Lethargy

Болезнь наносила вред его организму уже некоторое время. Или это была не столько болезнь, сколько чувство. Однако это заставляло Шинью чувствовать себя странно, неестественно, и он был даже не в состоянии придумать для нее название. Это началось некоторое время назад. Вначале это было чье-то невидимое присутствие, давящее на него; он понял это только намного, намного позже. Как приемный ребенок, сражающийся за благосклонность семьи Хиираги, Шинье впервые стал известен весь спектр эмоций, которые он способен испытывать. По мере того, как его игра на выживание становилась все более и более кровавой, он просто потерялся в них, сдаваясь отчаянию, чувству вины, злости, обиды, печали и боли. Они преследовали его и днем и ночью, вгрызаясь в слабую детскую грудь грязными руками, карабкаясь в дыру в его сердце, ведь только там они и могли находиться. Поэтому, когда ситуация изменилась в первый раз, он был в недоумении от того, что он должен делать. Внезапно молодой Шинья понял, что можно было бы сражаться усерднее в своей внутренней борьбе против монстра, который намного опаснее урагана, чья сила не может уместиться в слова. Потому что как можно бороться с небытием? Когда летаргия впервые окутала его холодным тонким одеялом, Шинья едва перешел черту между детством и ранним подростковым возрастом. Он стал победителем; он обеспечил себе место, где угроза смерти не висит над головой в тихом шепоте. Но даже при этом он не чувствовал вкус победы. Шинья просто чувствовал себя очень уставшим. Усталость поселилась в его костях, подобно свинцу; тяжелое невидимое бремя, что было ни тягостным, ни легким. Это было просто состояние существования, в которое превратилась его жизнь, делая его податливым, как вода, заставляя онеметь его чувства и мысли. Почему он выиграл? Он действительно выиграл? Почему он был рожден жить вот так? Была ли это его вина? Было ли отсутствие вины обличением его будущего? Шинья лишь позволил себе чувствовать себя странно и нерешительно из-за ощущения, заставлявшего его цепенеть все больше и больше. Его улыбки были настолько же любезными, насколько поддельными, и его поведение было таким же, хотя сам он таким не являлся. Он больше не чувствовал себя живым, просто ходячий труп, человек, живущий в мечтах, двигающийся в постоянно меняющихся пейзажах. Он был ни грустен, ни зол, не осталось ничего из того, что он чувствовал раньше, когда задыхался от их силы, когда он должен был бороться с желанием отражать что-то на своей внешней стороне, потому что эти чувства могли разрушить мир, как и его самого. Но так он ощущал себя только в этом месте... И это расстраивало Шинью, заставляло его ходить подобно тени, которая существовала только ради своих глупых ощущений, и медленно ему казалось, что он забыл, что должен чувствовать себя как-то иначе. Что он мог чувствовать себя как-то иначе. И это пугало его, но в то же время и не волновало, потому что он поддался глубине вод, черных и неподвижных вокруг него, заглушающих его тревожные мысли. Потом он встретил Ее. И он подумал, что нашел повод растрясти неподвижность в своем теле, что он нашел волю с помощью Нее; для Нее. Она была причиной, по которой он существовал, не так ли? Но Она была беспощадной богиней, ее сладкие улыбки – только осколки битого стекла, что режут его надеющееся сердце, уничтожая бутон надежды прежде, чем он расцветет от ее решающих слов. Он не обвинял Ее, но большая часть его негодовала; это было вовсе не справедливо. В конце концов, после всего, что он пережил, не мог он получить хотя бы это? Но чувство угасло так же внезапно, как и появилось, и Шинья не думал об этом еще раз когда-нибудь снова, потому что летаргия засела в костях, найдя место в разбитой душе, смешавшись с серым цветом неопределенной тени.