервятник же просто улыбнулся, пожав угловатыми плечами. — Ладно, не имеет значения — хорошо, что приехал. Поехали, — он мотнул головой, и ожерелье из маленьких ключиков на его шее весело звякнуло. Я автоматически перевёл взгляд на его пальцы. Кольца, те самые, которые он носил чуть ли не на каждом пальце, на этот раз оказались на месте. Я с облегчением выдохнул. Стервятник никуда не исчез. Это он, а не кто-то другой, очень на него похожий, медленно брёл впереди меня по каменной дорожке, в которую, то и дело, проваливались колёса коляски. Я коротко чертыхнулся. — Прости за неудобства, — не оборачиваясь, откликнулся он. — Осталось немного. Он не соврал: вход без ступеней, наверно считающийся чёрным, оказался в нескольких метрах. Стервятник распахнул дверь, пропустив меня вперёд и вежливо уточнив: — Может, тебе помочь? — я понял, о чём он говорил, уже въехав в дом. Я и правда выглядел так, будто только что приехал с вокзала. В одной руке зажат рюкзак, в другой же картина, заслоняющая обзор. И как я умудрился при всём при этом доехать, интересно? — Да, это тебе, — я протянул в его вытянутую руку полотно. Стервятник, оглядевшись по сторонам, но, по всей видимости, так и не придумав, куда её можно повесить здесь, заключил: — Над камином она будет хорошо смотреться. Спасибо, Курильщик, — в его голосе засверкала искренность, и я невольно улыбнулся в ответ. — Красивый дом. Подходит тебе, — чтобы не остаться в неловкости, которая кошкой пробежала между нами, я принялся рассматривать вокруг себя всё, что можно было рассмотреть. А зрелище на самом деле было впечатляющим. Стервятник не изменил себе, и его растения оказались первым, что бросилось в глаза. Почти джунгли, подумал я, присвистнув. Потом уже я узрел картины, чёрное пианино и старинное убранство вокруг. — После деда и бабки пришлось многое выкинуть, но полный ремонт сделать я так и не решился, — он шёл за мной следом и пояснял всё, что попадалось моему взору. Я только кивал. — Это кухня, тут ничего интересного и примечательного, здесь прихожая, едем дальше, тоже скучно. Вот гостиная тебе, Курильщик, должна понравиться. Я остановился в арке и едва не ахнул. Меня будто кольнуло чем-то острым под рёбра, будто что-то попыталось пролезть мне в душу и сжать её в тиски до боли. Я увидел Дом. Точнее, его часть, бережно перенесённую в другое место Стервятником. Не знаю, как я сразу не уловил аромат дурманящих разум благовоний, но теперь, въехав в комнату, он тут же сладким ядом наполнил лёгкие, и дышать стало значительно тяжелее. Только ли в этом было дело? Нет, конечно же, нет. Меня ослепило совсем другое. Комната эта служила живым напоминанием о том, что было там, и даже палатка со светильником в ней были не нужны, чтобы знающий понял, что это за место. Пламя камина заменяло светильник, расстеленное на полу, широкое цветастое одеяло заменяло палатку, а в остальном всё было так, как было. Склянки с каким-то странным пойлом, от которого уносило всех, кроме Стервятника, пепельница с набитыми доверху окурками, гитара и смутное ощущение витающей во всей этой фантасмагории страшной сказки. Я обернулся к Стервятнику и выдохнул: — Этого не может быть, Стервятник. Не может. — Но это есть. Устраивайся и будь, как дома, — Птица ушёл в неизвестном направлении, а я остался наедине с больными воспоминаниями и ностальгией. В груди щемило, и я не мог понять, как Птице удаётся жить с тем, чего больше нет и не будет. Я пытался изо всех сил, но так и не смог, лишь сделал хуже, разбередив в себе самом старую рану. И почему мне так… Не хотелось признавать, что было мне откровенно паршиво. Он вернулся с какой-то бутылкой в руках и двумя кружками, и я только сейчас понял, что происходит на самом деле, и что всё это время мне не давало покоя. Стервятник перестал быть Стервятником. Под его янтарным, но по-прежнему стылым взглядом я больше не чувствовал себя той самой падалью, которую хотят разорвать на куски. Мой страх, такой ощутимый и режущий внутренности вместе с костями в прошлом, остался где-то позади и перестал иметь какое-либо отношение ко мне вовсе. Он, Папа Птица, некогда пугающий и опасный, стал иным для меня, и, велика вероятность, что для других он так и остался тем, кем всегда был. Дело было во мне. — Эй, так и будешь там сидеть? — Птица