Lethargy

Прошло уже много лет. Оцепенение все еще было при нем, но оно лишь продолжало изменяться, как будто пыталось дать Шинье проснуться так скоро, как только он получит слишком много комфортных ощущений. В некотором смысле это было все то же, но кардинально меняющееся каждый раз, будоража Шинью новым осознанием ничтожности, что причиняло дискомфорт и горечь оттого, что он покинул мир грез. Так же было и сейчас, летаргия ощущалась где-то в глубине его сознания. Этого было недостаточно, чтобы заставить его хотеть сделать что-то с этим, но этого хватало, чтобы заставить его не желать делать что-либо еще вообще. Поэтому он жил в рутине своей тупиковой и равнодушной жизни, едва замечая порой редкую рябь некоторых событий, прошедших по глади океана его сердца, ведь иногда этого достаточно, чтобы натянуть струны, что напевают его различные эмоции. Все, чего у него не было до сих пор, вызывало столько удивления в Шинье. Радость, чрезмерная печаль, энергичность, желание, гнев. Он был жив, но он знал, что он не живет, он просто существовал и был доволен этим. Когда зоркие глаза его семьи не видели его, он позволял себе поддаться неподвижности, объятый нечувствительностью, упрочняющей кости, и позволяя себе думать, но не чувствовать вообще. Он не причитал впустую и чувствовал себя более довольным, любуясь миром издалека, с горько-сладкой улыбкой, едва трогающей его губы, чувствуя меланхолию из-за того, чего он никогда не знал. Именно тогда он очнулся от своего сна во второй раз, к своему неудовольствию. Проблема Шиньи была в том, что он вырос, не довольствуясь чувствами; это не было по какой-то определенной причине из-за того, что это было выгодно с его позиции или потому, что поток эмоций, которые он способен был ощущать, могли убить его своей силой. Нет, это было просто потому, что было, и если он и был недоволен, то все равно чувствовал себя комфортно. Он ни любил, ни не любил свое текущее положение; он просто существовал таким образом, невозмутимый, бесчувственный, и это не беспокоило его вообще. Так было проще, менее сложно, и он не думал над тем, что может чувствовать что-то получше. Тем, что он ненавидел, были ряби. Неожиданности, создающие волны в его голове, пятна цвета ярости разрушали его серый пейзаж. И это именно то, что Он сделал. Глен был самым раздражающим и самым неприятным человеком, которого Шинья когда-либо встречал в своей жизни, а ведь он жил с Хиираги Курето к этому моменту. Он не знает как и почему, но как только он вошел в класс и прошелся взглядом по тому мальчишке, что-то горячее зашевелилось в его душе, чувство настолько неожиданное после нескольких лет мягкой пустоты, что он почти ощущал, как оно сжигает его заживо. Это сделало его любопытным, это заставило его злиться, и еще хуже – это заставило его в какой-то мере заботиться о своих чувствах. Он обвинил в этом то, что хотел выжить и был опасен. Он обвинил в этом то, что так и не оправился после отказа Махиру, его гордость не позволяла ему этого, смешиваясь с ненавистью к жизни, приравненной к существованию благодаря ней, пока ей было наплевать на него. Он пытался сказать себе, что это потому, что Глен был врагом. Правда заключалась в том, что Шинья просто чертовски ненавидел эти пылкие взгляды глаз Глена. И это наполнило его ядовитой нелюбовью, что почти превратилась в сладкий яд, потому что как он вообще посмел прийти и заставить его чувствовать подобное? Он не понимал и ненавидел его, как иногда ненавидит свой серый мир; когда он встретился глазами со злым взглядом Глена, то мир обратился во что-то светлое и яркое, что ослепило его, и он снова очнулся ото сна. И каждый раз с новым пробуждением приходили и такие вещи, как жалость к самому себе, вялое чувство печали из-за своего состояния и даже ненависть к судьбе, миру и самому себе. И Шинья ненавидел это так же, как ненавидел Ичиносе Глена, который по какой-то причине так на него влиял. Он ненавидел ряби, которые делали его настолько истощенным, что после этого он лишь хотел свалиться кучей костей и больше не подниматься. А все потому, что сейчас он осознал тот груз, который нес на протяжении стольких лет. И это было несправедливо.