Гроза имеет свойство

      Здоров, или нет? Здоров. Нет, иначе не может быть.       Он ведь идеально всё помнил. Нет, то есть, помнил до последней крупинки. Ну, были такие провалы в памяти, как и у обычных людей. Допустим, он не помнил, что ел на завтрак неделю назад, с кем переписывался в январе. Были и странные разрывы, например, он совершенно не мог вспомнить о том, кто его засадил сюда, в это место. Ведь в голове спокойно всплывала картинка: он сидит в своей квартире, вполне дорогой и с хорошим ремонтом, а теперь этого не было. Мрачные больничные стены и полное неведение.       В голове возникали сюжеты, которые поражали и самого Юру своей ужасностью. Помните книгу «Голова профессора Доуэля?» Ну, тот фрагмент с больницей, в которой за деньги совершенно нормального человека могли превратить в безумца. Так вот, эти мысли заставляли каждый раз сжиматься, морщить нос и зарываться с головой в одеяло. После даже одного дня одиночества появилось ощущение, что он сходит с ума. Или он не один? Ну, конечно же, нет, ведь за стенами его палаты была жизнь. Он слышал крики по ночам, слышал, как в коридоре переговаривались врачи и санитары.       Но дверь скрипнула. Такой протяжный скрип несмазанных петель, а за ней мужчина лет тридцати в белом халате, но без каких-либо громоздких планшетов, как у врачей. Усталый взгляд карих глаз задержался на больном, мужчина широко открыл глаза, немного отклонив голову назад, совсем чуть-чуть, но через секунду он взял себя в руки, возвращая своему лицу такое же бесстрастное выражение. Он молча подошёл к тумбочке возле кровати, Хованский же ожидал какого-либо объяснения, но незнакомец, похоже, собирался уйти молча. — Стой, — голос прозвучал хрипло, невнятно, Юра даже хотел повторить, но санитар повернулся даже не смотря на это, держа в руках какую-то тарелку (Хован точно помнил, что не ел, но откуда тарелка?). — Чего тебе надо? — карие глаза бесстрастно бегали по пациенту, иногда мужчина сглатывал, дёргая уголками губ в нетерпении и отводя в сторону глаза. — Ты объяснишь мне, кто ты, блять, такой? — Глупейший вопрос, — сейчас он был похож на Сквидварда из Спанч Боба, но это заметил только Юра, не выдерживая и улыбнувшись, — если на мне форма врача, то я либо врач, либо санитар, медбрат. Но так как на мне нет никаких опознавательных знаков, то я как раз-таки отношусь к последней категории, — он хотел выйти, но его остановили опять, более нагло. — Стой, — уже более твёрдо сказал Юра, его начинало выводить такое отношение. Словно его пыталась отшить баба, чёрт возьми. А ведь дело было серьёзным… Но картавый этого не понимал, упрямо корчил из себя занятого человека. — Что ещё? Говори быстрее, у меня много работы. — Как тебя зовут? — А теперь ты скажешь, что где-то видел меня, да? — почти с улыбкой, только какой-то слабой и кривой спросил Дмитрий, наклонив голову набок. — Ну, ващет так и есть, но... — Вот и вспоминай сам, — буркнул Ларин, разворачиваясь и быстро закрывая за собой дверь, сжимая зубы от злости.       Нет, недавно его размазали по стенке на версусе, а тут этот враг всея логопедов (сам Дмитрий свою картавость считал не такой уж и выделяющейся) загремел сюда. И вёл себя так, словно ничего и не было. Он хотел наладить с ним отношения? Что за бред? Дима был почти на все сто процентов уверен в том, что это какой-то новый проект, что Хован заплатил врачам, как-то разузнал про место, где работает видеоблоггер. А ведь всё так хорошо начиналось, никто даже не мог помыслить о том, что Дмитрий Ларин будет работать в какой-то больнице для психически нездоровых, да ещё и санитаром (становиться кем-то повыше не было ни времени, ни желания). Хованскому, несмотря на правдивость и честность его глаз верить нельзя было, Ларин успел в этом убедиться раз сто. Да и будешь ли доверять своему врагу номер один?       Тусклый свет плохо освещал коридоры, мрачное, худое лицо было даже по-своему красивым в этом мёртвом свете, но Диме было всё равно на то, как на него смотрели врачи и другой медперсонал женского пола. Он потерял интерес к ним в первый же рабочий день, когда увидел, как они курили, громко смеясь и о чём-то рассуждая. Вот только рассуждения не сводились ни к чему. Феминистки борются за равноправие, анархисты за свободу, либералы за право выбора. Может, это не очень корректные заявления, но в целом всё было так, каждый человек загонял себя в какие-то рамки. Ларин, допустим, считал себя хорошим манипулятором и даже творческим человеком, а они… Были такими же ко всему безразличными, как и пациенты этой больницы. Скучными, серыми.       Дмитрий воротил нос ото всех в этом царстве безумия, но и здесь нашёл себе увлечение. Повторюсь, различные манипуляции над людьми были его хобби. Не зря ведь Ларин какое-то время увлекался нейробиологией, при этом неплохо залез в психологию, изучая чувства и эмоции людей вдоль и поперёк. Он думал, что знает буквально все их переживания, каждую связь в цепочке чужих мыслей и действий, как какой-нибудь мистический экстрасенс.       Под вечер началась гроза, Ларина, как и других работников больницы, не отпустили, они были вынуждены сидеть в коридорах (там было не так душно, часто гуляли сквозняки и было сыро) и обмахиваться историями болезней, старыми газетами, бахилами, бирками, да чем угодно, главное — разогнать духоту и тяжесть, которая образовалась во время грозы. Врачи и санитары часто подскакивали от криков больных, бегая по палатам и стараясь успокоить безумцев. Те лезли на стены, кто-то плакал, кто-то дрался. Всё было как всегда, Дима даже не вздрагивал, когда кто-то из больных бил двери, от чего по коридору разносился жуткий скрежещущий звук.       Именно во время самого пика грозы видеоблоггер поднялся с места, немного прикрыв глаза и идя в полумраке коридора, наслаждаясь его странной, но притягивающей, будоражащей и леденящей кровь красотой. Он шёл в определённую палату, к человеку, которого знал очень давно. Но он был уверен, что через тридцать минут они уже никогда не поговорят более. Даже засёк время.       У него 1800 секунд.