вывел меня из паутины умозаключений, от которых сердце начало стучаться, словно взбесившееся дикое животное, готовое вот-вот разорвать грудь острыми когтями и выпрыгнуть наружу. Мне пришлось постараться, чтобы сделать вид, что всё-в-полном-порядке-Стервятник-уже-иду. Он странно на меня смотрел, но терпеливо ждал, пока я выйду из ступора. И мне пришлось выйти. — Нет, просто… просто вспомнилось всякое, — я махнул рукой, мол, неважно, и сполз вниз, но моё «неважно» Стервятник решительно проигнорировал и, усевшись поудобнее на одеяле, уставился на меня, видимо посчитав, что гипноз именно то, что мне сейчас жизненно необходимо. — И что же тебе вспомнилось? Поделись, Курильщик, мне интересно. У тебя же, надеюсь, есть время? Я сглотнул ком в горле, ощутив себя кроликом перед большой и опасной змеей. Всё-таки я поспешил со своими выводами насчёт Птицы: когда того требует ситуация, он определённо может стать хищником. И он стал. У меня не было иного выхода кроме прямолинейного ответа. Что-то подсказывало, что ложь он раскусит сразу, даже не напрягаясь. И пока он мешал свои невероятные коктейли, расстилая дорогу из едких, но приятных обонянию запахов, я, как заворожённый, следил за ним и пытался подобрать верные слова. — Да, есть. Много времени… Я вспомнил времена выпуска, но разве кто-то другой, живший там, вспомнил бы что-то другое? — Все бы вспомнили Дом, но у каждого свои воспоминания. Мои Птицы, прилетая сюда, вспоминают и весёлые истории, и грустные. А что вспоминаешь ты? Его слова прозвучали, как выстрел в упор, как хлопок мухобойки по стене. Я не понимал, зачем, но чувствовал, что мне не скрыться, не спрятаться и не отшутиться. Стервятник, насколько я успел его узнать, не был тем человеком — а человеком ли? — который признавал увиливания за чёткость. Конечно, если дело не касалось четвёртой, конечно, если дело не касалось его самого. Тысячу «за» в противовес моему «против». Я сдался без боя. Он, тем временем, уже протягивал какое-то забористое пойло, пить которое мне было элементарно страшно. Память бережно хранила те моменты, когда в его приветливой палатке со мной творилось что-то неладное. Ухмылка же на его лице означало одно: «Ты же не боишься, Курильщик, правда?». «Неправда, чёрт побери, неправда!» Но чашку пришлось взять. Холод рук Стервятника вызвал во мне температурный перепад. Я попытался свалить жар на огонь, полыхающий в камине. — Так что? — Я вспомнил палатку. И ту ночь. — Какую из? — тут же с неподдельным интересом отозвался Птица. — Их было две, если мне не изменяет память. Я устало прикрыл глаза и представил, что меня тут нет. Самообман оказался провальным: я не исчез никуда, лишь сильнее прижался спиной к старому, чуть потрепавшемуся от времени креслу и, не моргая, уставился на огонь. И слова в этот момент вылились сами собой. — Ты знаешь, о какой ночи я говорю, Стервятник, и у меня встречный вопрос: какого чёрта это было? Зачем? Я слышал, как отчаяние и обида выплескиваются на него, безмятежно сидящего передо мной и попивающего настойку. Чужая обида объяла его со всех сторон, но Птица, кажется, не обратил на неё ни малейшего внимания, лишь чиркнул зажигалкой и пустил облако сизого дыма вверх. Я, за неимением ничего, кроме вспыхнувшей на него злости, последовал примеру. На половине сигареты он, наконец, решил заговорить. — В тот момент у меня был иной выбор. Я не мог затащить тебя с собой. Моё терпение лопнуло, как мыльный пузырь, который долго сохранял свой нейтралитет против всех опасностей на свете. — Знаешь, может тебе покажется это странным, но я не понимаю тебя. Я никогда не понимал речи Табаки, никогда не понимал Слепого и даже сейчас, изредка общаясь со Сфинксом, я всё равно ничего не понимаю, поэтому, будь добр, или начни говорить прямо, или перестань говорить вовсе! В гостиной воцарилось гробовое молчание. Он изучающе меня рассматривал, будто разбирал на части, растаскивал на куски, точно падаль. Чувствовать себя настолько беспомощным мне приходилось крайне редко — даже проживание с Фазанами, а после в четвёртой, было куда проще, чем эта пытка без слов. Мне показалось, что длилась она вечность. Может, пару вечностей, чёрт его поймёшь, но внутри всё сжалось в ком. Ровно до того момента, пока он не отозвался с непривычной мягкостью в голосе: — Теперь ты готов. Самое время завершить обмен, — и с этими словами он своими пальцами-когтями снял с шеи подвеску с ключами и, рассыпав их на одеяле, взял в руки самый маленький и неказистый. Почти отмычка, если бы не пустой кружок для крепления на брелке. Я непонимающе наблюдал за этими нехитрыми махинациями, но на автомате протянул руку вперёд, когда Стервятник попросил это сделать. — Наш старый друг Шакал передал тебе кое-что, но, чтобы открыть дверь, тебе будет нужен проводник, — он помедлил с секунду в нерешительности, но всё же добавил, чуть наклонившись ко мне. Я ощутил его дыхание близко. Непозволительно близко. — Я могу им быть, если захочешь. Тебе решать. В своей нестандартной для моих воспоминаний одежде он показался мне видоизменившимся Табаки, вот только лицо другое, да и закоренелая печаль во взгляде была совершенно чуждой, и сама за себя говорила, что нет, друг, ты ошибаешься, это и есть Стервятник, самый что ни на есть он. Я не сразу заметил, как моя рука оказалась в плену его цепких пальцев, а ключ оказался зажат в ладони. Почему завертелся мир, словно цветной калейдоскоп? Почему я оказался в кроличьей норе, падая без остановки? Почему я потянулся к нему и, забыв о том, что говорил несколько минут назад, поцеловал? Мне не нужны были слова, чтобы ответить правильно — я дал ответ, простившись с рассудком без зазрения совести, едва Стервятник оказался ближе, чем стоило. Я провалился в бездну. Дверь. Огромная, но с маленькой замочной скважиной. Куда она ведёт? Не важно, не важно, это больше не важно. Нужно идти на трель птичьих заливистых голосов, нужно бежать на другую, Ту самую сторону, словить всех лягушек разом и выпустить в густую траву у раскидистого дуба. Да! Да! Быстрее! Только бы успеть! Я едва касаюсь двери, как тут же она распахивается. Свет! Глаза хочется зажмурить, но так нельзя, мне нужно видеть тайны, мне важно знать их. — Ну вот и ты, Курильщик! Мы думали, что ты уже и не придёшь, — Табаки улыбается, а моё сердце падает в пятки. Я смотрю на него и, наконец, понимаю всё. Всё, что он пытался сказать мне, всё, что не сказал, всё, что я не видел или не хотел видеть. — Табаки, ты… Я скучал, — я мальчишка, совсем мальчишка, и ещё могу ходить, ещё не было той страшной аварии, в которой погибла мать, и мои ноги еще функционируют. Здесь я такой, каким себя ощущаю. — Мы, как ни странно, тоже, — со мной говорит волк с прозрачными глазами, и в нём я узнаю Слепого. Он величественный — вожак! — идёт ко мне навстречу мягкой звериной поступью и скалится. Кажется, это всё-таки улыбка, а не желание разорвать меня в клочья. У Лорда длинные волосы и мягкая улыбка. Я чувствую, как изнутри меня разрывают рыдания, но вместо слёз удаётся лишь смеяться. Сквозь жгучую боль в груди я смеюсь, потому что они есть, и они говорили правду. — Лови, Курильщик. Все ответы, что ты хотел знать, теперь и твои, — Табаки выдувает на меня серебристый пепел, и я ускользаю в пропасть, читая Дом по строкам, слушая его шершавый на ощупь говор, ловя настенные рисунки ртом, словно воздух. Я понимаю всё. Прохожу каждый круг, вижу каждого знакомого и незнакомого жильца дома, слушаю сотни сказок одновременно, и плач разрывает мне глотку. Вместе с ответами в меня попадает их радость, смешки и шутки, слёзы и боль, и среди разношерстных эмоций я различаю знакомую. Это Стервятник. Но он не один. С ним рядом, припав лбом ко лбу, стоит его отражение и что-то тихо шепчет. Я замираю, теряюсь, пытаюсь ускользнуть сквозь стены, но остаюсь на месте, и лишь спустя мгновение понимаю, что они не видят и не слышат меня. Их тут двое, а я — призрак. Меня нет. Но сердце моё с каждым ударом всё сильнее ломает рёбра. От их боли я начинаю тонуть. — Рекс, послушай, ладно? Просто послушай, а там, поступай как знаешь. Помнишь, мы хотели лошадей, большой дом и виноградник? Скажи, помнишь? — Помню, — Большая Птица хлопает крыльями и, вздрагивая, накрывает ими спину брата. Чтобы удержать. — Тогда сделай это. За нас двоих. Я хочу этого больше всего на свете. Сделай это для меня, — Тень шелестит опавшими листьями, и во мне полыхает огонь. Прямо по центру груди. Невыносимо, господи. Стервятник же бьётся, точно загнанная в клетку птица, хватается за руки и шепчет: — Не могу уйти. Никуда без тебя, ни за что! Нет, Макс, нет… Нет… — Но я хочу, чтобы ты жил. Тебе же есть ради чего быть там — ты знаешь, — Макс прижимает брата к груди и гладит по волосам, таким же светлым, как и у него самого. Я рву на себе кожу: отчаяние нужно выкинуть за пределы, иначе я просто задохнусь. — Если нет, то мы уйдём на другой круг, но Рекс, пожалуйста, вернись туда, сними свой траур и живи за двоих. — Не смей! — крылья бьются оземь, пух летит, глаза Стервятника наливаются кровавой медью. — Я уже попробовал без тебя, и знаешь, каково это? Это пус-то-та! Ты посмотри только. И вот оно, сердце, которое я видел во сне. Разорванное, растрёпанное, кровоточащее, но всё ещё живое. Тень мягко улыбается осенним пасмурным днём, и где-то вдали начинается грибной дождь. — Затянется, Рекс, затянется. Ты знаешь, кто может помочь, просто отрицаешь. Стервятник смеётся, и на долю секунды мне становится легче. — И из-за него мне стоит уйти от тебя? Ты сейчас, чёрт возьми, серьёзно? — Да, — Макс бесплотной рукой указывает на грудь брата, сердце в которой начинает потихоньку срастаться кривым стежком, — раз оно откликается даже здесь. Последнее, что вижу: Птица закрывает рану крылом и, не сводя глаз с близнеца, беззвучно плачет. Дальше — тьма, и только на краю сознания идёт, заливаясь славным добрым смехом, грибной дождь. Что-то обожгло щёки, что-то прохладное коснулось лица, что-то заговорило мне скороговоркой. Я открыл глаза, сощурился от отблеска огня и, дёрнувшись всем телом, пришёл в себя окончательно. Прохладой оказалась рука Птицы, очертания которого приобрели ясность лишь после того, как я смог вытереть слёзы, не желавшие прекращать свой горький поток, то и дело заставляя меня быстро-быстро моргать. Я потянулся за стаканом и залпом осушил его. Горечь обожгла горло, но немного вернула к жизни. — Настойка из брусники с секретным ингредиентом. Освежает после долгого пути, — не к месту прошелестел он, откидываясь на спинку дивана. Одна подкуренная сигарета непонятным образом оказалась в моих пальцах, другая же замерла во рту у Стервятника. Молчание стало спасательным кругом и, накурившись вдоволь, огромными затяжками, достающими до лёгких, я хрипло смог произнести одну-единственную фразу: — Теперь я понимаю. Всё. И стены, выстроенные мной так неумело и глупо, упали разом. Я, как тот самый мальчишка из Изнанки, разрыдался в голос. Прикрывал рукой лицо и рыдал, а Стервятник, в отрицании мотнув головой и шумно вздохнув, переполз ко мне и подставил своё плечо. Я уткнулся в него, оплел рукой шею и выкидывал из себя всю боль, подцепленную там, пойманную нутром, и надеялся, что у меня получится выбраться. Когда-нибудь. — Только не говори, что Макс был не прав, и я вернулся зря, — осколок шёпота проник в меня, когда на дом опустились густые сумерки. Я с силой оторвал свою голову от плеча, замер в зрачках, где зыбучие пески расступились перед тьмой, и ответил: — Я благодарен тебе за это. — Благодари Табаки, это он у нас массовик-затейник и… Он не договорил, потому что я не хотел слушать. Я не мог. Мне нужно было вылечиться и, к счастью, Стервятник это понял сразу, едва я сжал его руку в своей и умоляюще поджал губы. Той пугающей и загадочной темноты больше не было. Я видел его глаза, янтарные и диковатые, так близко, что всё вокруг расплылось. Я целовал его, касался эльфийских сказочных волос ладонью и продолжал тонуть. Я больше не верил в то, что он — опасный хищник, но знал, что в нём живет удивительная большая птица, прикрывающая то, что ей дорого, огромными иссиня-чёрными крыльями. Я знал, потому что был прикрыт ими же. * Мы скурили две пачки сигарет, выпили дюжину разных настоек и под утро уснули. Большая Птица во сне выглядела на удивление умиротворенной. Стервятник остался. Плохие сны ушли. До меня, наконец-то, дошло.

***

— Время не течёт, как река, в которую нельзя войти дважды, — сказал Сфинкс. — Оно как расходящиеся по воде круги. Это не я сказал, это цитата. Он протянул искусственную руку в перчатке и указал на стрелку, воткнувшуюся в мишень. — И если уронить в эти расходящиеся круги, скажем, перо, как нарисовано здесь, от него ведь тоже пойдут круги? Маленькие, почти незаметные… но они пересекут большие… Сфинкс усмехнулся. Стервятник был тем, кто умел доносить простые истины даже до тех, кто понимать их упорно отказывался.